ЧАСТЬ ПЯТАЯ. I.

В четыре часа пополуночи луна уже не светила и земля погрузилась в глубокий мрак. У Деноленов все еще спали, и старый кирпичный дом их стоял безмолвный и мрачный, с запертыми наглухо дверями и окнами. Он был построен в конце большого, очень дурно содержимого сада, отделявшого его от копей Жан-Бар, и выходил своим другим фасадом на пустынную дорогу в большое местечко Вандам, которое находилось километрах в трех от него, за лесом.

Усталый Денолен, пробывший накануне часть дня в подземных галереях, храпел, повернувшись носом к стене, как вдруг ему почудилось во сне, что кто-то зовет его. Наконец, он проснулся и, услышав наяву чей-то голос, подбежал к окну и растворил его. Оказалось, что в саду под окном стоял один из надсмотрщиков.

— Что случилось? — спросил Денолен.

— Работа остановилась!.. Половина рабочих не хотят приниматься за работу и не пускают остальных в шахту, — отвечал надсмотрщик.

Еще не совсем очнувшись от сна, Денолен не сразу понял всю важность этого известия и чувствовал только холод, охвативший его, как будто он попал под ледяной душ.

— Заставьте их спуститься! — пробормотал он.

— Вот уже с час, как мы бьемся с ними, — продолжал надсмотрщик. — Наконец мы подумали, что лучше разбудить вас… Если кто и может образумить их, так это вы.

— Хорошо, я сейчас приду.

Очнувшись, наконец, от сна и страшно встревоженный, Денолен живо оделся. Ни кухарка, ни лакей даже и не пошевелились; весь дом можно было свободно разграбить. По другую сторону лестничной площадки слышался тревожный шепот и, когда Денолен вышел на лестницу, дверь из комнаты его дочерей растворилась, и обе они вышли в наскоро наброшенных белых пеньюарах.

— Отец, что случилось?

Старшая, Люси, которой шел уже двадцать третий год, была высокая брюнетка, казавшаяся несколько надменною и привыкшею повелевать; а младшая, Жанна, была небольшого роста блондинка, с золотистыми волосами, грациозная и милая. Ей было восемнадцать лет.

— Ничего серьезного, — отвечал он, чтобы успокоить их. — Повидимому, буяны расшумелись на копях… Я сейчас узнаю, в чем дело.

Но обе девушки воскликнули, что они ни за что не отпустят отца, не напоив его чем-нибудь горячим. Иначе он возвратится домой больным, как всегда, с разстроенным желудком. Он отговаривался, уверяя честным словом, что страшно торопится.

— Слушай, — сказала Жанна, обвившись руками вокруг его шеи, — ты только выпьешь маленькую рюмочку рому и съешь бисквит… Если же ты этого не сделаешь, то я не отниму рук от твоей шеи и ты будешь принужден нести меня на копи.

Он клялся, что бисквиты остановятся у него в горле, однако же, должен был покориться. Девушки спускались впереди его с лестницы, держа в руках подсвечники с зажженными свечами. Добравшись до столовой, находившейся в нижнем этаже, они поторопились подать отцу все нужное: одна налила в рюмку ром, другая побежала за пакетом с бисквитами. Эти девушки рано лишились матери, росли и воспитывались на полной свободе, страшно избалованные отцом. Старшая страстно мечтала сделаться певицею и поступить на сцену, младшая вся погрузилась в живопись. Но, когда дела Денолена запутались и пришлось сократить расходы по дому, эти сумасбродные с виду девушки вдруг оказались очень благоразумными и сметливыми хозяйками, от зорких глаз которых не могли укрыться самые мелкие неточности в цифрах представляемых им счетов. В настоящее время, несмотря на свои мальчишеские манеры женщин-артисток, они крепко держали в своих руках кошелек, экономничали на копейках, ссорились с поставщиками хозяйственных продуктов, перешивали свои платья и вообще ухитрялись сводить концы с концами, хотя положение отца становилось все более и более затруднительным.

— Кушай, папа! — повторила Люси.

Затем, заметив, что он безпрестанно задумывается, молчит и кажется очень озабоченным, она снова встревожилась.

— Если ты так гримасничаешь перед нами, значит, случилось что-нибудь серьезное?.. Скажи же, мы останемся с тобою; на этом завтраке обойдутся и без нас.

Она говорила о предполагавшейся на это утро прогулке. Госпожа Геннебо должна была заехать в своей коляске сначала к Грегуарам за Сесилью, потом взять обеих Денолен и отправиться с девушками в Маршьен на железоделательные заводы, куда приглашала их жена директора заводов. Это был прекрасный случай осмотреть мастерския, доменные и коксовые печи.

— Конечно, мы; останемся, — объявила в свою очередь Жанна.

Но Денолен разсердился.

— Вот еще что выдумали! Я вам говорю, что нет ничего серьезного… Сделайте мне удовольствие, ложитесь скорее под ваши одеяла, а в девять часов, как условлено, будьте совсем одеты.

Он поцеловал дочерей и торопливо вышел. Некоторое время слышались его шаги в саду по твердой, замерзшей земле, и затем все затихло.

Жанна тщательно закупорила пробкой бутылку с ромом, а Люси заперла под замок бисквиты. Комната отличалась строгой опрятностью, но по всему видно было, что в ней никогда не бывает роскошных обедов. Девушки воспользовались этим неурочным посещением столовой, чтобы осмотреть, все ли в ней прибрано с вечера, как следует. Оказалось, что лакей позабыл убрать валявшуюся салфетку и, конечно, ему следует сделать за это выговор. Наконец, они поднялись наверх, в свои комнаты.

Между тем Денолен, идя кратчайшей дорогой по узким тропинкам огорода, думал о том, что все его состояние поставлено теперь на одну карту, думал об этом Монсу, об этом миллионе, который он затратил на свои копи, мечтая получить с них вдесятеро больше. Неудачи шли непрерывно за неудачами и как будто преследовали его: сначала непредвиденные и страшно дорого стоившие поправки на копях, далее — крайне неблагоприятные условие разработки их; потом, когда они начали уже давать некоторый доход, наступил этот злополучный промышленный кризис, и, наконец, если в довершение всего его рабочие примут участие в стачке, он погиб.

Денолен отворил калитку. Ночь была до того темна, что находившияся теперь перед ним строения копей можно было различить разве только потому, что в тех местах, где они стояли, мрак казался еще гуще и в нем блестели, как звездочки, огоньки нескольких фонарей.

Копи Жан-Бар не производили такого внушительного впечатления, как Ворё, но были заново отделаны: «красивые копи», как выражались о них инженеры. Шахту значительно расширили и углубили до семисот восьми метров, но дело этим не ограничилось и все в ней и над нею было отделано заново: обшивка новая, машина новая, подъемные ящики новые, различные снаряды тоже новые и снабженные всеми новейшими приспособлениями. В отделке строений на копях была заметна даже некоторая изысканность: просевальный сарай украшался зубчатым карнизом, на шахтовой башне были устроены часы, машинное и приемное отделение напоминали своею архитектурою часовни эпохи Возрождения, а высокая дымовая труба была сложена в перемежку из черного и красного кирпича и поднималась вверх мозаичною спиралью. Помпа находилась на старых копях Гастон-Мари, которые только ради того и поддерживались до некоторой степени, что через них выкачивали воду из Жан-Бар. По обеим сторонам того хода в шахте Жан-Бар, по которому производилась доставка угля, было два других; один служил как бы вытяжною трубою для парового вентилятора, а в другом находились лестницы.

В четыре часа утра Шаваль пришел на копи раньше других и принялся доказывать собиравшимся понемногу товарищам, что они должны присоединиться к углекопам Монсу и требовать от Денолена увеличения заработной платы на пять сантимов с каждой тележки добытого угля. Скоро четыреста углекопов вышли из барака, где они, по обыкновению, обогревались перед раскаленною печью, и, крича и размахивая руками, наполнили приемное отделение. Одни из них все-таки не соглашались бросить работу и, босые, с лампами в руках и лопатами или кирками под мышками, стояли около шахты, тогда как другие, не намеревавшиеся снимать своих деревянных башмаков и одетые, по случаю сильного холода, в пальто, загораживали им дорогу. Надсмотрщики, тщетно силившиеся возстановить порядок, охрипли, уговаривая рабочих быть благоразумными и не задерживать товарищей, которые не хотят прекращать работу.

Шаваль вышел из себя, увидя Катерину, совсем готовую спуститься в шахту: в панталонах, куртке и с голубым платочком на голове. Уходя из дому, он грубо приказал ей оставаться в постели, но девушка все-таки последовала за ним. Ее приводила в отчаяние уже одна мысль о том, что, может быть, работы в самом деле остановятся. Шаваль не только никогда не давал ей денег, но нередко она должна была оплачивать своими трудовыми грошами и свои, и его расходы. Что же с нею будет, если она не станет работать? Ужас охватывал девушку, и ей уже мерещилась та позорная участь, которая обыкновенно выпадает на долю откатчиц, оставшихся без хлеба и крова.

— Проклятие! — вскричал Шаваль. — Зачем ты пришла сюда?

Катерина пробормотала, что так как у неё нет капитала, чтобы жить процентами, то она хочет работать.

— Так ты идешь против меня, распутница!.. Сейчас же ступай домой, а не то я прогоню тебя пинками!

Она испуганно отступила назад, но все-таки не ушла, решившись подождать, что будет дальше.

Денолен прошел в приемное отделение через лестницу просевального сарая. Быстрым взглядом окинул он волновавшуюся в полутьме толпу людей, которых он знал в лицо, всех, забойщиков, нагрузчиков, приемщиков, откатчиц, даже мальчишек-подростков. Только-что начавшияся обычные работы разом остановились во всем этом заново отделанном и еще чистом отделении: пар с легким свистом выходил из остановленной машины; подъемные ящики висели на неподвижных канатах; брошенные на половине дороги тележки с углем загромождали плитяный пол. В ламповой комнате было разобрано рабочими всего только штук восемьдесят ламп, а остальные стояли зажженными на своих полках. Конечно, достаточно будет ему, Денолену, сказать одно слово, и работа снова закипит.

— Ну, что тут такое вышло, дети, — спросил он громко, — кто вас обидел? Объясните мне и мы с вами столкуемся!..

Обыкновенно он относился к своим рабочим по-отечески, хотя и не позволял им сидеть сложа руки. Манеры у него были резкия, тон начальнический; голос его гремел, как труба, но в этих трубных раскатах неизменно чувствовалось грубое добродушие, привлекавшее к нему сердца рабочих. Но, главное, углекопы уважали его, как человека отважного, почти постоянно находящагося вместе с ними в подземных галереях и не теряющого присутствия духа даже в те минуты, когда какой-нибудь несчастный случай повергал в ужас все копи. Два раза после взрыва рудничного газа, когда самые смелые из рабочих не решались спуститься в шахту, Денолен спускался туда, обвязанный веревкою под мышки.

— Ну, — продолжал он, — вы не заставите меня раскаяться, что я поручился за вас. Вы знаете, мне предлагали поставить здесь жандармов и я отказался от этого… Говорите спокойно; я слушаю вас.

Шум затих; рабочие стояли молча, не решаясь говорить и сторонясь от Денолена. Наконец, Шаваль заговорил первый:

— Мы не можем продолжать работу, господин Денолен; вам следовало бы прибавить нам плату, по пяти сантимов на каждую тележку угля:

Денолен казался удивленным.

— Как, пять сантимов!.. Да с какой же стати вы просите прибавки? Я не требую от вас лучшого крепления галерей, я не ввожу никакой новой системы разсчета и, одним словом, не делаю ничего подобного тому, что делает правление копей Монсу.

— Это правда; но товарищи из Монсу все-таки правы. Они отказываются от новой системы разсчета и требуют увеличения заработной платы на пять сантимов, так как иначе совсем невозможно работать… Мы требуем такой же прибавки, не так ли, товарищи?

Послышались одобрительные восклицания, снова поднялся говор; рабочие оживленно спорили, размахивая руками, и мало-по-малу тесно столпились около Денолена.

Глаза его засверкали от гнева и он крепко сжал свои руки, боясь, что не устоит против искушения и схватит Шаваля за шиворот. Гораздо лучше было сдержаться и вести переговоры спокойно.

— Вы находите, что вам следует прибавить пять сантимов… Я согласен, что ваша работа стоить того… Только я не могу дать вам эти пять сантимов. Если я увеличу плату, то немедленно пропаду. Поймите, что для того, чтобы вы жили, надо прежде всего, чтобы и я жил. А я доведен до последней крайности и малейшее увеличение заработной платы совсем свалит меня с ног… Помните, два года назад, во время последней стачки, я согласился на ваши требования, потому что тогда я мог еще делать уступки. Но и тогдашнее увеличение платы было для меня крайне разорительно, и вот уже два года я бьюсь, как рыба об лед… Теперь же я предпочитаю лучше сразу закрыть лавочку, чем тянуть дело и через месяц не найти денег для разсчета с вами!

Шаваль насмешливо засмеялся прямо в лицо этому хозяину, так откровенно разсказывавшему о своих делах. Другие рабочие стояли, опустив носы в землю, упрямые, недоверчивые, не будучи в состоянии понять, как это хозяин не наживает миллионов от своих рабочих.

Денолен снова заговорил. Он указал углекопам на свою борьбу с компанией Монсу, которая постоянно стоит настороже и каждую минуту готова пожрать его, лишь только он сделает неловкий шаг и споткнется. Дикое соперничество этой компании принуждает его сокращать свои расходы, тем более что, по милости страшной глубины копей Жан-Бар, добывание угля обходится ему дороже обыкновенного, и если он выносит это неблагоприятное условие, то единственно потому только, что его выручает доброкачественность угольного пласта. Даже и последняя стачка не заставила бы его увеличить заработную плату, если бы не компания Монсу. Она прибавила плату своим рабочим, и он поневоле принужден был последовать её примеру, потому что иначе от него ушли бы все углекопы… И что же, много ли выиграли бы они, рабочие, если бы довели его до такого положения, что ему не оставалось бы ничего больше, как продать свои копи? Он во всяком случае не скрывается где-то вдали, в неизвестной никому скинии; он не акционер, нанимающий управителя, чтобы его руками стричь углекопов, которые никогда даже не видят в глаза того человека, в пользу которого их стригут, как баранов. Он — хозяин, рискующий кое-чем побольше, чем однеми деньгами, рискующий своим здоровьем, своею жизнью. Для него забастовка все равно, что смерть, так как у него нет запасов угля, а между тем он должен исполнить взятые им заказы. С другой стороны, капитал, затраченный им на устройство копей, не может оставаться мертвым, не принося никаких процентов. Каким же образом он исполнит все свои обязательства? Кто уплатить проценты на те суммы, которыми его снабдили приятели? Ведь это будет полное банкротство…

— Так вот, друзья, я хотел познакомить вас с положением моих дел, — закончил Денолен. — Нельзя требовать от человека, чтобы он сам себе перерезал горло, неправда ли? Соглашусь ли я на требуемую вами надбавку в пять сантимов, или предоставлю вам начинать стачку, и то, и другое будет иметь для меня такое же значение, как если бы я перерезал себе горло!

Он умолк. В толпе рабочих поднялся глухой говор; часть углекопов, казалось, колебалась; многие из них снова подошли к шахте.

— По крайней мере, пусть не стесняется ничья свобода, — сказал один из надсмотрщиков. — Кто хочет продолжать работу, пусть работает!

Катерина выдвинулась было вперед, но взбешенный Шаваль оттолкнул ее, крича:

— Мы все стоим за одно, только подлецы отстают от товарищей!

С этой минуты всякое соглашение казалось невозможным. Шум становился все сильнее и сильнее; рабочих, приближавшихся к шахте, отталкивали от неё с такою яростью, что они отлетали к стенам отделения, подвергаясь опасности разбиться вдребезги. Пришедший в отчаяние Денолен вздумал было один силою укротить бушевавшую толпу, но, конечно, тотчас же понял все безумие этой попытки и принужден был уйти из отделения. Войдя в контору приемщика, он опустился в изнеможении на стул и несколько минуть просидел совершенно растерянный, без всякой мысли. Наконец, мало-по-малу он успокоился и приказал одному из надзирателей позвать Шаваля. Когда тот вошел в контору, Денолен попросил всех присутствующих выйти вон.

— Оставьте нас одних.

Денолену пришло в голову посмотреть поближе, что за человек этот Шаваль. С первых же слов ему сделалось ясно, что перед ним стоит тщеславный, снедаемый завистью малый. Тогда Денолен попробовал подкупить его лестью и выразил удивление, как это такой выдающийся по своим способностям рабочий портит таким образом свою будущность. Он, Денолен, давно уже обратил на него внимание и собирался повысить его… В конце концов Денолен прямо пообещал Шавалю сделать его со временем надсмотрщиком. Забойщик слушал молча и сначала сжимал кулаки, но затем они разжались сами собою. В его мозгу происходила усиленная работа: если настаивать на своем и устроить стачку, то ему придется только идти постоянно по следам Этьена, в качестве его помощника, между тем как, если он успокоить рабочих, для него открывается новая дорога, представляется возможность сделаться одним из начальствующих лиц на копях. При мысли об этой карьере у Шаваля закружилась голова от удовольствия и гордости, лицо его раскраснелось от волнения. К тому же рабочие с копей Монсу, собиравшиеся придти сюда, по всей вероятности, уже не придут, так как теперь поздно, и можно думать, что какое-нибудь непредвиденное обстоятельство остановило их, может быть, вмешались даже жандармы. Поэтому теперь ничто не мешает приняться за работу. Однако же, раздумывая обо всем этом, Шаваль все-таки разыгрывал перед Деноленом роль человека неподкупного и на все его предложения продолжал отрицательно качать головою и с негодованием колотить себя в грудь. Наконец, не сказав Денолену ни слова о том, что углекопы Монсу собирались придти сюда, Шаваль обещал успокоить товарищей и уговорить их приняться за работу.

Денолен остался один в конторе приемщика. Даже надсмотрщики и те отошли в сторону. В течение целого часа они слушали, как Шаваль, взобравшись натележку с углем, говорил и спорил с товарищами. Часть рабочих свистала и шикала ему; сто двадцать человек ушли по домам, страшно раздраженные и оставшиеся при прежнем внушенном им Шавалем решении прекратить работы. Был уже восьмой час, и наступал день, ясный, веселый, морозный день, как вдруг копи оживились и прерванная работа снова началась. Сначала пошла в ход машина, задвигался взад и вперед её рычать, наматывались на барабаны и сматывались с них канаты; затем, среди шума сигнальных ударов начали спускаться в шахту рабочие; подъемные ящики наполнялись людьми, исчезали с земной поверхности, снова появлялись на ней, и мало-по-малу шахта проглотила свою порцию мальчишек, откатчиц и забойщиков, между тем как по плитяному полу приемного отделения снова загрохотали откатываемые тележки с углем.

— Чорт возьми, чего ты тут ждешь? — воскликнул Шаваль, увидев Катерину, дожидавшуюся очереди. — Спускайся скорее вниз, нечего тут шляться!

В девять часов, когда г-жа Геннебо приехала с Сесилью за Люси и Жанной, она нашла их уже совсем готовыми и очень изящно одетыми, несмотря на то, что их костюмы были перешиты чуть не в двадцатый раз. Денолен удивился, увидев Негреля, сопровождавшого карету верхом. Как, в прогулке участвуют и мужчины? Тогда г-жа Геннебо объяснила с своим материнским видом, что ее напугали, будто дороги наполнены подозрительными личностями, и поэтому она решилась взять с собою защитника. Негрель смеялся и успокоивал их, уверяя, что нет ничего особенно тревожного, что, как всегда, крикуны расточают угрозы, но между ними не найдется ни одного человека, который решился бы бросить камнем в окно. Денолен, счастливый и веселый после одержанной победы, разсказывал о только-что усмиренном им бунте на своих копях. Теперь он совершенно спокоен. Дамы, усаживаясь в карету, восхищались, что сегодня выдался такой великолепный день, и не слышали непрерывного глухого шума, наполнявшого вандамскую дорогу и поля, не слышали топота людских ног, который можно было бы различить совершенно явственно, приложив ухо к земле.

— Так это решено? — повторила г-жа Геннебо. — Вечером вы заедете к нам за Люси и Жанной и отобедаете у нас… Г-жа Грегуар тоже обещала быть у нас, чтобы взять Сесиль.

— Я непременно буду, — отвечал Денолен.

Карета покатилась по вандамской дороге; Жанна и Люси высунулись из дверец и посылали поцелуи отцу, стоявшему на краю дороги, между тем как Негрель, охорашиваясь, скакал подле катившихся колес экипажа.

За лесом надо было свернуть с вандамской дороги на Мартын. Так как карета уже приближалась к Тартаре, то Жанна спросила г-жу Геннебо, знает ли она Коте-Верть. Та призналась, что хотя прожила здесь уже пять лет, но никогда не бывала в этой стороне. Тогда решено было сделать небольшой крюк. Место, носившее название Тартаре, находилось на опушке леса и представляло собою невозделанное пространство безплодной земли, в недрах которой уже целые столетие горели пласты каменного угля. О происхождении этого подземного пожара здешние углекопы разсказывали целую легенду: будто небесный огонь упал на этот подземный Содом, в котором откатчицы предавались всевозможным гнусностям, и охватил все так быстро, что они не имели времени выбраться на земную поверхность и до нынешнего дня жарятся в глубине этого подземного ада. Обожженные, темнокрасного цвета камни были покрыты, как проказою, налетом квасцов; из разселин земли выглядывали, словно какие-то желтые цветы, комья серы. Смельчаки, решавшиеся заглянуть в эти разселины ночью, клялись, что видели там пламя и души грешников, корчившияся на горячих угольях. Блуждающие огоньки перебегали по поверхности земли, горячия, тяжелые испарения, отдающия запахом грязной дьявольской кухни, непрерывно поднимались в воздухе. И, как чудо вечной весны, посреди этой проклятой пустыни Тартаре, находился Коте-Верт, вечно зеленеющий уголок, со своею постоянно изумрудною травою, со своими буками, падающие листья которых немедленно заменялись новыми, со своими полями, на которых жатва поспевала по три раза в год. Это была естественная теплица, согреваемая горевшими внутри земли пластами угля. Рядом с обнаженными деревьями леса Коте-Верт красовался, словно громадный букет зелени, и даже на окраинах его не видно было в этот январьский день ни одного листа, убитого морозом.

Скоро карета выехала на равнину. Негрель подшучивал над ходившею о Тартаре легендою и объяснил, что эти подземные пожары нередко случаются от брожения угольной пыли в глубине копей. Если с огнем не удастся справиться, то он так и будет гореть без конца. Негрель начал разсказывать, как в Бельгии, когда точно также загорелись одни копи, принуждены были отвести русло реки и направить ее прямо в шахту… Но он умолк. Целые толпы углекопов безпрестанно попадались им навстречу. Люди проходили молча, поглядывая искоса на экипаж, заставлявший их сторониться. Толпы все увеличивались, и на маленьком мосту через реку Скарп лошади принуждены были идти шагом. Что такое происходить, что весь этот народ толпится по дорогам?.. Негрель начал подозревать, что на этих, кишащих людьми, полях затевается что-то недоброе, и вздохнул с облегчением, когда карета въехала, наконец, в Маршьен. В ярком блеске солнца, казалось, померкли огни разсыпанных здесь батареями коксовых печей и возвышавшихся башнями доменных печей, которые извергали клубы дыма и разсыпали по воздуху вечную сажу.