VI (часть 2)

-- Я вам их покажу, -- и он взял лампу, чтобы можно было рассмотреть подробности.

-- Здесь пейзажи.

Посредине стены висела большая картина Гильме "Берег Нормандии во время грозы". Под нею "Лес" Арпиньи, затем "Равнина Алжира" Гийоме, с верблюдом на горизонте, похожим на какое-то странное сооружение.

Господин Вальтер перешел к следующей стене и возвестил тоном церемониймейстера:

-- Великие мастера!

Это были четыре картины: "Посещение больницы" Жервекса, "Жница" Бастьен-Лепажа, "Вдова" Бурго и "Казнь" Жан-Поля Лоранса. Последняя картина изображала вандейского священника, расстреливаемого у церковной ограды отрядом "синих" [ "Синими " (по цвету му ндиров) называли солдат республиканских войск, подавлявших вандейский мятеж (1793-1796) ].

Переходя к следующей стене, патрон сказал с улыбкой:

-- Здесь легкий жанр.

Прежде всего бросилась в глаза картина Жана Беро, названная "Вверху и внизу". Она изображала хорошенькую парижанку, взбирающуюся на ходу на лесенку трамвая. Ее голова уже на уровне империала [ здесь: место наверху дорожного экипажа ], и мужчины, сидящие на нем, с жадным любопытством приветствуют появление юного личика, в то время как стоящие внизу рассматривают ноги молодой женщины с выражением досады и вожделения.

Господин Вальтер, держа лампу в руке, повторял с лукавым смешком:

-- Каково? занятно? ведь, правда, занятно?

Затем он осветил "Спасение утопающей" Ламбера. Посредине убранного после обеда стола котенок на корточках с недоумением и вниманием рассматривает муху, утонувшую в стакане воды. Он уже поднял лапки, готовый схватить насекомое быстрым движением. Но еще не решился, колеблется. Что ему делать?

Затем патрон показал "Урок" Детайя, изображающий солдата в казарме, обучающего пуделя бить в барабан, заметив:

-- Остроумно!

Дюруа одобрительно смеялся и восхищался:

-- Как это прелестно, как очаровательно...

Вдруг он остановился, услыхав позади себя голос вошедшей госпожи де Марель.

Патрон продолжал освещать картины, объясняя их.

Теперь он показывал акварель Мориса Лелуара "Препятствие". Она изображала носилки, которым преграждал путь бой двух уличных молодцов, дравшихся как геркулесы. Из отверстия носилок виднелось восхитительное женское личико... смотревшее... терпеливо, спокойно, даже с некоторым удивлением на драку рассвирепевших мужчин.

Господин Вальтер продолжал:

-- У меня есть еще картины в других комнатах, но они менее известных художников. Здесь у меня избранный салон. Сейчас я покупаю молодых, еще неизвестных художников, и держу их пока в задних комнатах, выжидая время, когда их авторы прославятся. -- Затем он произнес шепотом: -- Теперь как раз момент покупать картины, художники подыхают с голоду. Они все сидят без гроша... без гроша...

Но Дюруа ничего не видел, слушал и не понимал. Госпожа де Марель была здесь, позади него. Что ему делать? Если он ей поклонится, вдруг она повернется спиной или обругает его? Если же он не подойдет, что она подумает?

Он сказал себе: "Я все-таки повременю". Он был так расстроен, что одну минуту подумал притвориться больным и уйти домой. Осмотр картин был кончен. Патрон поставил лампу и поздоровался с новой гостьей, между тем как Дюруа снова принялся рассматривать один картины, точно он еще не вполне ими налюбовался.

Мысли его спутались. Что ему делать? Он слышал голоса, отрывки разговора. Госпожа Форестье позвала его:

-- Пожалуйста, господин Дюруа.

Он побежал к ней -- она хотела его познакомить с одной своей приятельницей, которая устраивала празднество, и хотела, чтобы об этом появилась заметка в хронике "Французской жизни".

Он пробормотал:

-- Разумеется, сударыня, разумеется...

Госпожа де Марель теперь находилась совсем близко от него. Он не осмеливался повернуться, чтобы уйти. Вдруг ему показалось, что он лишается рассудка: она сказала громко:

-- Здравствуйте, Милый друг! Чт о , вы не хотите меня узнавать?

Он стремительно повернулся на каблуках. Она стояла перед ним улыбающаяся, глядя на него весело и ласково. И протягивала ему руку.

Он взял ее, трепеща, опасаясь какой-нибудь хитрости или ловушки. Она прибавила искренно:

-- Что с вами случилось? Вас нигде не видно.

Он залепетал, тщетно стараясь овладеть собой:

-- У меня была масса дел, масса дел. Господин Вальтер возложил на меня новую обязанность, которая требует от меня бездны работы.

Она ответила, глядя ему в глаза, с искренним расположением:

-- Знаю, но это не основание забывать ваших друзей.

Разговор был прерван появлением толстой дамы, декольтированной, с красными руками и красными щеками, одетой и причесанной с претензией; она выступала так грузно, что при каждом шаге чувствовалась увесистость ее бедер.

Заметив, что ей оказывают большое внимание, Дюруа спросил у госпожи Форестье:

-- Кто эта особа?

-- Виконтесса де Персмюр, подписывающаяся псевдонимом "Белая лапка".

Он был поражен и еле удержался от того, чтобы не расхохотаться:

-- Белая лапка! Белая лапка! -- Я представлял себе молодую женщину вроде вас! Так вот она какая, Белая лапка! Да, она забавная, очень забавная.

Слуга, появившийся в дверях, возвестил:

-- Обед подан.

Обед был банально весел, один из тех обедов, на которых говорят обо всем и ни о чем. Дюруа сидел между старшею некрасивою дочерью патрона, Розой, и госпожою де Марель. Последнее соседство его несколько смущало, хотя она имела очень непринужденный вид и болтала со свойственным ей остроумием. Сначала он растерялся и не мог найтись, как музыкант, потерявший верный тон. Затем мало-помалу он овладел собою и стал с нею переглядываться, обмениваясь интимными, почти чувственными взорами.

Вдруг он почувствовал, как кто-то коснулся под столом его ноги. Он тихонько придвинул ногу и встретился с ногой соседки, которая не испугалась его прикосновения. В этот момент они не разговаривали, обернувшись оба к своим соседям по другую сторону. Дюруа с бьющимся сердцем коснулся ее своим коленом. Она ответила ему легким пожатием. Тогда он понял, что их связь возобновится.

О чем они говорили потом? Кажется, ни о чем; но их губы вздрагивали всякий раз, когда они взглядывали друг на друга.

Молодой человек, желая все же быть любезным с дочерью своего начальника, обращался от времени до времени к ней с каким-нибудь вопросом. Она отвечала так же, как ее мать, никогда не задумываясь над тем, что сказать.

По правую сторону господина Вальтера сидела виконтесса де Персмюр, разыгрывая из себя принцессу; и Дюруа, еле удерживавшийся от смеха при ее виде, спросил тихонько у госпожи де Марель:

-- Вы знаете другую, которая подписывается "Розовое домино?"

-- Да, отлично знаю: баронессу де Ливар?

-- Она -- вроде этой толстухи?

-- Нет. Но тоже комичная. Высокая шестидесятилетняя старуха, сухая как палка, с накладными буклями, вставными зубами, -- туалеты и суждения эпохи Реставрации...

-- Где они откопали этих монстров?

-- Разночинцы из буржуазии всегда подбирают отбросы знати.

-- Других причин нет?

-- Никаких.

Затем между патроном, двумя депутатами, Норбером де Вареном и Жаком Ривалем завязался политический спор, продолжавшийся вплоть до десерта.

Когда вернулись в салон, Дюруа снова подошел к госпоже де Марель и, глядя ей в глаза:

-- Хотите, я вас провожу сегодня домой?

-- Нет.

-- Почему?

-- Потому что мой сосед господин Ларош-Матье завозит меня каждый раз, когда я здесь обедаю.

-- Когда я вас увижу?

-- Приходите завтра ко мне завтракать.

И они расстались, ничего больше не сказав.

Дюруа скоро ушел, найдя вечер скучным. Спускаясь с лестницы, он догнал Норбера де Варена, который тоже уходил. Старый поэт взял его под руку. Не опасаясь больше соперничества молодого человека в газете, так как они работали в совершенно разных отделах, он выказывал ему теперь покровительственную благосклонность.

-- Вот что, не проводите ли вы меня немного по пути? -- сказал он.

Дюруа отвечал:

-- С радостью, дорогой учитель.

И они медленно начали спускаться вниз по бульвару Мальзерба.

Ночь была пустынная, безлюдная; одна из тех жутких ночей, когда звезды кажутся выше, пространства -- необъятнее, а ледяной ветер приносит откуда-то из-за облачных сфер дыхание смерти...

Первые минуты они оба молчали. Потом Дюруа, чтобы начать разговор, сказал:

-- У этого Ларош-Матье очень интеллигентный и образованный вид...

Старый поэт пробормотал:

-- Вы находите?

Молодой человек удивился, засмеялся:

-- Да; говорят, что он один из самых даровитых людей в палате.

-- Возможно. Среди слепых и кривой кажется королем. Все эти люди -- ничтожества, так как все их мысли заключены между двух стен -- наживы и политики. Это олухи, мой милый, с которыми невозможно ни о чем говорить, ни о чем, что нам дорого. Мысли их засорены подобно тому, как засорена Сена в Аньере [ северо-западный промышленный пригород Парижа ]. Ах! как трудно найти человека с размахом мысли, дающей вам ощущение всеобъятного простора, который вдыхаешь на берегу моря. Я знавал нескольких таких людей, но они умерли.

Норбер де Варен говорил отчетливым, но сдержанным голосом, который прозвучал бы среди тишины ночи, если бы он дал ему волю. Он казался возбужденным и печальным -- тою печалью, которая подчас обнимает душу, заставляя ее дрожать, как земля, охваченная морозом. Он продолжал:

-- Впрочем, не все ли равно, немного больше, или немного меньше ума, -- раз все идет к одному концу!

Он замолчал. Дюруа, который чувствовал себя в этот вечер очень весело, сказал, улыбаясь:

-- Вы сегодня мрачно настроены, дорогой учитель.

Поэт ответил:

-- Это мое обычное настроение, дитя мое, и оно также станет вашим через несколько лет. Жизнь -- это восхождение на гору. Пока взбираешься, смотришь на вершину и радуешься; но, достигнув цели, видишь спуск, внизу которого смерть. Взбираешься медленно, но спуск -- почти мгновенный. В вашем возрасте бываешь настроен радостно. Надеешься на многие вещи, которые, впрочем, никогда не сбываются. В моем -- не ожидаешь уже ничего... кроме смерти.

Дюруа начал смеяться:

-- Черт возьми, от ваших слов меня мороз по коже подирает.

Норбер де Варен продолжал:

-- Нет, теперь вы меня не поймете, но когда-нибудь вспомните о моих словах.

Понимаете ли, наступает время, и для многих очень рано, когда перестают смеяться, как говорят, потому что поверх всего видишь ужасную маску смерти. О! теперь вы даже не поймете этого слова -- смерть. В вашем возрасте это пустой звук. В моем -- оно ужасает.

Да, начинаешь его понимать вдруг, не зная почему и отчего, и тогда вся жизнь внезапно меняет свой вид. Вот уже пятнадцать лет, как я это чувствую... Внутри меня что-то гложет, точно хищный зверь... Я чувствую, как он подтачивает меня изо дня в день, постепенно, точно дом, который должен рухнуть. Сознание этого разрушения так изменило меня во всех отношениях, что я сам себя не узнаю. Во мне не осталось ничего напоминающего того бодрого, радостного и сильного человека, каким я был в тридцать лет. Я присутствовал при том, как окрашивались мои черные волосы в белый цвет, и с какой злорадной и искусной медлительностью!

У меня отняли мою упругую кожу, мои мускулы, мои зубы, все мое прежнее тело, оставив мне одну тоскующую душу, которую тоже скоро возьмут. Да, она истощила меня, подлая, она разрушила медленно и мучительно все мое тело, секунда за секундой. Теперь я чувствую смерть во всем, к чему бы я ни прикоснулся. Каждый шаг приближает меня к ней, каждое движение, каждый вздох ускоряет это проклятое шествие. Дышать, спать, пить, есть, работать, мечтать, -- все, что мы делаем, приближает нас к смерти. В конце концов, жить -- это значит умирать.

-- О! вы узнаете все это! -- продолжал он. -- Если вы только подумаете четверть часа, вы поверите этому... Чего вы ожидаете? Любви? Еще несколько поцелуев, и вы потеряете способность ею наслаждаться... Ну, а кроме того, что? Деньги? Для чего? Покупать женщин? Завидная доля! Объедаться, жиреть и кричать ночи напролет от припадков подагры... Еще что? Слава? К чему она? Если не является в виде любви? Ну, а потом что? В конце концов, всегда смерть. Я вижу ее теперь часто так близко, что мне хочется протянуть руку и спугнуть ее. Она царит повсеместно на земле, наполняет пространство... Я открываю ее повсюду. Маленькие животные, раздавленные посреди дороги, падающие листья, седой волос в бороде друга, -- все это надрывает мне душу воплем: "Вот она!" Она отравляет мне все, что я делаю, все, что я вижу, все, что я ем и пью, все, что люблю, -- лунный свет, солнечный восход, необъятное море, прекрасные реки, дивные летние вечера, когда так легко дышится!

Он шел медленно, немного запыхавшись, точно говоря сам с собою, казалось, позабыв, что его слушают. Начал снова:

-- И никогда ни одно существо не возвращается на землю... Сохраняют снимки, изображения, посредством которых можно воспроизвести предметы, но мое тело, мое лицо, мои мысли, мои желания никогда не возродятся вновь. И в то же время появятся миллионы, миллиарды существ, у которых на нескольких квадратных сантиметрах будут так же расположены нос, глаза, лоб, щеки, рот, у которых будет такая же душа, как у меня, но "я" не вернусь, и ничто из моего существа не появится вновь в этих бесчисленных и разнородных творениях, бесконечно различных и похожих друг на друга. К чему привязываться? К кому обратить вопль отчаяния? Во что верить? Все религии нелепы -- с их наивною моралью и эгоистическими, идиотскими обещаниями. Одна только смерть несомненна.

Он остановился, взял Дюруа за кончики отворотов его пальто и сказал с расстановкой:

-- Подумайте об этом, молодой человек, -- думайте в течение дней, месяцев, годов, и жизнь представится вам совсем с другой стороны. Постарайтесь освободиться ото всего того, что вас связывает, сделайте сверхъестественное усилие отрешиться при жизни от вашего тела, ваших интересов, ваших мыслей и всего человеческого, чтобы обратить внимание на другое, и вы поймете, как мало значения имеют распри романтиков и натуралистов и обсуждение бюджета...

Он пошел более быстрым шагом.

-- Вы также узнаете ужас безнадежности. Вы будете биться, утопающий, погибающий в волнах сомнений. Вы будете кричать во все стороны: "Помогите!" -- но никто вам не ответит. Вы будете протягивать руки, будете молить о помощи, о любви, об утешении -- но никто не придет. Почему суждено нам так страдать? Потому что мы являемся на свет по законам материи, а не абстракции; но благодаря прогрессу мысли образовалось несоответствие между требованиями нашего возросшего духа и подвижными условиями нашей жизни. Посмотрите на людей средних: если только на них не обрушатся большие несчастья, они чувствуют себя удовлетворенными, не страдая мировой скорбью. Животные также не страдают ею.

Он снова остановился, подумал несколько секунд, потом с усталым и покорным видом:

-- Я -- погибшее существо. У меня нет ни отца, ни матери, ни брата, ни сестры, ни детей, ни Бога.

И прибавил через мгновение:

-- Одни только мои стихи.

Потом, подняв голову к небу, где сверкала бледная луна, продекламировал:

Ищу разгадки этой туманной тайны

В черном и пустынном небе, где витает бледное светило.

Они дошли до моста Согласия, в молчании перешли его, потом обогнули дворец Бурбонов. Норбер де Варен снова заговорил:

-- Женитесь, мой друг, вы не знаете, что значит жить одному в мои годы. Одиночество наводит на меня теперь ужасную тоску; одиночество дома, вечером, близ очага... в эти часы мне кажется, что я совершенно один на земле, окруженный неведомыми опасностями, неизвестными и ужасными вещами; и перегородка, отделяющая меня от соседа, которого я не знаю, отделяет его от меня так же, как далеки звезды, видные из моего окна. Меня охватывает нервная дрожь, ужас и страх, и безмолвие стен приводит меня в отчаяние. Так бесконечно, так печально безмолвие комнаты, в которой живешь один. Это безмолвие угнетает не только тело, но и душу, и каждый шорох, каждый скрип мебели заставляет содрогаться, потому что не ожидаешь никакого звука в этом мрачном жилище.

Он помолчал еще немного, потом прибавил:

-- Под старость все-таки хорошо иметь детей!

Они дошли до середины Бурбонской улицы. Поэт остановился перед высоким домом, позвонил, пожал руку Дюруа и сказал ему:

-- Позабудьте всю эту старческую брехню, молодой человек, и живите сообразно вашему возрасту; до свидания!

И он исчез в темном проходе.

Дюруа продолжал свой путь с тяжелым сердцем. Ему казалось, что перед ним открылась пропасть, наполненная костями, в которую неминуемо придется и ему когда-нибудь полететь! Он прошептал:

-- Черт возьми, должно быть, ему не очень-то весело живется. Я бы не взял кресла первого ряда, чтобы присутствовать при прохождении его мыслей, черт бы его побрал!

Остановившись, чтобы дать пройти раздушенной даме, выходившей из кареты в подъезд дома, он жадно вдохнул аромат вербены и ириса, пронесшийся в воздухе. И вдруг он затрепетал от радости и ожидания; и воспоминание о госпоже де Марель, которую он увидит завтра, охватило его всецело.

Все улыбалось ему -- жизнь посылала ему нежные приветствия. Как хорошо, когда сбываются надежды!

Он заснул, опьяненный радостью, и рано встал, чтобы перед свиданием пройтись по авеню Булонского леса.

Ветер переменился, погода за ночь разгулялась: воздух теплый, -- грело апрельское солнце. Завсегдатаи Булонского леса вышли на прогулку, соблазненные ясным и мягким днем.

Дюруа медленно шел, впивая легкий, сладостный воздух весны... Он прошел Триумфальную арку и пошел по большой аллее, по стороне, противоположной той, где катались верхом. Он смотрел на скакавших и галопировавших мужчин и женщин, известных богачей, но теперь он им не завидовал. Он знал их почти всех по именам, знал сумму их состояний и скрытую сторону их жизни, так как его профессия сделала из него нечто вроде календаря знаменитостей и скандальных происшествий.

Проезжали амазонки, стройные, точно закованные в темное сукно, с высокомерным и неприступным видом, свойственным многим женщинам на лошади; Дюруа забавлялся, произнося вполголоса, как читают в церквах молитвы, имена, титулы и качества любовников, которых они имели или которых им приписывали; иногда вместо того, чтобы сказать "Барон де Танкле, принц де ла Тур-Энгеран", он бормотал: "Остров Лесбос, Луиза Мишо из Водевиля, Роза Маркетен из Оперы".

Эта игра очень его забавляла, как если бы он открыл, что под внешностью аскета скрывается бесконечное бесстыдство, и это радовало, утешало и ободряло его.

Потом он сказал вслух:

-- Куча лицемеров!

И стал искать глазами наездников, о которых слышал самые скандальные истории.

Он увидел многих подозреваемых в шулерстве в клубах, для которых это служило единственным источником, единственно надежным источником, доходов.

Другие, тоже известные, жили исключительно на доходы своих жен, что было всем известно; другие, как говорили, на доходы своих любовниц. Многие уплатили свои долги (долги чести), так что никто никогда не узнал, откуда явились эти деньги (подозрительный секрет). Он увидел финансовых дельцов, огромное состояние которых имело своим источником происхождения воровство, но которых принимали повсюду в самых знатных домах, затем людей, пользовавшихся таким почетом, что мелкие буржуа снимали шапки при встрече с ними, но наглые спекуляции которых в больших национальных предприятиях не составляли тайны для тех, кто знал подоплеку света.

Все они имели высокомерный вид, наглый взгляд, презрительную улыбку, -- те, которые носили бакенбарды, и те, у которых были одни усы.

Дюруа продолжал смеяться, повторяя:

-- Да, уж нечего сказать, шайка гадов, шайка проходимцев!

Проехала открытая коляска, грациозная, низенькая, запряженная двумя белыми пони, с развевающимися гривами и хвостами, управляемая маленькой блондинкой -- известной куртизанкой, позади которой сидели два грума. Дюруа остановился; ему захотелось поклониться, приветствовать эту жрицу любви, нагло выставлявшую напоказ в часы гулянья ханжей-аристократов безумную роскошь, заработанную ею наложничеством. Быть может, он смутно почувствовал, что между ними существует некоторое сродство, некоторая природная связь, что они принадлежат к одной породе, имеют одну душу и что его триумфы будут так же циничны и показны.

Назад он шел медленнее, чувствовал себя удовлетворенным, и пришел немного раньше назначенного времени к своей бывшей любовнице.

Она приняла его с протянутыми губами, будто между ними не произошло никакой ссоры, и даже позабыла через несколько секунд благоразумную осторожность, которую она соблюдала дома относительно ласк...

Потом она сказала, целуя завитые кончики его усов:

-- Ты не знаешь, какое у меня огорчение, мой милый? Я рассчитывала на целый медовый месяц, и вот, вдруг муж мой свалился мне на шею на шесть недель: взял отпуск. Но я не хочу оставаться все эти шесть недель без тебя, особенно после нашей маленькой размолвки, и вот что я придумала. Ты придешь меня приглашать обедать на понедельник, я ему уже говорила о тебе. Я познакомлю тебя с ним.

Дюруа оставался несколько секунд в нерешительности; ему еще никогда не случалось встречаться лицом к лицу с человеком, женой которого он обладал. Он боялся, чтобы его что-нибудь не выдало, -- взгляд, слово, что-нибудь в этом роде.

Он пробормотал:

-- Нет, я предпочитаю не знакомиться с твоим мужем.

Она настаивала, очень удивленная, стоя перед ним и делая большие глаза.

-- Но почему? Что за чудачество? Ведь это самая обыкновенная вещь! Я не думала, что ты такой дурак!

Он обиделся:

-- Ну ладно, я приду обедать в понедельник.

Она прибавила:

-- Чтобы не возбудить подозрений, я приглашу Форестье, хотя я терпеть не могу принимать у себя гостей.

Вплоть до понедельника Дюруа совсем не думал о предстоящем свидании; и уже подымаясь по лестнице к госпоже де Марель, он почувствовал странное беспокойство не потому, что ему было неловко пожать руку мужу, -- есть его хлеб, пить его вино; но он смутно боялся чего-то, сам не зная чего...

Войдя в салон, он по обыкновению стал ожидать... Затем дверь отворилась, и он увидел высокого седобородого мужчину почтенной и корректной наружности, с орденом в петличке; он подошел к нему и изысканно вежливо сказал:

-- Моя жена много мне говорила о вас, сударь, и я очень рад с вами познакомиться.

Дюруа пошел ему навстречу, стараясь придать своему лицу выражение чрезвычайной сердечности; тот пожал ему руку с преувеличенной выразительностью. Потом они сели и не знали, о чем говорить.

Господин де Марель подбросил в камин полено и спросил:

-- Вы уже давно занимаетесь журналистикой?

Дюруа отвечал:

-- Всего лишь несколько месяцев.

-- А! Вы быстро сделали карьеру...

-- Да, довольно быстро.

И он принялся говорить совершенно не думая, шаблонными, общими местами, как это часто бывает между людьми совершенно не знакомыми. Теперь он успокоился и начинал находить положение довольно забавным. Смотрел на серьезное и важное лицо господина де Маре- ля, чувствуя непреодолимое желание расхохотаться, и думал: "Я тебе наставляю рога, старикан, я тебе наставляю рога". И его охватило тайное злорадство карманника, которого не удалось поймать с поличным, -- преступная восхитительная радость. Ему вдруг захотелось сделаться другом этого человека, добиться его доверия, заставить его рассказать все сокровенные тайны его жизни.

Госпожа де Марель вошла в комнату и, бросив на них улыбающийся и непроницаемый взгляд, подошла к Дюруа, который не посмел в присутствии мужа поцеловать ей руку, как он это всегда делал.

Она была весела и спокойна, как особа, привыкшая ко всему, находившая в своем откровенном цинизме эту встречу естественной и простой. Пришла Лорина и протянула с застенчивым видом свой лоб Жоржу, стесняясь в присутствии отца... Мать сказала ей:

-- Что ж ты не называешь его сегодня "Милый друг?"

Девочка покраснела, как если бы позволили относительно ее большую нескромность, разоблачили, сняли покровы с сокровища ее души...

Когда приехали Форестье, все ужаснулись виду Шарля. Он страшно похудел и побледнел за одну неделю и кашлял, не переставая. Однако он сообщил, что они в будущий четверг едут в Канны, по настоятельному требованию врача.

Они рано ушли домой, и Дюруа сказал, покачивая головой:

-- Я думаю, что он протянет еще недолго, -- не доживет до старости.

Госпожа де Марель подтвердила спокойным тоном:

-- О! -- это погибший человек! Вот кому посчастливилось найти жену -- так это ему.

Дюруа спросил: -- Она ему много помогает?

-- Можно сказать, что она делает все. Следит за всем, знает всех, делая вид, что ни с кем не поддерживает знакомства; добивается всего, чего хочет! О! Это тонкая штучка и интриганка, каких мало. Настоящее сокровище для человека, который хочет сделать себе карьеру.

Дюруа спросил:

-- Она, конечно, скоро найдет себе другого мужа?

Госпожа де Марель ответила:

-- Да, я бы не удивилась, если бы узнала, что она имеет в виду кого-нибудь... Какого-нибудь депутата... Если только... не встретятся большие моральные... препятствия... Впрочем, -- я ничего не знаю.

Господин де Марель пробормотал с раздражением:

-- Ты всегда подозреваешь в людях такие вещи, которые мне не нравятся. Не будем вмешиваться в чужие дела. Пусть каждый поступает по своей совести. Хорошо было бы, если бы все люди руководствовались этим правилом.

Дюруа ушел с беспокойным сердцем и смутными мыслями в голове.

На следующий день он отправился к Форестье и нашел их за укладкою... Шарль лежал на диване, преувеличенно тяжело дыша, и повторял:

-- Уже месяц, как я должен был бы уехать...

Потом он дал Дюруа целый ряд инструкций относительно газеты, хотя все уже было улажено и решено с господином Вальтером.

Когда Жорж уходил, он энергично пожал руку приятелю:

-- Ну, дружище, до скорого свидания!

Госпожа Форестье проводила его до двери. Он сказал ей:

-- Вы не забыли нашего договора? Мы ведь друзья и союзники, не правда ли? Значит, если я вам понадоблюсь для чего бы то ни было, не стесняйтесь. Телеграмма или письмо -- и я буду тотчас к вашим услугам.

Она прошептала:

-- Благодарю вас, -- я не забуду.

И ее взгляд говорил тоже: "Благодарю", но еще с большею нежностью.

Спускаясь с лестницы, Дюруа встретил медленно поднимавшегося господина де Водрека, которого он уже раз встретил у нее. У него был опечаленный вид, быть может, вследствие этого отъезда?

Желая показаться светским человеком, журналист предупредительно поклонился. Тот ответил вежливо, но слегка свысока.

Супруги Форестье уехали в четверг вечером.