Том 3. Часть 3. Глава 23

В недостроенном доме на Варварке, внизу которого был питейный дом, слышались пьяные крики и песни. На лавках у столов, в небольшой, грязной комнате сидело человек десять фабричных. Все они пьяные, потные, с мутными глазами, напруживаясь и широко разевая рты, пели какую-то песню. Они пели врозь, с трудом, с усилием, очевидно не для того, что им хотелось петь, но для того только, чтобы доказать, что они пьяны и гуляют. Один из них, высокий, белокурый малый в чистой, синей чуйке стоял над ними. Лицо его с тонким прямым носом было бы красиво, ежели бы не тонкие, поджатые, беспрестанно двигающиеся губы и мутные и нахмуренные, неподвижные глаза. Он стоял над теми, которые пели, и видимо воображая себе что-то, торжественно и угловато размахивал над их головами засученною по локоть белою рукой, грязные пальцы которой он неестественно старался растопыривать. Рукав его чуйки беспрестанно спускался, и малый старательно левою рукой опять засучивал его, как будто что-то особенно было важное в том, чтоб эта белая, жилистая, махавшая рука была непременно голая. В середине песни, в сенях и на крыльце, послышались крики драки и удары. Высокий малый махнул рукой.

-- Шабаш! -- крикнул он повелительно. -- Драка, ребята! -- и он, не переставая засучивать рукав, вышел на крыльцо.

Фабричные пошли за ним. Фабричные, пившие в кабаке в это утро под предводительством высокого малого, принесли целовальнику кожи с фабрики, и за это им было дано вино. Кузнецы из соседних кузень, услыхав гульбу в кабаке и полагая, что кабак разбит, силой хотели ворваться в него. На крыльце завязалась драка.

Целовальник в дверях дрался с кузнецом, и в то время как выходили фабричные, кузнец оторвался от целовальника и упал лицом на мостовую.

Другой кузнец рвался в дверь, грудью наваливаясь на целовальника.

Малый с засученным рукавом на ходу еще ударил в лицо рвавшегося в дверь кузнеца и дико закричал:

-- Ребята! наших бьют!

В это время первый кузнец поднялся с земли, и расцарапывая кровь на разбитом лице, закричал плачущим голосом:

-- Караул! Убили!... Человека убили! Братцы!...

-- Ой, батюшки, убили до смерти, убили человека! -- завизжала баба, вышедшая из соседних ворот. Толпа народа собралась около окровавленного кузнеца.

-- Мало ты народ-то грабил, рубахи снимал, -- сказал чей-то голос, обращаясь к целовальнику -- что ж ты человека убил? Разбойник!

Высокий малый, стоя на крыльце, мутными глазами водил то на целовальника, то на кузнецов, как бы соображая, с кем теперь следует драться.

-- Душегуб! -- вдруг крикнул он на целовальника. -- Вяжи его, ребята!

-- Как же связал одного такого-то! -- крикнул целовальник, отмахнувшись от набросившихся на него людей, и, сорвав с себя шапку, он бросил ее на землю. Как будто действие это имело какое-то таинственно-угрожающее значение, фабричные, обступившие целовальника, остановились в нерешительности.

-- Порядок-то я, брат, знаю очень прекрасно. Я до частного дойду. Ты думаешь, не дойду? Разбойничать-то нонче никому не велят! -- прокричал целовальник, поднимая шапку.

-- И пойдем, ишь ты! И пойдем... ишь ты, -- повторяли друг за другом целовальник и высокий малый, и оба вместе двинулись вперед по улице. Окровавленный кузнец шел рядом с ними. Фабричные и посторонний народ с говором и криком шли за ними.

У угла Маросейки, против большого с запертыми ставнями дома, на котором была вывеска сапожного мастера, стояли с унылыми лицами человек двадцать сапожников, худых, истомленных людей в халатах и оборванных чуйках.

-- Он народ разочти как следует! --говорил худой мастеровой с жидкою бородой и нахмуренными бровями. -- А чтò ж он нашу кровь сосал, да и квит. Он нас водил, водил -- всю неделю. А теперь довел до последнего конца, а сам уехал.

Увидав народ и окровавленного человека, говоривший мастеровой замолчал, и все сапожники с поспешным любопытством присоединились к двигавшейся толпе.

-- Куда идет народ-то?

-- Известно куда, к начальству идет.

-- Чтò ж, али взаправду наша не взяла сила?

-- А ты думал как! Гляди-ко, чтò народ говорит.

Слышались вопросы и ответы. Целовальник, воспользовавшись увеличением толпы, отстал от народа и вернулся к своему кабаку.

Высокий малый, не замечая исчезновения своего врага целовальника, размахивая оголенною рукой, не переставал говорить, обращая тем на себя общее внимание. На него-то преимущественно жался народ, предполагая от него получить разрешение занимавших всех вопросов.

-- Он покажи порядок, закон покажи, на то начальство поставлено! Так ли я говорю, православные? -- говорил высокий малый, чуть заметно улыбаясь.

-- Он думает и начальства нет? Разве без начальства можно? А то грабить-то мало ли их.

-- Что пустое говорить! -- отзывалось в толпе. -- Как же, так и бросят Москву-то! Тебе на смех сказали, а ты и поверил. Мало ли войсков наших идет. Так его и пустили! На то начальство. Вон послушай, чтò народ-то бает, -- говорили, указывая на высокого малого.

У стены Китай-города, другая, небольшая кучка людей окружала человека в фризовой шинели, держащего в руках бумагу.

-- Указ, указ читают! Указ читают! -- послышалось в толпе и народ хлынул к чтецу.

Человек в фризовой шинели читал афишку от 31-го августа. Когда толпа окружила его, он как бы смутился, но на требование высокого малого, протеснившегося до него, он с легким дрожанием в голосе начал читать афишку сначала.

"Я завтра рано еду к светлейшему князю", читал он. (Светлеющему! торжественно, улыбаясь ртом и хмуря брови, повторил высокий малый), "чтобы с ним переговорить, действовать и помогать войскам истреблять злодеев; станем и мы из них дух"... продолжал чтец и остановился (видал? победоносно прокричал малый. Он тебе всю дистанцию развяжет...) "искоренять и этих гостей к чорту отправлять; я приеду назад к обеду и примемся за дело, сделаем, доделаем и злодеев отделаем".

Последние слова были прочтены чтецом в совершенном молчании. Высокий малый грустно опустил голову. Очевидно было, что никто не понял этих последних слов. В особенности слова: "я приеду завтра к обеду" видимо даже огорчили и чтеца и слушателей. Понимание народа было настроено на высокий лад, а это было слишком просто и ненужно-понятно; это было то самое, чтò каждый из них мог бы сказать и чтò поэтому не мог говорить указ, исходящий от высшей власти.

Все стояли в унылом молчании. Высокий малый водил губами и пошатывался.

--У него спросить бы!... Это сам и есть?.. Как же успросил!... А то чтò ж... Он укажет... -- вдруг послышалось в задних рядах толпы, и общее внимание обратилось на выезжавшие на площадь дрожки полицеймейстера, сопутствуемого двумя конными драгунами.

Полицеймейстер, ездивший в это утро по приказанию графа сжигать барки и по случаю этого поручения выручивший большую сумму денег, находившуюся у него в эту минуту в кармане, увидав двинувшуюся к нему толпу людей, приказал кучеру остановиться.

-- Чтò за народ? -- крикнул он на людей, разрозненно и робко приближавшихся к дрожкам. -- Что за народ? Я вас спрашиваю? -- повторил полицеймейстер, не получавший ответа.

-- Они, ваше благородие, -- сказал приказный во фризовой шинели, -- они, ваше высокородие, по объявлению сиятельнейшего графа, не щадя живота, желали послужить, а не то чтобы бунт какой, как сказано от сиятельнейшего графа...

-- Граф не уехал, он здесь, и об вас распоряжение будет, -- сказал полицеймейстер. -- Пошел! -- сказал он кучеру. Толпа остановилась, скучиваясь около тех, которые слышали то, чтò сказало начальство и глядя на отъезжающие дрожки.

Полицеймейстер в это время испуганно оглянулся, что-то сказал кучеру, и лошади его поехали быстрее.

-- Обман, ребята! Веди к самому! -- крикнул голос высокого малого. -- Не пущай, ребята! Пущай отчет подаст! Держи! -- закричали голоса, и народ бегом бросился за дрожками.

Толпа за полицеймейстером с шумным говором направилась на Лубянку.

-- Чтò ж, господа да купцы повыехали, а мы за то и пропадаем. Чтò ж мы собаки что ль! -- слышалось чаще в толпе.