II.

На копях Жан-Бар Катерина работала уже с час, откатывая тележки с углем. Пот лил с неё ручьями, и она приостановилась, чтобы обтереть лицо.

Шаваль, выламывавший уголь вместе с товарищами, в глубине галереи, удивился, не слыша более шума колес тележки. Лампы горели очень дурно и летавшая в воздухе угольная пыль мешала видеть что-либо вдали.

— Что там такое? — закричал он.

Когда Катерина отвечала, что она наверное скоро растает совсем от жары и что сердце у неё готово разорваться, он гневно крикнул ей: — Дура, сними рубашку!

Работа шла на глубине семисот восьми метров, в северной части копей, в первой галерее пласта Дезире, отстоявшей на три километра от отделение нагрузки. Когда заходила речь об этой части копей Жан-Бар, то местные углекопы бледнели и понижали голос, как будто разговор касался самого ада, или же, всего чаще, ограничивались одним только молчаливым покачиванием головы, очевидно, не чувствуя никакого желания говорить об этой бездне, наполненной раскаленными углями. Чем дальше к северу подвигались галереи, тем больше приближались они к Тартаре и глубже врезывались в это подземное пожарище, обжигавшее камни наземной поверхности. На разработываемых в данное время участках средняя температура была в сорок пять градусов. Люди работали как раз в этой проклятой местности, в самой середине того, изрыгавшого серу и удушливые испарения, пламени, которое смелые прохожие видели в разселинах, изрезывавших почву.

Катерина, уже снявшая с себя куртку, несколько секунд колебалась и, наконец, сняла и панталоны. С обнаженными руками и ногами, в одной рубашке, стянутой, как блуза, веревкою по талии, девушка снова принялась за работу.

— Теперь дело пойдет лучше! — громко сказала она.

Кроме удушливого жара, ее мучил еще страх. Работая в этой галерее уже пять дней, Катерина вспоминала слышанные ею в детстве истории об этих откатчицах давно прошедшого времени, жарившихся в Тартаре, под землею, в наказание за такие грехи, о которых люди боятся даже и говорить. Конечно, она теперь уже не маленькая девочка и не верит подобным глупостям, однако, что с нею было бы, если бы вдруг из стены вышла женщина, вся красная, как раскаленная печь, и с глазами, похожими на горящие уголья?.. От этой мысли ей стало, вилось еще жарче, и пот лил с неё еще обильнее.

Откатив тележку с углем на восемьдесят метров от разработываемого участка, Катерина передавала ее другой откатчице, которая откатывала груз еще далее, тоже на разстояние восьмидесяти метров, до подошвы наклонного хода. Здесь тележка передавалась уже приемщику, который отправлял ее, вместе с углем, доставленным из верхних галерей, прямо в отделение нагрузки.

— Однако, ты удобно устроилась! — сказала эта откатчица, худощавая тридцатилетняя вдова, увидев Катерину в одной рубашке. — я не могу этого сделать: мальчишки-приемщики замучать меня своими глупыми приставаньями.

— Ах, мне наплевать на мужчин! — отвечала молодая девушка. — Я совсем измучилась!

Она отправилась назад, катя пустую тележку. Помимо соседства с подземным огнем Тартаре, была еще другая причина, вследствие которой в этой галерее стояла такая нестерпимая жара. Рядом с этой галереей шла заброшенная, тоже очень глубокая, галерея копей Гастон-Мари, в которой десять лет назад произошел взрыв рудничного газа, воспламенивший пласт угля. Пласт этот горел и до сих пор. От галереи, в которой работала Катерина, он отделялся одной только стеной, сбитой из глины и с трудом поддерживаемой. За этой стеною уже десять лет длился пожар, питавшийся каким-то ни для кого незаметным притоком воздуха, и раскалял глиняную стену, как раскаливаются кирпичи печи, до такой степени, что проходить мимо неё надо было с величайшею осторожностью, чтобы не обжечься. Вдоль этой-то глиняной стены, на протяжении более ста метров, и производилась откатка тележек с углем в температуре, доходившей до шестидесяти градусов.

Сделав еще два конца, Катерина снова задохнулась. К счастию, галерея была просторная и удобная, так как пласт Дезире был один из самых толстых пластов в этой части копей. Толщина его доходила почти до двух метров и забойщики могли работать стоя. Однако, они предпочли бы лучше работать, лежа на боку, со свернутой на сторону шеей, лишь бы только было хоть немного попрохладнее.

— Ну, что ты, заснула? — закричал Шаваль, когда прекратился стук колес. — Вот навязал себе на шею такую клячу! Подберешь ли ты уголь и отвезешь ли его наконец?

Катерина стояла внизу разрабатываемого хода, опершись на лопату, и, казалось, не слышала окрика Шаваля. Вся охваченная тяжелым недомоганием, она безсмысленным взглядом смотрела на забойщиков. При красноватом свете ламп Катерина едва различала рабочих, совершенно голых, словно какия-нибудь животные, но до того черных, до того перепачканных потом и углем, что их нагота нисколько не стесняла девушки. В полумраке видно было, что там шла работа, неясная, неопределенная, напоминавшая какую-то сцену в аду: мелькали выгибавшиеся, как у обезьян, хребты, виднелись как будто опаленные напрягавшияся руки и ноги, слышался шум глухих ударов, раздавались стенания. Вероятно, Катерину было лучше видно: забойщики оставили работу и принялись отпускать шуточки по поводу того, что девушка сняла панталоны.

— Эй, смотри, не схвати насморка!

— Да у неё как есть настоящие ноги!

— О, надо еще посмотреть! Подними повыше рубашку, еще повыше!

Шаваль, нисколько ни сердясь на эти шутки, напал на Катерину.

— Примешься ли ты за работу, чорт возьми!.. Она готова стоять тут до завтра и слушать!

Катерина с трудом наполнила тележку углем и покатила ее. Галерея была так широка, что было невозможно упираться ногами в деревянные брусья, поддерживавшие стены, и голые ноги девушки скользили по рельсам, тщетно отыскивая хоть какую-нибудь опору. Она медленно катила тележку, вытянув руки и согнув спину. Мучения от нестерпимой жары снова начались, лишь только она добралась до главной стены, и пот полил со всего тела девушки крупными каплями, как льет дождь в грозу. Пройдя едва только треть пути, она вся смокла, ослепла и покрылась, как и забойщики, черной грязью. Узкая рубашка, смоченная точно чернилами, прилипала к телу девушки, поднималась от движения бедер все выше и выше и до того связала ее, что она снова должна была остановиться.

Что это с нею делается сегодня? Никогда она не чувствовала себя до такой степени нехорошо. Кажется, что кости её сделаны из ваты. Это, должно быть, от дурного воздуха, тем более, что эта глубокая, отдаленная галерея совсем не проветривается. Не говоря уже о рудничном газе, которого здесь выходить так много из трещин, прямо в носы забойщиков, что на него не обращают и внимания, людям приходится дышать в этой галлерее всевозможными газами, вырывающимися из угольного пласта с легким шумом, похожим на шум источника, и до такой степени наполняющими иногда воздух, что лампы отказываются гореть и гаснуть. Она, Катерина, слишком хорошо знакома с этим дурным воздухом, воздухом смерти, как говорят углекопы, и знает, что внизу газы тяжелее и люди задыхаются от них, а вверху легче и иногда вспыхивают и молнией пробегают из конца в конец галереи. С детства она столько дышала этим дурным воздухом, что не может теперь не удивляться, почему это сегодня так трудно переносить его, отчего у неё так страшно шумит в ушах и так жжет горло. По всей вероятности, ее довела до такого изнеможения эта нестерпимая жара.

Катерина выбилась из сил и почувствовала непреодолимую потребность снять и рубашку, складки которой точно жгли и резали её тело. Эти муки становились просто невыносимыми. Однако же, девушка все еще колебалась и уже опять согнула было спину, чтобы катить тележку дальше, но тотчас принуждена была снова выпрямиться. Тогда, решив, что можно будет одеться на возвратном пути, она быстро сорвала с себя веревку, рубашку, готова была сорвать даже вожу. Теперь, совершенно нагая, жалкая, похожая на нищую, побиравшуюся по грязным дорогам, она снова принялась за работу и потащилась на четвереньках, вся в поту и грязи до самого брюха, словно кляча, запряженная в фиакр.

Но вдруг девушку охватило полное отчаяние: ведь ей не сделалось нисколько легче. Что же еще снять с себя?.. Шум в ушах оглушал ее, виски сдавило, как в тисках, и она упала, наконец, на колени. Ей показалось, что лампа, стоявшая на тележке с углем, гаснет. Мысль о том, что надо прибавить огня, преобладала над всеми, мешавшимися в голове девушки, мыслями; два раза она хотела осмотреть лампу, и оба раза, как только брала ее и ставила перед собою на землю, огонь начинал бледнеть, точно будто и ему нечем было дышать. Вдруг он угас совсем. Тогда все словно покатилось в глубину мрака, точно жернов завертелся в голове девушки, сердце её перестало биться, она упала навзничь и лежала на земле, неподвижная, задыхавшаяся.

— Кажется она опять ничего не делает! — заворчал Шаваль.

Он оставил работу и прислушался: действительно, не было слышно шума колес тележки.

— Эй, Катерина, проклятая гадина!..

Голос его пропадал вдали, в темной галерее, откуда не доносилось в ответ ни малейшого звука.

— Ты хочешь, чтобы я подогнал тебя!

И опять ни звука, опять все то же мертвое молчание в ответь. Взбешенный, он так быстро побежал по галерее, что чуть не наступил на Катерину, лежавшую поперек рельсов. Шаваль остановился с разинутым ртом и смотрел на нее. Что такое с нею? Неужели она притворяется? Когда откатчицам захочется отдохнуть, они частенько проделывают такие штуки. Но его лампа, которую он опустил вниз, чтобы посмотреть в лицо Катерины, чуть было не погасла. Шаваль поднял лампу вверх, потом снова опустил вниз и тогда понял все: девушка задохнулась от недостатка воздуха. Все бешенство забойщика разом прошло; теперь он видел перед собою только погибавшого товарища и думал лишь о том, что надо ему помочь. Крикнув, чтобы ему принесли его платье, он схватил безчувственную девушку и приподнял ее, как можно выше. Затем, когда ему набросили на плечи их одежды, он побежал бегом, поддерживая одною рукою Катерину, а в другой держа обе лампы. Глубокие галереи шли во все стороны, и он бежал то вправо, то влево, отыскивая единственное спасение для Катерины — свежого воздуха, приносимого сюда вентилятором сверху, с обледеневшей равнины. Наконец, легкий шум источника, просачивавшагося сквозь камни, заставил Шаваля приостановиться на перекрестке большой галереи, по которой некогда производилась доставка угля къшахте. В этой галерее было так много чистого холодного воздуха, что он носился по ней настоящим ураганом. Шаваль, дрожа от охватившого его холода, присел на землю, прислонившись к деревянным брусьям, укреплявшим стены. Девушка попрежнему лежала у него на руках, в глубоком обмороке и с закрытыми глазами.

— Ну, Катерина, перестань шутить!.. Придержись хоть немножко, покуда я намочу водою эту тряпку!

Его приводила в ужас эта мертвая неподвижность. Он смочил водою из источника рубашку девушки и обтер её лицо. Она казалась совсем мертвой, навеки погребенной в этой подземной глубине; но потом легкая дрожь пробежала по её груди, по всему худенькому, жалкому телу, не совсем еще сформировавшемуся, но уже износившемуся прежде времени. Она открыла глаза и прошептала:

— Мне холодно.

— Ага, мне это больше нравится! — вскричал Шаваль с облегченным сердцем.

Он принялся одевать ее: надел на нее рубашку, но, когда дошла очередь до панталон, то дело не обошлось без ругательств с его стороны, так как Катерина все еще была настолько слаба, что не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Девушка казалась какою-то ошеломленною. Некоторое время она не могла понять, где это они находятся и почему она раздета. Но потом ей все вспомнилось, и она страшно переконфузилась. И как это она решилась снять с себя решительно все! И неужели ее видел кто-нибудь в таком виде, неприкрытую даже хоть какой-нибудь тряпкой?.. Шаваль подшучивал над нею, выдумывал целые истории, разсказывал, что он нес ее мимо всех товарищей, выстроившихся в ряд. И что за фантазия послушаться его совета и раздеться до нага! Однако, потом он заверил ее честным словом, что товарищи не успели даже и взглянуть на нее, до того шибко бежал он с нею на руках по галерее.

— Я совсем окоченел от холода! — сказал он, одеваясь в свою очередь.

Никогда она не видела его таким добрым и милым: обыкновенно, после одного ласкового слова, она немедленно слышала от него два самых гадких. Как хорошо было бы жить всегда так дружно! Ослабев от страшной усталости, она разнежилась и прошептала, улыбаясь: — Поцелуй меня.

Он поцеловал и прилег около неё, выжидая, пока она будет в состоянии встать и идти.

— Видишь ли, — продолжала Катерина, — ты был не прав, когда бранил меня, что я ленюсь. Я, право, не могла больше работать. Там, где вы работаете, все-таки еще не так жарко, но если бы ты знал, как жаримся мы в этой галерее, по которой возим тележки!

— Конечно, — отвечал он, — под деревьями было бы гораздо лучше… Я предчувствовал, что тебе будет очень тяжело работать в этом участке, моя бедняжка.

Она была так тронута его уступчивостью, что постаралась приободриться.

— О, это случилось просто от того, что мне немного нездоровилось! Конечно, я привыкну и к жаре: к тому же и воздух сегодня был очень нехорош… Но ты сейчас увидишь, гадина я или нет. Когда надо работать, то человек работает, не так ли? Я скорее умру, чем брошу работу.

Наступило молчание. Он обнял ее за талию и прижал к груди, чтобы она, еще слабая, не упала и не ушиблась. Катерина, хотя уже и была в силах снова приняться за работу, совсем забылась от этой ласки Шаваля.

— Только, — продолжала она почти шепотом, — я бы хотела, чтобы ты был немного по добрее ко мне… Как хорошо, когда хоть немного любишь друг друга!

Она тихо заплакала.

— Но ведь я люблю тебя! — вскричал он. — Иначе, зачем же я взял бы тебя!

Она тихо покачала в ответ головою. Часто мужчины берут женщин просто только для того, чтобы иметь их около себя, и вовсе не заботятся о том, счастливы ли они. Слезы её полились сильнее. Катерина с тоскою думала теперь о том, как хороша была бы её жизнь, если бы она отдала свою любовь тому, другому человеку, который всегда обнимал бы ее так нежно, как обнимает теперь Шаваль. Другой человек! И неясный образ этого другого человека пронесся в её разстроенном воображении. Но об этом нечего больше и думать; у неё теперь только одно желание — прожить всю жизнь с Шавалем, лишь бы только он не так грубо обращался с нею.

— Если любишь, — сказала она, — то постарайся хоть от времени до времени быть поласковее со мною…

Рыдание прервали её слова; Шаваль опять поцеловал ее.

— Ну, не глупа ли ты!.. Я тебе клянусь, что буду ласков! Право, ведь я не злее других!

Она смотрела на него, улыбаясь сквозь слезы. Может быть, он и прав, что-то мало встречается счастливых женщин. Хотя Катерина плохо верила клятве своего возлюбленного, по, видя его таким ласковым, она вся отдалась счастию минуты. Боже мой, если бы это счастие могло продлиться!.. Оба почувствовали себя снова влюбленными друг в друга и сидели, крепко обнявшись, как вдруг раздавшиеся вблизи шаги заставили их встать. Три товарища, видевшие, как Шаваль уносил лишившуюся чувств Катерину, пришли теперь узнать, что с ними сделалось.

Все отправились вместе. Так как было уже около десяти часов, то рабочие расположились позавтракать в прохладном уголку, разсчитывая потом не только согреться, но и взмокнуть за работой. Они уже доедали двойные тартинки и намеревались запить их глотком кофе из своих бутылок, как вдруг донесшийся из отдаленных галерей шум встревожил рабочих. Что такое? Не случилось ли несчастия? Они встали и бросились бежать. Навстречу им каждую минуту попадались забойщики, откатчицы, мальчишки; никто ничего не знал, но все кричали, должно быть случилось какое-нибудь страшное несчастие. Мало-помалу ужас овладел всеми. Обезуевшие от страха люди выбегали из всех галерей; огоньки ламп, безпорядочно мелькая, блестели во мраке непрерывной движущейся линией… Где случилось несчастие? Отчего никто не сообщает им об этом?

Вдруг проходивший мимо надсмотрщик крикнул:

— Канаты рубят! Канаты рубят!..

Тогда людьми овладела паника, и они бежали, как безумные, по темным галереям, совсем теряя головы. Зачем рубят канаты и кто их рубит, когда почти все мужчины здесь, под землею? Это казалось чудовищным.

Пробежал другой надсмотрщик.

— Углекопы Монсу рубят канаты! Выбирайтесь все наверх! — кричал он, не останавливаясь, и громкий крик его мало-по-малу затих вдали.

Тогда Шаваль тотчас понял, в чем дело, и резким движением остановил бежавшую Катерину. У него словно отнялись ноги при одной только мысли, что, выйдя наверх, он встретится лицом к лицу с углекопами Монсу. Так она пришла, эта шайка, её не разогнали жандармы, как ему думалось одно время! Сначала он хотел было возвратиться назад и подняться наверх через шахту копей Гастон-Мари, но потом вспомнил, что там давно уже не действовали ни подъемные ящики, ни машина. Стоя в нерешимости на месте и стараясь скрыть свой страх, он ругался, повторяя, что глупо бежать, сломя голову. Может быть, до того и не дойдут, чтобы оставить их всех под землею!

Снова раздался голос надсмотрщика, слышавшийся все ближе и ближе.

— Выбирайтесь все наверх! Бегите к лестницам! Бегите к лестницам!..

Шаваль невольно последовал за товарищами; теперь его охватила внезапная паника, и он толкал Катерину вперед, крича, что может же она бежать пошибче, или ей хочется, чтобы они остались одни под землею и умерли с голода, так как эти разбойники из Монсу способны переломать и лестницы, не дожидаясь, покуда весь народ поднимется наверх. Это гнусное предположение услышали другие, и люди окончательно потеряли головы и бежали теперь, как безумные, по галереям, толкая друг друга, заботясь только о том, как бы попасть прежде других на лестницы. Мужчины кричали, что и лестницы уже сломаны и что теперь ни один человек не выйдет из под земли. Когда, наконец, рабочие начали толпами выбегать из галерей в отделение нагрузки, там произошла страшная давка: люди бросались к шахте и давили друг друга в узких дверях, ведущих в тот ход, в котором были устроены лестницы. Старый конюх, благоразумно поспешивший отвести лошадей в конюшню, смотрел на рабочих с видом презрительного равнодушия: он привык проводить ночи в подземных галереях и был вполне уверен, что его во всяком случае как-нибудь да вытащат на свет Божий.

— Чорт возьми, или же впереди меня! — кричал Шаваль Катерине. — По крайней мере, я поддержу тебя, если ты упадешь.

Ошеломленная и задохнувшаяся от этого быстрого, продолжительного бега, снова вся покрытая потом, Катерина почти безсознательно следовала за бежавшею толпою. Шаваль так сильно дернул ее за руку, что едва не переломил ей кости. Девушка застонала, и слезы хлынули у неё из глаз. Как скоро забыл он свою клятву!.. Никогда, никогда не будет она счастлива.

— Иди же! — хрипел он.

Но ей стало страшно; если она будет подниматься по лестницам впереди его, то ей придется вытерпеть от него не мало пинков и толчков. Она невольно отступила назад, и в это время нахлынувшая волна обезумевших товарищей отбросила и ее и Шаваля в сторону. Вода, просачивавшаяся сквозь обшивку шахты, падала крупными каплями; досчатая настилка, прикрывавшая илистую водосточную яму, глубиною в десять метров, дрожала под тяжестью безпорядочно толпившихся на ней людей. Два года назад здесь случилось несчастие: лопнул канат, подъемный ящик упал в глубину этой водосточной ямы, и два человека утонули в ней. Теперь рабочие вспомнили об этом случае и невольно подумали, что если они будут так толпиться на досках, то, пожалуй, все останутся в илистой яме.

— Проклятая, упрямая голова! — кричал Шаваль. — Так умирай же здесь, по крайней мере, я избавлюсь от тебя!

Он начал подниматься по лестнице; Катерина последовала за ним.

Со дна шахты и до земной поверхности было сто две лестницы, около семи метров длины каждая. Они разделялись одна от другой поддерживавшими их узенькими площадками, занимавшими всю ширину хода. В каждой площадке было прорезано четыреугольное отверстие, настолько узкое, что в него с трудом могли пролезть плечи. Этот ход представлял как бы плоскую, в семьсот метров вышины, трубу, проходившую между обшивкою шахты и тем ходом, по которому двигались подъемные ящики, — трубу сырую, черную и безконечную, с почти отвесными лестницами, тянувшимися, одна за другою, правильными этажами. Крепкому, здоровому человеку надо было минут двадцать пять, чтобы подняться по этой гигантской трубе. Впрочем, по лестницам приходилось ходить очень редко, только в каких-нибудь особенных случаях.

Сначала Катерина поднималась очень смело. Её босые ноги, привыкшия к острому мелкому углю, покрывавшему подземные галереи, нисколько не страдали от ходьбы по этим четырехугольным ступенькам, обитым, ради предохранения их от гнилости, железом. Её руки, огрубелые от работы, цепко держались за слишком толстые для них закраины лестниц. Ее даже занимало и отвлекало от невеселых мыслей оригинальное восхождение по лестницам этой длинной вереницы людей, из которых на каждой лестнице помещались только по три человека, так что, когда голова этой вереницы покажется на земной поверхности, хвост её будет находиться внизу, на досках, прикрывающих водосточную яму. Но люди не скоро еще увидят дневной свет: те, что идут впереди всех, прошли всего треть пути. Никто не говорил ни слова, и слышался только глухой шум шагов; огоньки ламп, точно движущияся звезды, наполняли все пространство, сверху до низу, вытянувшись в одну линию, которая становилась все длиннее и длиннее.

Катерина услышала, что поднимавшийся позади её подросток-рабочий считал лестницы, и ей пришло в голову последоват его примеру. Они поднялись уже на пятнадцать лестниц и дошли до второго этажа копей. В это самое время Катерина задела за ноги Шаваля. Он начал ругаться: неужели она не может быть осторожнее?.. Затем мало по малу вся вереница поднимавшихся людей принуждена была остановиться. «Что такое? Что случилось?» с ужасом спрашивали все друг друга. Чем больше приближались люди к выходу на дневной свет, тем тревожнее думали они о том, что ожидает их впереди, наверху этого безконечного хода. Кто то сказал, что придется спускаться вниз, так как дальше лестницы сломаны. Все опасались чего-нибудь подобного, и все сердца болезненно сжались. До затем начало переходить из уст в уста другое объяснение остановки, заключавшееся в том, что какой-то забойщик поскользнулся и упал с лестницы. Однако, никто не знал ничего верного. Трудно было что-нибудь разслышать в общем крике: «Что же, разве здесь останутся ночевать?» Наконец, так и не узнав ничего определенного, люди снова двинулись и, попрежнему, медленно и с трудом полезли вверх. Слышалось только трение плеч о стены узкого хода и виднелись как бы пляшущие огоньки ламп.

На тридцать второй лестнице, когда дошли до третьего этажа копей, Катерина почувствовала, что её руки и ноги онемели. Сначала она чувствовала только легкое покалывание в коже, а потом и ноги и руки её перестали ощущать прикосновение к жесткому дереву. Какая-то неопределенная, жгучая боль пробегала по её мускулам. В этом болезненном состоянии, постепенно все более и более усиливавшемся, ей вспомнились разсказы старика Боньмора о тех отдаленных временах, когда в шахтах не было еще никаких теперешних приспособлений, а стояли только обыкновенные лестницы, по которым и выносили уголь наверх, просто на плечах, в корзинах. Эту работу исполняли десятилетние девочки, и если которой-нибудь из них случалось поскользнуться на ступеньке или из какой-либо корзины сваливался сверху кусок угля, то всегда трое-четверо из этих несчастных детей летели с лестниц вниз головою, прямо на дно копей. Теперь, по крайней мере, если упадешь, то пролетишь всего только несколько метров, до первой площадки. Эти воспоминание наводили на Катерину ужас и преследовали ее, словно кошмар. В её членах начинались нестерпимые судороги, и она говорила сама себе, что никогда не доберется до земной поверхности.

Происходили новые остановки, во время которых Катерина могла бы хоть немного вздохнуть, но каждая из них вместе с тем, возбуждала такую тревогу, такой ужас, что девушка окончательно теряла голову. Задыхавшаяся, точно опьяневшая от мрака, измученная усилиями, с которыми приходилось пролезать между узкими стенами хода, покрытая потом и смоченная водою, просачивавшеюся сквозь обшивку шахты, девушка дрожала от пронизывавшей ее сырости. Они приближались к уровню русла реки, и вода начинала лить настоящим дождем, угрожая погасить огонь в лампах.

Два раза Шаваль окликал Катерину, но не получал от неё ответа. Что там с нею делается? Потеряла она язык, что ли? Может же она ответить, крепко ли держится на ногах!.. Они поднимались уже в течение получаса, но поднимались так медленно, с таким трудом, что дошли всего только до пятьдесят девятой лестницы. Оставалось еще сорок три. Наконец, Катерина ответила Шавалю, что пока держится еще крепко: он опять назвал бы ее гадиной, если бы она созналась ему, что устала. Железо, покрывавшее ступеньки, так изрезало её ноги, что девушке начинало казаться, будто оно впивается в её тело до самых костей. Руки её тоже были изодраны, одеревенели, пальцы на них почти перестали сгибаться, и ей каждую минуту казалось, что она будет не в состоянии больше держаться за закраины лестниц и рухнет вниз, с вывихнутыми от страшного напряжение плечами и бедрами. Мучительнее всего было для неё то, что лестницы шли почти вертикально, и приходилось взбираться главным образом с помощью рук, прижавшись всем телом к ступенькам. Теперь снизу до верху этой узкой трубы слышалось только напряженное дыхание измученных людей, отражаемое стенами; оно казалось в десять раз громче, чем было на самом деле, и заглушало даже шум шагов. Вдруг послышался стон, раздались восклицания: один подросток-рабочий разсек себе голову о край площадки.

Катерина все еще продолжала подниматься. Миновали, наконец, уровень русла, и вода перестала лить сквозь обшивку. Становилось трудно дышать этим тяжелым воздухом, напоминавшим атмосферу погреба и отравленным запахом старого железа и сырого дерева. Катерина машинально продолжала считать лестницы: восемьдесят одна, восемьдесят два, восемьдесят три; остается еще девятнадцать… никогда не доберется она до верху!.. Она подвигалась почти безсознательно, словно в каком-то тяжелом сне, в припадке сомнамбулизма, и эти машинально повторяемые ею цифры, правильно сменявшияся через определенные промежутки времени, одни только и поддерживали ее. Поднимая глаза, она видела огоньки ламп, спиралью поднимавшиеся выше и выше. Девушка истекала кровью, ей казалось, что она умирает, и достаточно было малейшого дуновения ветра, чтобы сбросить ее вниз. В довершение всего началась давка, люди, шедшие ниже, стали напирать на верхних. Озлобленные все возраставшею усталостью, проникнутые страстною жаждою увидеть как можно скорее дневной свет, рабочие нетерпеливо теснили друг друга. Находившиеся внизу знали, что их товарищи, шедшие впереди всех, теперь уже вышли из шахты, стало быть, лестницы не сломаны; но всем чудилось, что их еще могут сломать, могут не дать шедшим позади выбраться на чистый воздух, которым уже дышат в это время другие, и эта мысль окончательно сводила людей с ума. Вдруг вся вереница почему-то опять приостановилась; послышались проклятия, и углекопы, толкая друг друга, наступая на товарищей, лезли все выше и выше, поглощенные одною только мыслью, выбраться во что бы то ни стало, наверх.

В это время Катерина упала. Она с отчаянием позвала Шаваля, но тот дрался с товарищем, бешено толкая его ногами, чтобы пробраться выше, и не слышал этого зова. Девушку отшвырнули, стоптали… Оглушенная, готовая лишиться чувств, она начала бредить, и ей казалось, что она одна из тех девочек, которые в старые времена носили по лестницам уголь из копей, что на нее свалился сверху кусок угля и сбросил ее на на дно шахты, как воробья, пораженного ударом камня… Между тем восхождение продолжалось уже около часу — оставалось пройти только пять лестниц. Вдруг Катерину ослепил солнечный свет, и потом она увидела себя среди завывающей толпы, встретившей ее свистками и шиканьем… Как могла она очутиться наверху, каким образом могли теснившиеся товарищи безсознательно вынести ее на своих плечах, — этого Катерина никогда не была в состоянии объяснить себе.