VII

Благодаря отъезду Шарля положение Дюруа в редакции "Французской жизни" значительно улучшилось. Он подписался под несколькими передовицами и под хроникой, ввиду желания редактора, чтобы каждый автор отмечал своей подписью все доставленные им рукописи. Ему приходилось участвовать в полемиках и выходить из них победителем. Его продолжительное сношение с государственными лицами мало-помалу приготовило его к роли ловкого и проницательного сотрудника политического отдела.

На горизонте его жизни было одно только облачко. Одна воинствующая газетка беспрестанно нападала на него, атакуя в его лице заведующего хроникой "Французской жизни", креатуру господина Вальтера, как называл его анонимный сотрудник листка, называющегося "Перо". Каждый день в ней печатались клеветы, язвительные заметки и всякого рода инсинуации.

Жак Риваль сказал однажды Дюруа:

-- Вы слишком терпеливы.

Тот смущенно ответил:

-- Что делать! Тут нет прямого нападения.

Однажды, когда он входил в залу редакции, Буаренар подал ему номер "Пера".

-- Опять неприятная заметка по вашему адресу.

-- Относительно чего?

-- Пустяки. По поводу ареста госпожи Обер агентом полиции нравов.

Жорж взял поданную ему газету и прочитал статью, озаглавленную "Дюруа забавляется":

"Знаменитый репортер "Французской жизни" объявил нам сегодня, что госпожа Обер, об аресте которой агентом гнусной полиции нравов мы сообщали, существует только в нашем воображении. Но мы узнали, что эта особа живет на улице Экюрей, No 18, на Монмартре. Вообще, мы прекрасно понимаем, какой интерес или какие интересы заставляют агентов вальтеровской шайки защищать агентов префекта полиции, милостиво относящихся к их коммерческим проделкам. Что же касается вышеупомянутого репортера, то он лучше бы сделал, если бы сообщал нам те прекрасные сенсационные новости, тайной которых он владеет, известия о случаях смерти, опровергаемые на другой день, о войнах, которых не было, о важных словах государей, не произносимых ими, или, наконец, все сведения, касающиеся доходов Вальтера, или даже маленькие пикантности о вечерах у женщин, пользующихся успехом, или о превосходных качествах некоторых продуктов, доставляющих немалый доход иным из наших собратий".

Молодой человек был скорее удивлен, чем раздражен, понимая, что под этим кроется нечто для него неприятное.

Буаренар продолжал:

-- Кто доставил вам эти сведения?

Дюруа тщетно старался припомнить.

-- Сен-Потен! -- воскликнул он вдруг.

Потом снова перечитал статью "Пера" и покраснел, возмущенный обвинением в продажности.

-- Значит, они подозревают, что мне платят за... Буаренар прервал его:

-- Да, черт возьми! Это очень неприятно для вас. Патрон серьезно относится к таким вещам. В хронике это может случаться так часто...

Как раз в это время вошел Сен-Потен. Дюруа подбежал к нему:

-- Вы читали заметку в "Пере"?

-- Да, и я только что был у госпожи Обер. Она действительно существует, но не была арестована. Этот слух не имеет никакого основания.

Тогда Дюруа бросился к патрону, встретившему его с некоторой холодностью и недоверием. Выслушав, в чем дело, господин Вальтер ответил:

-- Поезжайте сами к этой даме и напишите такое опровержение, чтобы вас оставили в покое с этой историей. Я говорю о последствиях. Это крайне неприятно для газеты, для меня и для вас. Журналист, как жена Цезаря, должен быть вне всяких подозрений.

Дюруа в сопровождении Сен-Потена сел в фиакр и крикнул кучеру:

-- 18, улица Экюрей, Монмартр!

Они взобрались на шестой этаж огромного дома. Им отворила старуха в шерстяной кофте.

-- Чего вам еще нужно? -- сказала она, увидев Сен-Потена.

Сен-Потен ответил:

-- Я привел к вам инспектора полиции, очень желающего расспросить вас о вашем деле.

Она ввела их, говоря:

-- После вас приходило еще двое из какой-то газеты. -- Обернувшись к Дюруа: -- Это вы, сударь, желаете узнать, в чем дело?

-- Да. Правда ли, что вы были арестованы агентом полиции нравов?

Она всплеснула руками:

-- Никогда в жизни, мой добрый барин, никогда в жизни! Вот в чем дело. Мясник, у которого я покупаю, продает свежее мясо, но зато постоянно обвешивает. Я часто это замечала, но ничего не говорила. Недавно я спросила два фунта котлет, так как я ждала к обеду дочь и зятя. И вот я вижу, что мне вешают кости от остатков, правда, котлетных, но не от моих. Я могла бы приготовить из них рагу, но, если я покупаю котлеты, я не желаю пользоваться чужими остатками. Я отказалась взять. Тогда он обозвал меня старой крысой, а я его -- старым мошенником. Дальше -- больше, мы так сцепились, что собрали перед лавкой больше сотни прохожих. Они так и покатывались со смеху. Наконец, подошел полицейский и предложил нам кончить наше объяснение у комиссара. Мы пошли туда, а потом нас отпустили. С тех пор я покупаю мясо в другом месте и никогда не прохожу мимо этой лавки во избежание скандала.

Она замолчала. Дюруа спросил:

-- Это все?

-- Больше ровнехонько ничего не было, милый барин.

Она предложила ему рюмку наливки, от которой он отказался. Старуха стала настаивать, чтобы в отчете было упомянуто о плутовстве мясника.

Вернувшись в редакцию, Дюруа написал ответ.

"Писака из "Пера", вытащив у себя перо, захотел втянуть меня в перепалку из-за одной старухи, будто бы арестованной агентом полиции нравов. Я опровергаю этот факт. Я сам видел госпожу Обер, которой приблизительно лет шестьдесят. Она подробно рассказала мне о своей ссоре с мясником, обвесившим ее, когда она покупала котлеты. Ссора эта закончилась объяснением у комиссара.

Вот и вся история.

Что касается других инсинуаций сотрудника "Пера", я презираю их. Кроме того, не отвечают на подобные вещи, если их автор прячется под маской.

Жорж Дюруа".

Господин Вальтер и Жак Риваль одобрили эту заметку. Было решено, что она появится в тот же день после хроники.

Дюруа вернулся к себе, немного взволнованный и обеспокоенный. Что ему ответит его противник? Кто он такой? Почему он так грубо его преследует? Зная о скандальных столкновениях между журналистами, можно было думать, что эта история кончится плохо.

Он провел беспокойную ночь.

Перечитав на другой день свою заметку, напечатанную в газете, он нашел ее более резкой, чем она показалась ему, когда он писал ее. Он нашел, что можно было смягчить некоторые выражения.

Весь день он был тревожно настроен и опять спал плохо. Встал очень рано, чтобы поскорее купить номер "Пера", где должен был появиться ответ.

Было холодно. Сильно морозило. Застывшие ручейки вытягивались вдоль тротуаров ледяными лентами.

Газеты еще не продавались, и Дюруа припомнил тот день, когда была напечатана его первая статья -- "Воспоминания африканского охотника". Его руки и ноги коченели, причиняя ему боль, особенно в пальцах. Он принялся бегать вокруг стеклянного киоска, сквозь маленькое оконце которого виднелся только нос и красные щеки продавщицы, сидевшей на корточках возле грелки.

Наконец посыльный передал в окошечко пакет газет, и почтенная женщина протянула Дюруа развернутый номер "Пера".

Просматривая его, он стал искать свое имя и сначала не находил. И уже было вздохнул с облегчением, когда увидел заметку, вставленную между двух линеек:

"Господин Дюруа из "Французской жизни" написал опровержение и, опровергая, лжет. Он сознается, однако, что госпожа Обер существует и агент водил ее в полицию. Остается только прибавить одно слово: "нравов" после слова "агент" -- и этим все было бы сказано.

Но совесть некоторых журналистов на одном уровне с их талантом.

И я подписываюсь: Луи Лангремон".

Сердце Жоржа усиленно забилось. Он вернулся домой, чтобы одеться, не отдавая себе ни в чем отчета. Его оскорбили и притом так, что никакое колебание невозможно. Почему? Из-за каких-то пустяков. Из-за старухи, поругавшейся с мясником.

Хотя было только восемь часов утра, он наскоро оделся и отправился к господину Вальтеру. Господин Вальтер уже встал и читал "Перо".

-- Отступать нельзя, -- торжественно сказал он вошедшему Дюруа.

Молодой человек ничего не ответил. Издатель продолжал:

-- Идите к Ривалю; он обо всем позаботится.

Дюруа пробормотал какие-то бессвязные слова и отправился к хроникеру. Тот еще спал и, услышав звонок, вскочил с постели. Прочитав газету:

-- Черт возьми! это невозможно. Кого вы возьмете другим секундантом?

-- Я еще не знаю.

-- Буаренара? Хотите?

-- Ничего не имею против.

-- Вы хорошо владеете шпагой?

-- Я и в руке не умею ее держать.

-- Черт возьми! Умеете стрелять?

-- Немного.

-- Прекрасно. Идите и поупражняйтесь, пока я все оборудую. Подождите меня минутку.

Он прошел в уборную и потом снова появился, вымытый, побритый, корректный.

-- Идем, -- оказал он.

Он жил в нижнем этаже маленького отеля. Они спустились в обширный погреб с закупоренными окошечками, превращенный в залу для стрельбы и фехтования.

Зажегши ряд газовых рожков, тянувшихся до глубины второго подвала, где возвышался железный манекен, окрашенный в красный и голубой цвета, он положил на стол две пары пистолетов новой системы, заряжающихся с казенной части, и начал командовать отрывистым голосом, словно они были на месте поединка:

-- Готово? Пали! Раз! Два! Три!

Дюруа, совсем растерявшись, повиновался, поднимал руки, целился, стрелял. В ранней юности он много упражнялся в стрельбе, убивая на дворе птиц из старого отцовского пистолета. Он часто попадал прямо в живот манекена.

Жак Риваль сказал одобрительно:

-- Хорошо, очень хорошо, очень хорошо, дело пойдет на лад. -- Покидая его: -- Стреляйте так до полудня. Вот патроны. Не жалейте истреблять их. Я зайду за вами, чтобы пойти завтракать, и сообщу вам новости. -- Он вышел.

Оставшись один, Дюруа пострелял немного, потом сел и задумался. Как все это было глупо! Разве от этого дело менялось? Разве после дуэли мошенник перестает быть мошенником? Чт о выигрывает честный человек, подставляя себя под пулю мерзавца?

Раздумывая о мрачных сторонах жизни, он припоминал рассуждения Норбера де Варена о скудности человеческого ума, убожестве идей и стремлений и пошлости морали. Он громко воскликнул:

-- Черт побери! Как он прав!

Ему захотелось пить. Услышав за собой шум стекающих капель, он оглянулся и, увидев аппарат для душа, подошел к нему, чтобы напиться из крана. Потом он снова стал размышлять. В погребе было грустно, как в могиле.

Глухой стук экипажей напоминал отдаленные раскаты грома. Который теперь час? Время здесь тянулось, как в темнице, где оно определяется и узнается лишь благодаря появлениям тюремщика, приносящего пищу.

Вдруг он услышал шаги и голоса. Вошел Риваль, сопровождаемый Буаренаром. Он сказал:

-- Все улажено!

Дюруа подумал, что все дело кончится извинительным письмом. Его сердце радостно забилось. Он пробормотал:

-- А!.. благодарю.

Хроникер продолжал:

-- Этот Лангремон очень уступчив и принял все наши условия. Двадцать пять шагов и стрелять по команде, -- подняв пистолет; в этом случае прицел верный. Вот, Буаренар, смотрите, что я вам говорил!

Взяв оружие, он стал стрелять, доказывая, что, подняв пистолет, удобней целиться.

Затем он сказал:

-- Теперь пойдемте завтракать. Уже пора.

Они пошли в ближайший ресторан. Дюруа все время молчал.

Он ел, чтобы не подумали, что он трусит; потом отправился с Буаренаром в редакцию, где рассеянно и машинально исполнял свои обязанности. Он показался всем смельчаком.

Жак Риваль подошел к нему под вечер пожать руку. Они условились, что секунданты заедут за ним в ландо в семь часов утра и направятся в лес Везине, где должна состояться дуэль.

Все это произошло помимо его воли, без его участия; его мнения не спрашивали, не интересовались -- соглашается он или отказывается. Дело уладилось с невероятной быстротой; он был ошеломлен, испуган и не мог дать себе ясного отчета в том, что происходит. Он вернулся домой около девяти часов вечера, пообедав с Буаренаром, который из чувства преданности не отходил от него весь день.

Оставшись один, он в течение нескольких минут взволнованно ходил по комнате большими шагами. Он был очень расстроен и не мог ни о чем думать. У него была только одна мысль: -- "Завтра дуэль!.." Эта мысль не вызывала в нем ничего, кроме смутного непреодолимого волнения. Он был солдатом, он стрелял в арабов, без особенной, впрочем, опасности для себя, как если бы он на охоте стрелял в кабана.

В общем, он сделал то, что должен был сделать. Он показался таким, каким должен быть. О нем будут говорить, его одобрят, его будут восхвалять. Он сказал вслух, как говорят в минуты сильного потрясения:

-- Человек -- это зверь!

Он опять сел и погрузился в раздумье. Бросил на столик визитную карточку своего противника. Взял ее, хотя в течение дня перечитал ее раз двадцать: "Луи Лангремон, 176, Монмартрская улица". Больше ничего.

Он рассматривал ансамбль букв, казавшихся ему таинственными, полными жуткого значения. "Луи Лангремон", -- кто был этот человек? Какого он возраста? Какого роста? Какое у него лицо? Неужели не возмутительно, что всякий посторонний человек, незнакомец, может внезапно разбить вашу жизнь, беспричинно, под влиянием каприза, из-за старухи, поругавшейся с мясником?

Он повторил еще раз: "Какой зверь!" Он сидел неподвижно, погруженный в задумчивость, не отрывая взгляда от визитной карточки. В нем зарождалась ненависть к этому клочку бумаги, смешанная с чувством странной боязни. Какая глупая история! Он взял валявшиеся возле него ножницы и проткнул ими напечатанное имя, как если бы он вонзил их в сердце невидимого противника.

Итак, он должен драться -- драться на пистолетах! Почему он не выбрал шпаги? Он отделался бы незначительным уколом в руку, в то время как с пистолетом никогда нельзя быть уверенным в последствиях.

Он сказал:

-- Нужно быть смельчаком!

Звук его голоса заставил его вздрогнуть. Он оглянулся. Почувствовал, что совсем расстроен. Выпил стакан воды и лег спать. Улегшись в постель, он потушил огонь и закрыл глаза. Быстро согрелся под одеялом, хотя в комнате было холодно, но заснуть не мог. Он ворочался, полежал минут пять на спине, потом лег на левый бок, потом повернулся на правый. Ему опять захотелось пить. Он встал, напился, и им овладела тревога: "Неужели я боюсь?" Почему его сердце яростно колотилось при малейшем шорохе в комнате? Когда часы стали бить, он привскочил в испуге, услышав легкий скрип пружины. Дыхание спиралось; он широко раскрыл рот.

Он стал философски рассуждать на тему: боится он или нет. Нет, он не мог бояться, потому что решился идти до конца, бесповоротно решился драться и при этом выказать мужество. Но, чувствуя себя настолько расстроенным, он спросил себя: "Можно ли испытывать страх против воли?" Его охватывала неуверенность, тревога, боязнь. Если он подпадет влиянию силы, более могущественной, более неотразимой, чем его собственная воля, что тогда случится? Да, что может случиться?

Конечно, он пойдет на место поединка, он этого хочет. Но если он испугается? потеряет сознание? Он думал о своем положении, своей репутации, своем будущем.

Он почувствовал странное желание встать и поглядеть на себя в зеркало. Зажег свечу. Взглянув на свое лицо, отразившееся в полированном стекле, он еле узнал себя; ему показалось, что он никогда не видел себя таким. Его глаза стали огромными, и он был бледен, очень бледен.

И, словно пуля, его пронзила мысль: "Завтра в это время я, может быть, буду мертв". Сердце опять заколотилось в его груди.

Он подошел к постели и явственно увидел на ней самого себя, лежащего на спине. У призрака было мертвенное лицо и прозрачная бледность рук, как у трупа. Охваченный ужасом, он подошел к окну, раскрыл его и стал смотреть на улицу. Ледяной холод заставил его содрогнуться и отойти от окна.

Ему пришло в голову затопить камин. Он медленно принялся за это, не оборачиваясь. Когда он прикасался к чему-нибудь, по его рукам пробегала нервная дрожь. В голове мутилось; мысли кружились, оборванные, ускользающие, мучительные. Он шатался, как пьяный.

Беспрестанно он спрашивал:

-- Что мне делать? Что со мной будет?

Снова стал ходить по комнате, машинально повторяя:

-- Нужно быть энергичным, очень энергичным.

Потом он сказал:

-- На всякий случай нужно написать родителям.

Он опять сел, взял листок почтовой бумаги и написал: "Милый папа, милая мама"... Потом он нашел это обращение слишком фамильярным в таких трагических обстоятельствах. Он разорвал листок и написал на другом: "Милый отец, милая мать, я буду драться на дуэли этим утром, и так как может случиться..."

Он не осмелился продолжать. Он был теперь совсем подавлен: он должен драться на дуэли. Это неизбежно. Что происходит в нем? Он хочет драться: его решение непоколебимо. И в то же время ему казалось, что, несмотря на это, у него не хватит сил даже для то, чтобы добраться до места поединка.

От времени до времени у него начинали стучать зубы, и он спрашивал себя: "Дрался ли уже мой противник на дуэли? Хорошо ли он стреляет? Пользуется ли он известностью? Занимает ли он привилегированное положение?" Он никогда не слыхал его имени. Но если б этот человек не владел искусством стрельбы, он не согласился бы так беспечно на опасную игру поединка на пистолетах.

Дюруа представлял себе сцену дуэли, себя и своего противника у барьера. Он неутомимо думал о мельчайших деталях и неожиданно увидел глубокое черное отверстие дула, из которого вылетит пуля.

Тогда им овладело ужасающее отчаянье. Он судорожно задрожал всем телом. Стискивал зубы, чтобы не кричать, испытывая безумное желание кататься по полу, рвать и кусать все, что ни попадется под руку. Увидев на камине стакан, он вспомнил, что у него в шкапу спрятан литр водки; после военной службы он сохранил привычку по утрам замаривать червячка .

Схватив бутылку, он жадно стал пить из горлышка. Он поставил ее только тогда, когда у него захватило дыхание. Опорожнил ее на треть. Теплота, подобная пламени, загорелась в его желудке, разлилась по всему телу и укрепила нервы, притупив их.

Он подумал: "У меня есть средство". Ему стало слишком жарко, он растворил окно.

День зарождался, ясный и холодный. Звезды, казалось, умирали в глубине светившихся небес. В железнодорожных траншеях бледнели зеленые, красные и белые сигналы. Локомотивы начинали со свистом вылетать из депо, направляясь каждый к своему поезду. Другие издали бросали в пространство резкие призывы, пробуждающие крики, как петухи в деревне.

Дюруа подумал: "Я, может быть, больше не увижу ничего этого". Чувствуя себя снова готовым раскиснуть, он грубо оборвал свою мысль: "Нужно ни о чем не думать, пока не наступит час поединка. Это единственное средство, чтобы быть смелым".

Он принялся за свой туалет. Бреясь, он еще раз почувствовал себя подавленным при мысли, что он, может быть, в последний раз видит свое лицо.

Он выпил глоток водки и оделся. Последний час казался бесконечным. Он ходил взад и вперед по комнате, стараясь привести себя в окаменелое состояние. Когда постучали в дверь, он пошатнулся и чуть не упал на пол, до такой степени волнение было сильно. Это были секунданты.

-- Уже!

Они были в шубах. Риваль объявил, пожав ему руку:

-- Холодище, как в Сибири! -- Потом он спросил: -- Ну, как?

-- Очень хорошо.

-- Вы спокойны?

-- Очень спокоен.

-- Все пойдет отлично. Вы что-нибудь уже ели и пили?

-- Да. Мне больше ничего не нужно.

Буаренар ввиду торжественности события нацепил желто-зеленый иностранный орден, который Дюруа никогда у него не видел.

Они спустились. В ландо их ждал какой-то господин. Риваль представил его:

-- Доктор Ле Брюман.

Дюруа пожал ему руку, бормоча:

-- Благодарю вас.

Он хотел сесть на переднее сиденье и опустился на что-то твердое. Привскочил. Это был ящик с пистолетами.

Риваль повторял:

-- Дуэлист рядом с доктором!

Дюруа наконец понял и уселся возле доктора. Секунданты тоже сели. Экипаж тронулся. Кучер знал, куда ехать.

Ящик с пистолетами стеснял всех, особенно Дюруа, который предпочел бы не видеть его. Попробовали поместить его сзади, он толкал в бока. Положили его между Ривалем и Буаренаром; он поминутно падал. Тогда его поставили в ноги.

Разговор шел вяло, хотя доктор рассказывал анекдоты. Отвечал только Риваль. Дюруа хотелось бы выказать хладнокровие, но он боялся потерять нить своих мыслей и обнаружить свое волнение. Его терзал мучительный страх, что вот-вот он задрожит.

Экипаж выехал за город. Время приближалось к девяти часам. Было морозное зимнее утро, когда земля блестит, твердая, как кристалл. Деревья покрылись изморозью, словно каплями ледяного пота. Земля звенела под копытами. В сухом воздухе отчетливо разносились малейшие звуки. Голубое небо блестело, как зеркало. Солнце сверкало, тоже холодное, заливая замерзшую землю негреющими лучами.

Риваль сказал Дюруа:

-- Я взял пистолеты у Гастин-Ренета . Он их сам заряжал. Ящик запечатан. Мы выберем наудачу, присоединив к ним пистолеты нашего противника.

Дюруа ответил машинально:

-- Благодарю вас.

Риваль сообщал ему всевозможные наставления, желая, чтоб он держал себя безукоризненно. Он повторял каждый пункт по несколько раз:

-- Когда спросят: "Готовы, господа?", вы ответите громко: "Да!" Когда скомандуют: "Пли!", вы быстро поднимете руку и выстрелите прежде, чем скажут "Три".

Дюруа повторял про себя: "Когда скомандуют "Пли", я подниму руку, -- когда скомандуют "Пли", я протяну руку"...

Он заучивал это, как дети учат уроки, чтоб лучше запомнить. "Когда скомандуют "Пли", я подниму руку"...

Ландо въехало в лес, повернуло направо в аллею, потом опять направо. Риваль стремительно отворил дверцу и крикнул кучеру:

-- По этой дорожке.

Экипаж покатился между двух рощ с трепетавшими мертвыми листьями, окаймленными инеем.

Дюруа продолжал бормотать:

-- Когда скомандуют "Пли", я подниму руку...

И он подумал, что все отлично уладилось бы, если бы экипаж опрокинулся. Если бы это случилось, какое счастье! Если бы он сломал ногу!..

Но тут он увидел на опушке другой экипаж и четырех мужчин, топтавшихся на одном месте, чтоб согреть ноги. Он полуоткрыл рот, потому что ему не хватало воздуха.

Сперва сошли секунданты, потом доктор и Дюруа. Риваль, держа ящик с пистолетами, направился в сопровождении Буаренара к ожидавшей их группе людей. Дюруа видел, как они церемонно раскланялись. Потом они пошли все вместе вдоль опушки, глядя то на землю, то на деревья, словно искали что-то упавшее или улетевшее. Потом они отсчитали шаги и с усилием воткнули палку в замерзшую почву. Потом собрались в кучу и начали кружиться, как играющие дети.

Доктор Ле Брюман спросил у Дюруа:

-- Вы себя хорошо чувствуете? Вам ничего не нужно?

-- Ничего, благодарю вас.

Ему казалось, что он сошел с ума, что он спал, что он грезил, что с ним происходит что-то сверхъестественное. Боялся он? Может быть. Он не знал. У него помутилось в глазах.

Жак Риваль вернулся и шепнул с довольным видом: -- Все готово. Нам повезло с выбором пистолетов.

Это было совершенно безразлично для Дюруа.

С него сняли пальто. Он подчинился. Ощупали карманы сюртука, желая убедиться, что он не был защищен ни бумагами, ни портфелем.

Он повторил про себя, как молитву: "Когда скомандуют "Пли", я подниму руку"...

Потом его повели к одной из палок, воткнутых в землю, и дали ему пистолет. Он заметил стоявшего против него толстого лысого человека в очках. Это был его противник. Он видел его очень явственно, но думал только об одном: "Когда скомандуют "Пли", я подниму руку и выстрелю".

Среди глубокого молчания раздался голос, который, казалось, донесся издали:

-- Готовы, господа?

Жорж крикнул:

-- Да!

Тогда тот же голос приказал:

-- Пли!..

Он больше ничего не видел, не слышал, не давал себе ни в чем отчета. Он чувствовал только, что поднял руку, надавив изо всех сил на курок.

Он ничего не слышал. Но тотчас же увидел дымок возле отверстия дула своего пистолета. Его противник стоял, не изменив позы. Он увидел, что над его головой тоже взлетело белое облачко.

Они выстрелили оба. Дуэль была кончена.

Секунданты и доктор осматривали его, ощупывали, расстегнули его сюртук и тревожно спрашивали:

-- Вы не ранены?

-- Так всегда бывает с этими проклятыми пистолетами: или промахнутся, или убьют наповал. Скверное оружие!

Дюруа не двигался, парализованный изумлением и радостью: "Дуэль кончена!" У него должны были взять оружие, так как он все еще сжимал его в руке. Ему теперь казалось, что он сражался против всего света. Дуэль кончена. Какое счастье! Объятый смелостью, он готов был вызвать кого угодно.

Секунданты поговорили немного о месте и часе свидания, во время которого им надлежало составить протокол. Потом снова сели в ландо. Кучер смеялся на козлах и погнал лошадей, щелкая бичом.

Они позавтракали вчетвером на бульваре, обсуждая совершившееся событие. Дюруа рассказывал о своих ощущениях:

-- Я ничуть не боялся. Ведь вы это заметили?

Риваль ответил:

-- Вы держались молодцом.

Когда протокол был составлен, его вручили Дюруа для напечатания в хронике. Он удивился, прочтя о двух пулях, которыми он обменивался с Лангремоном. Немножко обеспокоенный, он сказал Ривалю:

-- Но ведь мы выпустили только по одной пуле.

Тот улыбнулся:

-- Да, по одной... каждый по пуле... Это составит две пули.

Дюруа нашел это объяснение удовлетворительным и больше не настаивал.

Вальтер поцеловал его:

-- Браво, браво, вы защитили знамя "Французской жизни!" Браво!

Вечером Жорж посетил главные редакции и самые блестящие кафе бульвара. Он два раза встретился со своим противником, тоже демонстрировавшим себя.

На другое утро, около одиннадцати часов, Дюруа получил "синюю бумажку":

"Боже мой, как я испугалась! Приходи скорей в Константинопольскую улицу, целую тебя от всего сердца, мой возлюбленный! Какой ты смелый -- я тебя обожаю. -- Кло ".

Он пошел на свидание. Она бросилась в его объятья, покрывая его поцелуями.

-- О, мой милый, если б ты знал, как я волновалась, читая сегодняшние газеты. Расскажи мне все. Я хочу знать.

Он должен был рассказать ей происшествие с мельчайшими подробностями.

Она сказала:

-- Какую ужасную ночь провел ты перед дуэлью!

-- Ничего подобного. Я спокойно спал.

-- Я бы не сомкнула глаз. И во время поединка, расскажи мне, как это произошло...

Он описал ей эту драматическую сцену:

-- Когда мы сошлись лицом к лицу, в двадцати шагах, на расстоянии только в четыре раза большем, чем эта комната, Жак, спросив, готовы ли мы, скомандовал: "Пли!" Я немедленно поднял правую руку, вытянув ее по прямой линии. Но я сглупил, целясь в голову. У моего пистолета курок был тугой, а я привык к лег-кому спуску. Сопротивление курка отклонило выстрел в сторону. Все равно она пролетела возле моего противника. Он тоже ловко стреляет, каналья! Его пуля слегка коснулась моего виска. Я ощутил сотрясение воздуха.

Она сидела у него на коленях, обняв его, словно желая разделить угрожавшую ему опасность. Она бормотала:

-- Бедняжка! Бедняжка!

Когда он кончил рассказывать, она произнесла:

-- Я не могу без тебя жить! Я должна с тобой видеться, но раз мой муж в Париже, это сопряжено с неудобствами. По утрам я могла бы выбирать свободный часик и забегать поцеловать тебя, когда ты еще в постели. Но я ни за что не пойду в твой ужасный дом. Что же делать?

Его внезапно озарила блестящая мысль; он спросил:

-- Сколько ты здесь платишь?

-- Сто франков в месяц.

-- Прекрасно, я найму эту квартиру и поселюсь в ней. Ввиду изменившихся обстоятельств мне все равно нужно менять квартиру.

Она подумала несколько минут, потом ответила: -- Нет, я не хочу.

Он удивился:

-- Почему это?

-- Потому что...

-- Это не объяснение. Эта квартира очень подходящая для меня. Я здесь -- и не уйду.

Она засмеялась.

-- Но она ведь взята на мое имя.

Она не соглашалась:

-- Нет, нет, я не хочу...

-- Почему это?

Тогда она ласково прошептала:

-- Потому что ты будешь приводить сюда женщин, а я не хочу.

Он возмутился.

-- Как ты могла это подумать? Я тебе обещаю.

-- Нет, ты их все-таки приведешь.

-- Я тебе клянусь.

-- Правда?

-- Честное слово... Это гнездышко наше, только наше.

Она обняла его в приливе любви:

-- Я согласна, мой милый. Но если ты меня обманешь хоть раз, хоть один только раз, между нами все будет кончено -- навсегда.

Он дал клятву, выражая свое негодование. Было решено, что он переедет в тот же день. Она могла теперь заходить к нему всякий раз, как будет проходить мимо.

Потом она сказала:

-- Во всяком случае, приходи в воскресенье обедать. Мой муж находит тебя очаровательным.

Он был польщен:

-- Неужели?

-- Да, ты завоевал его симпатии. Послушай, ты говорил, что провел детство в поместье. Правда?

-- Да. Ну и что же?

-- Ты немножко знаком, в таком случае, с сельским хозяйством?

-- Да.

-- Разговаривай с ним о садоводстве и урожаях: он очень это любит.

-- Отлично. Постараюсь не забыть.

Она покинула его, осыпав страстными поцелуями; после этой дуэли ее любовь запылала еще жарче.

Дюруа размышлял, направляясь в редакцию: "Что за странное существо! Легкомысленная, как птичка! Никогда не знаешь, чего она хочет и что она любит! И какая смешная пара! Какой причудливый случай соединил этого старика с этой ветреницей? Что заставило этого педанта жениться на такой девчонке? Загадка... Кто знает? Может быть, любовь?"

Он заключил: "Во всяком случае, она -- прелестная любовница. Я буду идиотом, если ее брошу".