2

Славьте меня! 210 Я великим не чета. Я над всем, что сделано, ставлю "nihil" {*}. {* "Ничто" (лат.).}

Никогда ничего не хочу читать. Книги? Что книги!

Я раньше думал - книги делаются так: пришел поэт, 220 легко разжал уста, и сразу запел вдохновенный простак - пожалуйста! А оказывается - прежде чем начнет петься, долго ходят, размозолев от брожения, и тихо барахтается в тине сердца глупая вобла воображения. Пока выкипячивают, рифмами пиликая, из любвей и соловьев какое-то варево, 230 улица корчится безъязыкая - ей нечем кричать и разговаривать.

Городов вавилонские башни, возгордясь, возносим снова, а бог города на пашни рушит, мешая слово.

Улица м_у_ку молча пёрла. Крик торчком стоял из глотки. 240 Топорщились, застрявшие поперек горла, пухлые taxi {*} и костлявые пролетки. {* такси (франц.).} Грудь испешеходили. Чахотки площе.

Город дорогу мраком запер.

И когда - все-таки! - выхаркнула давку на площадь, спихнув наступившую на горло паперть, думалось: 250 в х_о_рах архангелова хорала бог, ограбленный, идет карать!

А улица присела и заорала: «Идемте жрать!"

Гримируют городу Круппы и Круппики грозящих бровей морщь, а во рту умерших слов разлагаются трупики, только два живут, жирея - «сволочь" 260 и еще какое-то, кажется - "борщ".

Поэты, размокшие в плаче и всхлипе, бросились от улицы, ероша космы: «Как двумя такими выпеть и барышню, и любовь, и цветочек под росами?"

А за поэтами - 270 уличные тыщи: студенты, проститутки, подрядчики.

Господа! Остановитесь! Вы не нищие, вы не смеете просить подачки!

Нам, здоровенным, с шагом саженьим, 280 надо не слушать, а рвать их - их, присосавшихся бесплатным приложением к каждой двуспальной кровати

Их ли смиренно просить: «Помоги мне!" Молить о гимне, об оратории! Мы сами творцы в горящем гимне - шуме фабрики и лаборатории.

290 Что мне до Фауста, феерией ракет скользящего с Мефистофелем в небесном паркете! Я знаю - гвоздь у меня в сапоге кошмарней, чем фантазия у Гете!

Я, златоустейший, чье каждое слово душу новородит, 300 именинит тело, говорю вам: мельчайшая пылинка живого ценнее всего, что я сделаю и сделал!

Слушайте! Проповедует, мечась и стеня, сегодняшнего дня крикогубый Заратустра! Мы с лицом, как заспанная простыня, 310 с губами, обвисшими, как люстра, мы, каторжане города-лепрозория, где золото и грязь изъ_я_звили проказу, - мы чище венецианского лазорья, морями и солнцами омытого сразу!

Плевать, что нет у Гомеров и Овидиев людей, как мы, от копоти в оспе. 320 Я знаю - солнце померкло б, увидев наших душ золотые россыпи!

Жилы и мускулы - молитв верней. Нам ли вымаливать милостей времени! Мы - каждый - держим в своей пятерне миров приводные ремни!

Это взвело на Голгофы аудиторий 330 Петрограда, Москвы, Одессы, Киева, и не было ни одного, который не кричал бы: «Распни, распни его!" Но мне - люди, и те, что обидели - вы мне всего дороже и ближе.

340 Видели, как собака бьющую руку лижет?!

Я, обсмеянный у сегодняшнего племени, как длинный скабрезный анекдот, вижу идущего через горы времени, которого не видит никто.

Где глаз людей обрывается куцый, главой голодных орд, 350 в терновом венце революций грядет шестнадцатый год.

А я у вас - его предтеча; я - где боль, везде; на каждой капле слёзовой течи р_а_спял себя на кресте. Уже ничего простить нельзя. Я выжег души, где нежность растили. Это труднее, чем взять тысячу тысяч Бастилии!

360 И когда, приход его мятежом оглашая, выйдете к спасителю - вам я душу вытащу, растопчу, чтоб большая! - и окровавленную дам, как знамя.