3

Ах, зачем это, 370 откуда это в светлое весело грязных кулачищ замах!

Пришла и голову отчаянием занавесила мысль о сумасшедших домах.

И - как в гибель дредноута от душащих спазм бросаются в разинутый люк - 380 сквозь свой

до крика разодранный глаз лез, обезумев, Бурлюк. Почти окровавив исслезенные веки, вылез, встал, пошел и с нежностью, неожиданной в жирном человеке, взял и сказал: «Хорошо!"

390 Хорошо, когда в желтую кофту душа от осмотров укутана! Хорошо, когда брошенный в зубы эшафоту, крикнуть: «Пейте какао Ван-Гутена!"

И эту секунду, бенгальскую громкую, я ни на что б не выменял, 400 я ни на… А из сигарного дыма ликерного рюмкой вытягивалось пропитое лицо Северянина.

Как вы смеете называться поэтом и, серенький, чирикать, как перепел! Сегодня надо кастетом кроиться миру в черепе!

410 Вы, обеспокоенные мыслью одной - «изящно пляшу ли", - смотрите, как развлекаюсь я - площадной сутенер и карточный шулер!

От вас, которые влюбленностью мокли, от которых 420 в столетия слеза лилась, уйду я, солнце моноклем вставлю в широко растопыренный глаз.

Невероятно себя нарядив, пойду по земле, чтоб нравился и жегся, а впереди на цепочке Наполеона поведу, как мопса.

Вся земля поляжет женщиной, 430 заерзает мясами, хотя отдаться; вещи оживут - губы вещины засюсюкают: «цаца, цаца, цаца!"

Вдруг и тучи и облачное прочее подняло на небе невероятную качку, как будто расходятся белые рабочие, 440 небу объявив озлобленную стачку.

Гром из-за тучи, зверея, вылез, громадные ноздри задорно высморкал, и небье лицо секунду кривилось суровой гримасой железного Бисмарка.

И кто-то, запутавшись в облачных путах, вытянул руки к кафе - и будто по-женски, и нежный как будто, 450 и будто бы пушки лафет.

Вы думаете - это солнце нежненько треплет по щечке кафе? Это опять расстрелять мятежников грядет генерал Галифе!

Выньте, гулящие, руки из брюк - берите камень, нож или бомбу, а если у которого нету рук - пришел чтоб и бился лбом бы!

460 Идите, голодненькие, потненькие, покорненькие, закисшие в блохастом гр_я_зненьке!

Идите! Понедельники и вторники окрасим кровью в праздники! Пускай земле под ножами припомнится, кого хотела опошлить!

Земле, 470 обжиревшей, как любовница, которую вылюбил Ротшильд!

Чтоб флаги трепались в горячке пальбы, как у каждого порядочного праздника - выше вздымайте, фонарные столбы, окровавленные туши лабазников.

Изругивался, вымаливался, резал, лез за кем-то 480 вгрызаться в бока.

На небе, красный, как марсельеза, вздрагивал, околевая, закат.

Уже сумасшествие.

Ничего не будет.

Ночь придет, перекусит и съест.

Видите - небо опять иудит 490 пригоршнью обрызганных предательством звезд? Пришла. Пирует Мамаем, задом на город насев. Эту ночь глазами не проломаем, черную, как Азеф!

Ежусь, зашвырнувшись в трактирные углы, вином обливаю душу и скатерть и вижу: в углу - глаза круглы, - 500 глазами в сердце въелась богоматерь.

Чего одаривать по шаблону намалеванному сиянием трактирную ораву! Видишь - опять голгофнику оплеванному предпочитают Варавву?

Может быть, нарочно я в человечьем месиве лицом никого не новей. Я, 510 может быть, самый красивый из всех твоих сыновей.

Дай им, заплесневшим в радости, скорой смерти времени, чтоб стали дети, должные подрасти, мальчики - отцы, девочки - забеременели.

И новым рожденным дай обрасти 520 пытливой сединой волхвов, и придут они - и будут детей крестить именами моих стихов.

Я, воспевающий машину и Англию, может быть, просто, в самом обыкновенном евангелии тринадцатый апостол.

И когда мой голос, похабно ухает - 530 от часа к часу, целые сутки, может быть, Иисус Христос нюхает моей души незабудки.