XVIII. Мистеръ Фоггъ, Паспарту, Фиксъ отправляются по своимъ дѣламъ.

Последние дни плавания погода стояла довольно дурная. Ветер значительно усилился. Он дул с северо-запада и задерживал ход пакетбота. Рангун качался безпрестанно, и пассажиры имели полное право злиться на эти длинные одуряющие волны, приносимые ветром из открытого моря. 3го и 4го ноября ветер перешел почти в бурю. Рангун принужден был уменьшить пары и лишь лавировал между волнами. Все паруса были убраны, и лишними оказывались даже снасти, скрипевшия под напором вихря. Быстрота движения пакетбота, само собою разумеется, значительно уменьшилась, и можно было с достоверностью сказать что он придет в Гон-Конг опоздав по крайней мере на двадцать часов против положенного времени, и даже более, в случае еслибы буря не утихла. Филеас Фогг со своим обычным безстрастием глядел на бешеную стихию, которая, казалось, непосредственно с ним вела борьбу. Лицо его ни на минуту не омрачилось, а между тем двадцати-часовая задержка могла разстроить все его путешествие, заставив его опоздать к отъезду парохода в Йокагаму. Но этот человек, которого природа как будто забыла наделить нервами, не испытывал ни скуки, ни нетерпения. Казалось будто буря эта входила в его программу, будто она была предугадана им заранее. Мистрис Ауда, беседовавшая с своим спутником об этом невыгодном для него промедлении, нашла его столь же спокойным как и прежде. Что же касается Фикса, то он глядел на эти вещи совершенно иными глазами. Буря, напротив того, была ему по вкусу. Удовольствию его не было бы границ, еслибы Рангун принужден был искать себе спасения в какой-нибудь гавани. Все эти задержки были ему по душе, так как они могли заставить мистера Фогга провести несколько дней в Гон-Конге. Конечно он был несколько болен от этого, но что́ за важность все на свете болезненные припадки? и в то время как тело его страдало в конвульсиях морской болезни, дух его упивался безконечною радостью.

Можно себе представить какая худо скрываемая злоба наполняла душу Паспарту во все время этого испытания. До сих пор дела шли так хорошо. Вода и суша, казалось, благоговели пред его господином. Пароходы и железные дороги повиновались ему. Соединенные силы пара и ветра благоприятствовали его путешествию. Разве непременно должен был пробить наконец час невзгоды? Паспарту не чувствовал ног под собой, как будто эти двадцать тысяч фунтов пари должны были пропасть из его собственного кармана. Эта буря бесила его, сводила его с ума, и он бы охотно стал бичевать непокорное море. Фикс старательно скрывал от него свое личное удовольствие, и хорошо делал, потому что еслибы Паспарту угадал тайное удовольствие Фикса, то последнему пришлось бы плохо. Паспарту во все время шквала оставался на палубе. Он не в состоянии был сидеть внизу, он лазил на рангоут, удивляя собой весь экипаж, и помогал всюду с ловкостью обезьяны. Сто раз обращался он с разспросами к капитану, к офицерам, к матросам, которые не могли удержаться от смеха, при виде его разстроенной физиономии. Паспарту непременно хотел знать сколько времени продлится буря. Тогда его отсылали к барометру, который не решался подняться. Паспарту тряс его, но ничто не помогало, ни тряска, ни ругательства, которыми он осыпал безответный инструмент.

Наконец буря утихла. Состояние моря изменилось в течении дня 4го ноября. Ветер перешел к югу и снова сделался благоприятным. Паспарту успокоился вместе с погодой. Паруса снова были подняты, и Рангун продолжал свой путь с изумительною быстротой. Но потерянного времени воротить было нельзя. Приходилось помириться с этим, и земля показалась всего 6го числа в пять часов утра. По вычислению Филеаса Фогга, пакетбот должен был придти 5го, а вместо того он пришел 6го. Стало-быть он опоздал на двадцать четыре часа, и очевидно не мог уже поспеть к отъезду в Йокагаму. В шесть часов лоцман взошел на Рангун и занял свое место, дабы направить судно чрез фарватер до гавани Гон-Конга. Паспарту горел желанием спросить у этого человека, ушел ли из Гон-Конга пакетбот отправлявшийся в Йокагаму. Но он не имел духа сделать это, предпочитая до последней минуты сохранить хотя искру надежды. Он поверил свою тревогу Фиксу, который — лукавый хитрец — старался его утешить, говоря что мистер Фогг поспеет еще и на следующем пакетботе. Последния слова заставили Паспарту посинеть от злобы. Но если Паспарту не решался спросить лоцмана, за то мистер Фогг своим спокойным тоном обратился к лоцману с вопросом: не знает ли он когда идет какой-нибудь пароход из Гон-Конга в Йокагаму?

— Завтра с утренним отливом, отвечал лоцман.

— А! пробормотал мистер Фогг, не выразив ни малейшого удивления.

Паспарту, бывший при этом, готов был расцеловать лоцмана, которому Фикс с удовольствием свернул бы шею.

— Как название этого парохода? спросил мистер Фогг.

— Карнатик, отвечал лоцман.

— Разве он не вчера еще должен был отплыть?

— Да, сэр, но оказалось необходимым починить один из его котлов, и отъезд его отсрочен до завтра.

— Благодарю вас, сказал мистер Фогг, сходя своею походкой автомата в салон Рангуна. Что же касается до Паспарту, то он схватил руку лоцмана и крепко сжал ее, говоря:

— Вы, лоцман, отличнейший человек!

Лоцман конечно никогда не узнал почему его ответы вызвали такой дружеский отзыв со стороны Паспарту. Раздался свисток, и он направил пакетбот в самую средину джонок, танкасов, рыбачьих лодок и судов всевозможного рода, наполнявших все углубление бухты Гон-Конга. В час пополудни Рангун был у набережной, и пассажиры сошли на землю. В этом случае, надо признаться, фортуна неожиданно послужила Филеасу Фоггу. Не будь этой необходимости чинить котел, Карнатик отплыл бы 5го ноября, и путешественникам отправляющимся в Японию пришлось бы дней восемь дожидаться отплытия следующого пакетбота. Мистер Фогг, правда, опоздал на сутки, но это не могло уже иметь пагубных последствий для остальной половины его путешествия. Действительно, пароход совершающий от Йокагамы до Сан-Франциско переезд по Тихому Океану имел прямое сообщение с пакетботом в Гон-Конге, и не мог отплыть до прихода последнего. Очевидно в Йокагаме должна была быть задержка на двадцать четыре часа, но в течении двадцатидвухдневного пути через Тихий Океан, легко было наверстать потерянное время. Филеас Фогг, за исключением вышеупомянутых двадцати четырех часов, сохранил все условия своей программы, тридцать пять дней спустя после отъезда своего из Лондона. Так как Карнатик должен был отплыть не раньше как на следующее утро в пять часов, то мистер Фогг имел пред собою шестнадцать часов времени для устройства своих дел, т.-е. не своих, а мистрис Ауды. Когда стали выходить из парохода, он подал руку молодой женщине и подвел ее к паланкину. Он велел носильщикам указать ему какую-нибудь гостиницу, и они назвали l’Hôtel du Club. Паланкин двинулся в путь в сопровождении Паспарту, и двадцать минут спустя они достигли места своего назначения. Для молодой женщины взят был нумер, и Филеась Фогг озаботился чтоб она ни в чем не чувствовала недостатка. Затем он сказал мистрис Ауде что сейчас же отправится отыскивать того родственника на попечение которого он должен был оставить ее в Гон-Конге. В то же время он дал Паспарту приказание не уходить из гостиницы до его возвращения, для того чтобы молодая женщина не оставалась одна. Джентльмен велел везти себя на биржу. Там он сейчас же мог получить сведения о досточтимом Джеджи, который был одним из богатейших негоциантов города. Маклер спрошенный мистером Фоггом действительно знал этого негоцианта. Но уже два года как последний не жил более в Китае. Скопив себе состояние, он поселился в Европе, должно полагать, в Голландии, что́ легко можно объяснить многочисленными сношениями какия он имел с этою страной во время своей торговой деятельности. Филеас Фогг возвратился в Hôtel du Club. Он немедленно попросил позволения явиться к мистрис Ауде, и без всякого предисловия сообщил ей что досточтимый Джеджи не живет уже в Гон-Конге, а по всей вероятности в Голландии. Мистрис Ауда не сейчас отвечала ему на это. Она провела рукой по лбу и размышляла в продолжении нескольких минут. Затем она сказала своим кротким голосом:

— Что́ же мне теперь делать, мистер Фогг?

— Очень просто, мистрис Ауда, ехать в Европу, отвечал джентльмен.

— Но право я не могу долее злоупотреблять....

— Ни мало! Ваше присутствие нисколько не разстраивает моей программы. Паспарту!

— Я здесь, сэр.

— Ступайте на Карнатик и возьмите три каюты.

Паспарту был в восторге что мог продолжать свое путешествие в обществе молодой женщины, которая была так мила с ним, и тотчас же отправился из Hôtel du Club на пароход.

XIX. Паспарту принимает слишком живое участие в своем господине, и что́ из этого выходит.

Гон-Конг ест не что́ иное как островок, обладание которым, на основании Нанкинского трактата, закончившого войну 1842 года, упрочено за Англией. В несколько лет гений британской колонизации основал там важный город и создал порт, носящий название Виктория. Остров этот расположен против устья Кантонской реки, и не более 60 миль отделяют его от португальского города Макао. Гон-Конг конечно должен был победить Макао в торговой борьбе, и теперь бо́льшая часть китайского транзита идет чрез английский город. Доки, госпитали, верфи, складочные магазины, готический собор, здание местного управления, хорошо вымощенные улицы, — все это может внушить пылкому воображению мысль что один из торговых городов графства Кентского или Соррейского, поглощенный недрами земного шара, вдруг выступил на свет на этом пункте Китая, почти у своих антиподов.

Паспарту, положив руки в карманы, отправился к порту Виктории, поглядывал на паланкины, на крытые двухколесные телеги, употребляемые еще в Небесной Империи, и на толпу Китайцев, Японцев и Европейцев, теснившихся на улицах. Мало различия находил он между этим городом и Бомбеем или Калькуттой. Таких английских городов не менее тридцати найдется на различных пунктах земного шара.

Паспарту дошел до порта Виктории. Там в устье Кантонской реки стояло безчисленное множество судов всех наций: английских, французских, американских, голландских, судов военных и купеческих, лодок японских и китайских всех форм и размеров. Прогуливаясь, Паспарту заметил несколько туземцев, очень старых на вид и одетых в желтое платье. Взошед в цирюльню чтобы выбриться, Паспарту узнал от местного фигаро, порядочно объяснявшагося по-английски, что это все старики перешедшие за 80тилетний возраст и пользующиеся привилегией носить платье желтого цвета, принадлежащого императорскому дому. Паспарту нашел что это очень смешно, хотя и не мог бы объяснить почему это ему так показалось.

Выбрив бороду, он отправился к пристани, у которой стоял Карнатик, и там увидел Фикса, прохаживающагося взад и вперед, чему он нисколько не удивился. Но на лице полицейского инспектора выражалась сильнейшая досада.

„Ладно! подумал Паспарту, дело джентльменов Реформ-Клуба идет плохо. Все нам удается“.

И он подошел к Фиксу с своею обычною веселою улыбкой и как бы не заметил смущенного вида своего товарища. Но агент имел полное основание проклинать преследующую его неудачу. Нет приказа об аресте! Очевидно приказ этот следовал за ним, и он мог его получить не прежде как по прошествии нескольких дней. Но Гон-Конг был последним пунктом английских владений на пути, и Фогг ускользнет от него, если он не успеет его задержать тут.

— Ну, мистер Фикс, решились ли вы провожать нас и в Америку? спросил Паспарту.

— Да, отвечал Фикс, стиснув зубы.

— Вот как! воскликнул Паспарту, заливаясь громким смехом, — я уверен был что вы не разстанетесь с нами. Пойдем вместе брать места. Пойдем!

И оба вошли в бюро морских транспортов и взяли билеты на четыре каюты. Но кассир бюро предупредил их что так как исправление Карнатика окончено, то пакетбот отправится в тот же вечер в восемь часов, а не на другой день утром, как предполагалось.

— Прекрасно! сказал Паспарту, — это будет по сердцу моему гослодину. Иду предупредить его!

В эту минуту Фикс решился на отчаянное средство. Он решился все открыть Паспарту. То было может-быть единственное средство задержать Филеаса Фогга на несколько дней в Гон-Конге. Вышедший из бюро Фикс предложил своему товарищу закусить что-нибудь в таверне. У Паспарту оставалось еще время; он принял приглашение.

На набережной как раз находилась таверна, имевшая весьма заманчивый вид. Оба вошли туда. Пред ними была обширная зала, в глубине которой находилась походная кровать с подушками, на которой спало несколько человек. Человек тридцать потребителей сидели за маленькими столиками из плетеного тростника. Пред некоторыми стояли кружки пива, эля или портера, пред другими бутылки с джином или водкой; бо́льшая часть курили длинные трубки из красной глины, в которых набиты были маленькие шарики опия с примесью розовой эссенции. Потом время от времени, какой-нибудь курильщик падал под стол, и служители заведение брали его за голову и за ноги и относили на кровать. Десятка два таких опьянелых лежали рядом в полном безчувствии.

Фикс и Паспарту поняли что они вошли в один из тех вертепов, которых так много в Китае, и даже в Гон-Конге, и где массы людей, преимущественно туземцев, упиваются до безчувствия курением опия и теряют постепенно силы и здоровье. У Паспарту не было с собою денег и он охотно принял „любезность“ своего товарища, с тем, конечно, чтобы при первом случае отплатить ему тем же.

Путешественники потребовали две бутылки портвейна, за который усердно принялся Паспарту, между тем как Фикс, более сдержанный, наблюдал за ним с величайшим вниманием. Толковали о том, о сем, и в особенности о превосходной мысли которую возымел Фикс взять себе место на Карнатике. И заговорив об этом пароходе, отплытие которого ускорено было несколькими часами, Паспарту встал, чтобы предупредить о том своего господина. Фикс остановил его. „Одну минуту!“ сказал он.

— Что́ прикажете, мистер Фикс?

— Мне нужно поговорить с вами о сериозном деле.

— О сериозном деле! воскликнул Паспарту, допивая остаток вина из своего стакана. Мы поговорим о нем завтра. Сегодня мне некогда.

— Сейчас, отвечал Фикс, — дело идет о вашем господине.

При этих словах Паспарту пристально посмотрел на своего собеседника. Выражение лица Фикса ему показалось странно. Он сел снова.

— Ну что́ же вы хотите сказать мне? спросил он.

Фикс положил руку на плечо товарища и понизив голос сказал:

— Вы угадали кто я?

— Еще бы! отвечал улыбаясь Паспарту.

— В таком случае я могу во всем признаться вам....

— Теперь, когда я сам все знаю, мой любезный! Вот что́ интересно! Впрочем говорите все-таки. Но прежде позвольте вам заметить что эти джентльмены потратились совершенно напрасно.

— Напрасно! сказал Фикс. — По вашим словам видно что вы не знаете как велика сумма.

— Конечно знаю, отвечал Паспарту. — Двадцать тысяч фунтов!

— Пятьдесят пять! сказал Фикс, сжимая руку своего собеседника.

— Как! воскликнул Паспарту, — мистер Фогг решился!.. Пятьдесят пять тысяч!... Ну, тем более я не должен терять ни минуты, прибавил он, поднимаясь с места.

— Пятьдесят пять тысяч, повториль Фикс, усаживая его опять и приказав подать бутылку рома. — И если я успею в своем поручении, то получу премию в 2.000 фунтов. Хотите помочь мне, и вы получите из них пятьсот.

— Вам помочь? сказал Паспарту, вытаращив глаза.

— Да, помочь мне задержать мистера Фогга на несколько часов в Гон-Конге?

— Как! воскликнул Паспарту. — что́ вы мне толкуете? Этим джентльменам недостаточно что они следят за ним, но они вздумали еще ставить ему преграды! Мне стыдно за них!

— Что́ вы хотите сказать? спросил Фикс.

— Я хочу сказать что это в высшей степени недобросовестно. Это значит разорять мистера Фогга, вытаскивать деньги у него из кармана.

— Да этого мы и желаем.

— Но ведь это ловушка! воскликнул Паспарту, разгоряченный ромом, который ему усердно подливал Фикс и который он пил не замечая. — Это настоящая ловушка! А еще джентльмены, товарищи!

Фикс ничего не понимал.

— Товарищи, продолжал Паспарту, — члены Реформ-Клуба! Знайте, мистер Фикс, что господин мой честный человек и что если он подержал пари, то желает честно его выиграть.

— Но за кого же вы меня принимаете? спросил Фикс, устремляя свой взгляд на Паспарту.

— Чорт возьми! за одного из агентов Реформ-Клуба, которому поручено следить за путешествием моего господина. Это крайне унизительно! Вот почему, хотя я и угадал ваше поручение, но ни слова не говорил о том мистеру Фоггу.

— Он ничего не знает? с живостью спросил Фикс.

— Ничего, отвечал Паспарту, снова осушая свой стакан.

Фикс провел рукой по лбу. Он колебался что́ ему делать. Заблуждение Паспарту было искреннее, но оно затрудняло исполнение его плана. Очевидно было что малый говорил совершенно от души и что он не был соучастником своего господина, чего мог опасаться Фикс. „Ну если он не соучастник его, то поможет мне“. Фикс снова принял решение; к тому же и ждать ему не было времени. Необходимо было во что́ бы ни стало задержать Фогга в Гон-Конге.

— Послушайте, сказал Фикс в полголоса. — Я не то что́ вы думаете, то-есть я не агент Реформ-Клуба.

— Вот что́! сказал Паспарту, глядя на него насмешливо.

— Я полицейский инспектор, отправленный с особым поручением лондонскою администрацией.

— Вы?... полицейский инспектор?...

— Да, и вот вам доказательство, отвечал Фикс, вынимая из кармана бумагу подписанную директором лондонской полиции и показывая ее своему собеседнику. Паспарту, до крайности озадаченный, смотрел на Фикса, не имея силы произнести ни слова.

— Пари мистера Фогга, продолжал Фикс, — только предлог которым он обманул вас и своих товарищей по Реформ-Клубу, чтоб обезпечить себе ваше безсознательное соучастие.

— Но зачем же?! воскликнул Паспарту.

— Послушайте. 28го минувшого октября, в Английском Банке совершена была кража пятидесяти пяти тысяч фунтов человеком приметы которого были описаны. Вот это описание, оно как раз подходит к мистеру Фоггу.

— Подите вы! воскликнул Паспарту, ударяя по столу своим здоровым кулаком. — Невозможно! Мой господин честнейший человек на свете!

— А вы почему это знаете? сказал Фикс. — Вы его не видали никогда прежде. Вы поступили к нему в услужение в день его отъезда, и он отправился под нелепым предлогом, без чемоданов, с огромною кипой банковых билетов! И вы смеете утверждать что он честный человек?

— Да, да! машинально повторял бедный малый.

— Хотите ли вы чтоб я вас задержал как его сообщника?

Паспарту схватил себя обеими руками за голову. Лицо его совершенно изменилось. Он не смел взглянуть на полицейского инспектора. Филеас Фогг вор! он! спаситель Ауды! человек храбрый и великодушный! А между тем сколько улик против него! Паспарту старался оттолкнуть подозрения прокрадывавшияся к нему в душу. Он не хотел верить преступности своего господина.

— Ну чего же вы от меня хотите? спросил он полицейского агента, делая над собою неимоверное усилие.

— Вот чего, отвечал Фикс, — я следил до сих пор за мистером Фоггом, но не получил еще приказа арестовать его. Итак мне нужно чтобы вы помогли мне задержать его в Гон-Конге.

— Чтоб я?...

— И я разделю с вами премию в две тысячи фунтов, обещанную Английским Банком.

— Никогда, отвечал Паспарту, который пытался встать с места и упал на стул, чувствуя что теряет и силы и разсудок. — Мистер Фикс, заговорил он заикаясь, — еслибы даже и правда была все что́ вы мне сказали.... еслибы господин мой был действительно вор которого вы отыскиваете… чего я не допускаю… я был… я был у него в услужении… я видел как он добр и великодушен… Изменить ему?.. Никогда… ни за все сокровища в мире… Я родился в деревне, где не знают измены.

— Вы отказываетесь?

— Отказываюсь.

— Ну положим что я ничего вам не говорил, отвечал Фикс, — и выпьем.

— Да, выпьем.

Паспарту чувствовал что пьянеет все более и более. Фикс, понимая что его необходимо было разлучить во что́ бы то ни стало с его господином, вздумал доконать его. На столе лежало несколько трубок набитых опием. Фикс подал одну из них Паспарту, который взял ее, поднес к губам, закурил, затянулся несколько раз и склонил голову под влиянием опия.

— Наконец, сказал сам себе Фикс, глядя на безчувственного Паспарту, — мистер Фогг не будет предупрежден во́-время об отходе Карнатика, а если и уедет, то по крайней мере без этого проклятого Француза!

Затем он вышел, расплатившись в таверне.