VI (часть 1)

На следующий день Жорж Дюруа проснулся в дурном настроении.

Не спеша оделся, сел у окна и стал размышлять. Во всем теле он чувствовал разбитость, точно накануне его избили палками.

Наконец необходимость во что бы то ни стало достать денег заставила его направиться к Форестье.

Приятель принял его в кабинете, грея ноги у камина.

-- Что это тебя принесло так рано?

-- Важное дело. У меня долг чести.

-- Проигрался?

Секунду он поколебался, потом подтвердил:

-- Да, проигрался.

-- Много?

-- Пятьсот франков!

Он должен был только двести восемьдесят.

Форестье спросил недоверчиво:

-- Кому ты задолжал?

Дюруа не нашелся, что ответить.

-- Одному... одному... господину... де Карлевиль.

-- Ага! Где же он живет?

-- Улица... улица...

Форестье захохотал:

-- В некотором царстве, в некотором государстве? Не правда ли? Я знаю этого господина, мой друг. Если ты хочешь двадцать франков, я могу тебе их предоставить, но не более.

Дюруа взял золотой. Затем он отправился по всем своим знакомым, из дома в дом. И к пяти часам ему удалось набрать восемьдесят франков.

Так как ему еще не хватало двухсот, то он решил на этом остановиться и пробормотал, пряча собранные деньги:

-- Ну, не стоит так надрываться ради этой потаскухи. Я отдам ей, когда буду при деньгах.

В течение двух недель он вел правильный, умеренный и целомудренный образ жизни, весь переполненный энергическими намерениями. Потом вдруг его охватила жажда любви. Ему казалось, что он уже несколько лет не обнимал женщины, и он трепетал при виде каждой юбки, как трепещут моряки при виде твердой земли.

В таком настроении он отправился однажды вечером в Фоли-Бержер, надеясь встретиться там с Рашелью. И действительно, он увидал ее тотчас, как вошел, так как она вечно пребывала в этом учреждении.

Он направился к ней, улыбаясь и протягивая руку.

Она смерила его взглядом с головы до ног:

-- Что вам от меня нужно?

Он пробовал засмеяться:

-- Полно, не дурачься.

Она повернулась на каблуках и заявила:

-- Я не веду знакомства с альфонсами.

Она выбрала самое оскорбительное слово. Он почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо, и вернулся один.

Форестье, больной, ослабевший, постоянно кашляющий, делал его службу в редакции очень обременительной; казалось, он напрягал все мысли, чтобы придумать для него самые докучные поручения. Однажды, в минуту сильного нервного раздражения после мучительного приступа кашля, не получив от Дюруа требуемой им справки, он проворчал:

-- Черт возьми, ты гораздо глупее, чем я думал.

Дюруа хотелось дать ему по физиономии, но он сдержался и вышел, бормоча:

-- Погоди, я тебе отплачу.

Внезапно у нето блеснула мысль, и он прибавил:

-- Я тебе наставлю рога, дружище. -- И пошел, потирая руки, радуясь этому проекту.

Он намеревался приступить к его исполнению с завтрашнего же дня. Ввиду этого он отправился к госпоже Форестье с визитом.

Застал ее за чтением, лежащей на диване.

Она протянула ему руку, не вставая, только повернув голову, и сказала:

-- Здравствуйте, Милый друг.

Ему показалось, что ему дают оплеуху!

-- Почему вы меня так называете?

Она ответила, улыбаясь:

-- Я видела госпожу де Марель на той неделе и слышала от нее, как они вас прозвали.

Приветливый тон молодой женщины успокоил его. Впрочем, чего ему бояться!

Она продолжала:

-- Ее вы балуете! А вот ко мне заходите только тридцать шестого числа или вроде того...

Он сел возле нее и стал рассматривать ее, точно коллекционер новую вещичку. Она была очаровательна со своим нежным и горячим колоритом блондинки, созданной для ласк; и он подумал: "Конечно, она лучше той". Он не сомневался в успехе; казалось, стоит ему только протянуть руку -- она падет, как спелый плод с дерева.

Сказал решительно:

-- Я не приходил к вам, потому что так лучше.

Она спросила, ничего не подозревая:

-- Как? Почему?

-- Почему? Вы не догадываетесь?

-- Нет, нисколько.

-- Потому что я влюблен в вас... О! Немножко, пока немножко... но я не хочу влюбляться окончательно...

Она, по-видимому, не удивилась, не обиделась и не была польщена; продолжала улыбаться так же безразлично и спокойно ответила:

-- О! Вы все-таки могли прийти. В меня никогда не влюбляются надолго.

Он удивился больше ее тону, чем словам:

-- Почему?

-- Потому что это бесполезно, и я тотчас даю это понять. Если бы вы рассказали мне раньше о вашем опасении, я бы вас успокоила и посоветовала бы, наоборот, приходить почаще.

Он воскликнул патетически:

-- Разве можно приказывать чувствам!

Она обернулась к нему:

-- Мой милый друг, для меня влюбленный вычеркивается из списка живых людей. Он глупеет, становится идиотом, более того -- он опасен. С людьми, которые влюблены в меня или притворяются таковыми, я прерываю дружеские отношения, во-первых, потому что они смешны, во-вторых, они опасны, как бешеные собаки, с которыми может случиться припадок. Поэтому я держу их в отдалении, пока не пройдет эта болезнь. Для вас любовь нечто вроде насыщения, тогда как для меня это средство... средство общения душ, которого мужчины не признают. Вы понимаете ее в буквальном, а я -- в отвлеченном смысле. Но... посмотрите-ка мне в глаза...

Теперь она не улыбалась. Лицо ее было холодно и спокойно, и она сказала, подчеркивая каждое слово:

-- Я никогда, никогда не буду вашей любовницей, помните это. Значит, абсолютно бесполезно, даже вредно для вас настаивать на этом... А теперь, когда... операция сделана... хотите, будем друзьями, настоящими добрыми друзьями, без всяких задних мыслей?

Он понял, что всякая попытка останется безуспешной перед этой непреклонной стойкостью. Поэтому он тотчас от всего сердца принял ее предложение и, восхищенный возможностью приобрести такую союзницу, протянул ей обе руки:

-- Сударыня, -- я весь к вашим услугам.

Она почувствовала искренность в его тоне и подала ему обе руки. Он поцеловал их одну за другой, потом сказал просто, поднимая голову:

-- Господи, если бы я встретил женщину, похожую на вас, с какой бы радостью я на ней женился!

Эта фраза ее тронула, как трогают женщин некоторые исключительные комплименты, и она бросила на него горячий, признательный взгляд -- один из взглядов, делающих нас на всю жизнь рабами женщины.

Потом, считая этот разговор исчерпанным, она сказала мягким тоном, положив пальчик ему на плечо:

-- И я тотчас примусь за мои товарищеские обязанности. Вы, мой друг, не находчивы...

На мгновение она замялась и спросила:

-- Могу я говорить с вами откровенно?

-- Да.

-- Совершенно?

-- Совершенно.

-- Ну, так сделайте визит госпоже Вальтер, которая вас очень ценит, и поухаживайте за ней. Там вы можете любезничать сколько угодно, хотя она честная женщина, помните это, вполне приличная и честная. О! не надейтесь... там сорвать что-нибудь в этом отношении... Вы можете получить там нечто большее, если сумеете себя поставить. Я знаю, что положение ваше в газете пока очень неважное. Но не бойтесь ничего, они принимают всех сотрудников с одинаковым радушием. Послушайтесь меня, сходите туда.

Он сказал, улыбаясь:

-- Благодарю вас. Вы ангел... настоящий ангел-хранитель.

Потом они заговорили о других вещах.

Он сидел долго, желая оказать, что ему приятно быть с ней; и, уходя, он просил еще раз:

-- Итак, решено? Мы друзья?

-- Решено.

Заметив, что его комплимент произвел эффект, он подтвердил его словами:

-- Если вы когда-нибудь овдовеете, -- я выставлю свою кандидатуру.

И быстро удалился, чтобы не дать ей возможности рассердиться.

Визит к госпоже Вальтер несколько стеснял Дюруа, так как он не имел основания явиться к ней в дом и не хотел сделать неловкость. Патрон был к нему благосклонен, ценил его услуги, предпочитал его другим для трудных поручений; почему бы ему не воспользоваться этой благосклонностью, чтобы проникнуть к ним в дом?

Имея это в виду, в одно прекрасное утро он рано поднялся и отправился на рынок, где приобрел за десять франков два десятка восхитительных груш. Запаковал их в корзину, чтобы они имели вид привезенных издалека, и отнес швейцару патронессы вместе с карточкой, на которой написал:

" Жорж Дюруа почтительно просит госпожу Вальтер принять эти скромные пло ды, полученные им сегодня утром из Нормандии ".

На следующий день он нашел в редакции, в своем ящике для писем, конверт с карточкой госпожи Вальтер, "сердечно благодарящей господина Жоржа Дюруа и принимающей у себя каждую субботу".

В следующую субботу он отправился.

Господин Вальтер жил на бульваре Мальзерба в собственном доме, часть которого он, как человек практический, отдавал внаймы. Швейцар, помещавшийся между двумя входными дверьми, отворял дверь хозяину и жильцу, придавая дому вид роскошного отеля своей отличной ливреей, белыми гетрами на толстых икрах и своим праздничным одеянием с золотыми пуговицами и ярко-красными отворотами.

Приемные комнаты находились в первом этаже; передняя была затянута ковром; на дверях драпировки. Два лакея дремали на стульях. Один взял у Дюруа пальто, другой палку, отворил дверь, сделал, идя вперед, несколько шагов, затем пропустил его, выкрикнув его фамилию в пустую комнату.

Молодой человек в замешательстве смотрел во все стороны, пока заметил в зеркале сидящих людей, казавшихся очень далеко. Сначала он ошибся направлением, введенный в заблуждение зеркалом, потом, пройдя две пустые залы, вошел в маленький салон, обтянутый голубым шелком с золотыми пуговками, где четыре дамы вполголоса беседовали вокруг стола с чашками чаю. Несмотря на развязность, которую он приобрел за свое пребывание в Париже, -- в особенности благодаря своей профессии репортера, постоянно сталкивавшей его с важными особами, -- Дюруа почувствовал себя смущенным обстановкой приема и странствованием по пустым залам.

Пробормотал:

-- Сударыня, я осмелился... -- ища глазами хозяйку дома.

Она протянула ему руку, которую он взял с поклоном, и сказала:

-- Вы очень любезны, сударь, что навестили меня, -- и указала ему на кресло, в которое он почти упал, считая, что оно гораздо ниже.

Все замолчали. Одна из дам начала разговор. Речь шла о холоде, однако недостаточно свирепом, чтобы прекратить эпидемию тифа или сделать возможным катанье на коньках. При этом каждая высказала свое мнение о наступающих в Париже морозах; затем заговорили, кто какой предпочитает сезон, приводя все банальные основания, которые застревают в умах, подобно пыли в комнатах. Легкий шорох в дверях заставил Дюруа обернуться; через отражение двух зеркал он увидал входившую толстую даму. Как только она вошла в салон, одна из дам встала, пожала всем руки и удалилась; молодой человек проводил глазами темный силуэт ее платья, сверкавшего стеклярусом [ род бисера, разноцветные стеклянные трубочки, нанизанные на нить ].

Когда движение, вызванное перемещением лиц, улеглось, разговор перешел на восточный вопрос и затруднения Англии на юге Африки.

Дамы обсуждали все эти вопросы, точно разыгрывали светскую комедию, хорошо выученную и вполне приличную.

Вошла новая гостья -- маленькая завитая блондинка, -- и при этом вышла высокая, сухопарая дама среднего возраста.

Заговорили о шансах, которые имел господин Лине попасть в академию. Последняя из пришедших положительно утверждала, что его побьет господин Кабанон-Леба, автор прекрасной стихотворной переделки "Дон Кихота" для театра.

-- Вам известно, что эта вещь пойдет в Одеоне этой зимой.

-- Вот как! Непременно пойду посмотреть, как ему удалась эта переделка.

Госпожа Вальтер отвечала любезно, спокойно и бесстрастно, ни минуты не задумываясь над своими словами, так как на все у нее уже были готовые мнения.

Заметив, что становится темно, она велела подать лампы, продолжая участвовать в разговоре, журчавшем как ручеек, думая о том, что она позабыла взять из типографии пригласительные билеты на предстоящий обед.

Она была несколько полна, еще хороша собой, в том критическом возрасте, когда дни женщины уже сочтены. Она еще держалась, но только благодаря косметикам, гигиене, уходу и всевозможным заботам о себе. Впечатление она производила методичной, сдержанной и рассудительной женщины, суждения которой выстрижены и выравнены подобно французскому саду, по которому гуляешь без всяких неожиданностей, находя в этом известную прелесть. Ум у нее был точный, сдержанный, заменявший ей воображение, -- доброта, самоотверженность, спокойное благожелательство ко всем и ко всему.

Она заметила, что Дюруа ничего не говорит, никто к нему не обращается, и это его смущает; и, чувствуя, что дамы не скоро еще покончат с академией -- излюбленным предметом их разговоров, -- она спросила:

-- Ну а вы, господин Дюруа, вы должны быть осведомлены на этот счет, -- за кого вы подаете голос?

Он отвечал не колеблясь:

-- Что касается этого вопроса, сударыня, я бы никогда не обращал внимания на относительные достоинства кандидатов, но на их возраст и состояние здоровья. Я бы справлялся не об их титулах, но о болезнях, которыми они страдают. Я не требовал бы от них перевода в стихах Лопе де Вега, но меня интересовало бы состояние их печени, сердца, почек, спинного мозга.

На мой взгляд, в тысячу раз важнее, страдает ли он гипертрофией, ожирением и в особенности начинающейся атаксией, чем написал ли он сорок томов рассуждений об идее Отечества в поэзии варваров.

Это мнение было встречено удивленным молчанием. Госпожа Вальтер, улыбаясь, спросила:

-- Но почему же?

Он отвечал:

-- Потому что во всякой вещи я отыскиваю ту ее приятную сторону, которая нравится женщинам. Академия интересует дам только тогда, когда умирает кто-либо из ее сочленов. Чем больше их умирает, тем это вам приятнее. Но чтобы они умирали скорее, нужно назначать туда стариков и больных.

Заметив всеобщее удивление, он прибавил:

-- Впрочем, я и сам, так же как вы, люблю прочесть в парижской хронике о кончине академика. Я тотчас задаю себе вопрос: "Кто его заменит?" и составляю свой список кандидатов. Это игра, милая забава, в которую играют во всех парижских салонах при кончине каждого смертного. "Игра в смерть и в сорок старцев".

Дамы, еще не совсем оправившись от смущения, уже начали улыбаться, настолько верно было его замечание.

Он закончил подымаясь:

-- Это вы, милостивые государыни, выбираете их, и выбираете только для того, чтобы они умирали. Назначайте же самых старых, самых дряхлых, и не заботьтесь ни о чем остальном.

Затем он удалился, грациозно раскланявшись.

Как только он скрылся за дверью, одна из дам заявила:

-- Забавный юноша. Кто он?

Госпожа Вальтер ответила:

-- Один из наших сотрудников, пока еще на низшей должности, но я не сомневаюсь, что он быстро пойдет вперед.

Дюруа шел по бульвару Мальзерба танцующей походкой, довольный своим уходом, бормоча:

-- Эффектный уход.

В этот же вечер он помирился с Рашелью.

На следующей неделе случилось два важных события: его назначили заведующим хроникой и пригласили на обед к Вальтерам. Он поставил в связь эти оба события.

"Французская жизнь" прежде всего была финансовым предприятием; патрон занимался коммерческими спекуляциями, для которых пресса и депутатство служили только орудиями. Прикрываясь своим добродушием, он постоянно действовал под маской простака и весельчака, выбирая себе в помощники -- какого бы рода они ни были, -- только испытанных им людей, казавшихся ему смелыми, искушенными пролазами. Дюруа в должности заведующего хроникой казался ему неоценимым.

До сих пор эту обязанность исполнял секретарь редакции Буаренар, старый журналист, опытный, методичный и исполнительный, как чиновник. В продолжение тридцати лет он перебывал секретарем в одиннадцати разных газетах, и это нисколько не отразилось на его взглядах или образе действий. Он переходил из одной редакции в другую, как переходят из одного ресторана в другой, едва замечая, что кушанья в них несколько разного вкуса. Ни политикой, ни религиозными вопросами он не интересовался. Он отдавался всей душой газете, каких бы взглядов она ни держалась; погружался по уши в свои обязанности, неоценимый вследствие своей опытности. Работал он, как слепой, который ничего не видит, как глухой, который ничего не слышит, как немой, который никогда не говорит. В то же время он отличался необычайной профессиональной честностью и никогда не служил делу, которое не считал безусловно правым и лояльным с точки зрения своего ремесла.

Господин Вальтер, очень ценивший его, однако, мечтал передать отдел хроники другому человеку, так как считал этот отдел одним из самых важных в газете; ведь через посредство хроники распространяются новости, всевозможные слухи, воздействующие на публику и на биржу. Нужно уметь вставить между заметкой о двух светских вечерах какую-нибудь важную вещь в форме намека. Между строк нужно заставлять угадывать, находить желаемое, опровергать еще более, утверждая, или утверждать так, чтобы никто не верил данному факту. Нужно вести отдел так, чтобы в хронике всякий находил ежедневно хоть одну интересную для себя строчку, чтобы иметь читателей во всех кругах. Нужно думать обо всех и каждом, обо всех слоях общества, обо всех профессиях, о Париже и провинции, об армии и об искусствах, о духовенстве и науке, о властях и о куртизанках.

Заведующий этим отделом, имевший под своим началом целый отряд репортеров, должен быть всегда настороже, осведомленным, осмотрительным, скептиком, изворотливым, гибким, одаренным безошибочным чутьем, чтобы сразу отличить ложный слух, выбрать нужное, интересное для публики; кроме всего, он должен придать сообщению такой вид, который усиливал бы производимое им впечатление.

Господину Буаренару, несмотря на его долголетнюю опытность, не доставало изворотливости и блеска; в особенности же ему не хватало природной пронырливости, необходимой для того, чтобы угадывать тайные намерения своего патрона.

Дюруа должен был поставить дело отлично, как нельзя более подходя к составу редакции газеты, которая, по выражению Норбера де Варена, "лавировала между волнами государственных фондов и мелями политики".

Вдохновителями и главными руководителями "Французской жизни" являлись с полдюжины депутатов, заинтересованных во всех спекуляциях, начинаемых или поддерживаемых ее редактором. В палате их называли "шайкой Вальтера", завидуя огромным деньгам, которые они загребали вместе с ним чрез его посредство.

Форестье, заведовавший политическим отделом, был только манекеном в руках этих дельцов, -- исполнителем внушаемых ими проектов. Они давали ему материал для передовиц, которые он писал дома "для спокойствия", -- как он говорил.

Для придания газете литературного характера были приглашены два известных писателя различного жанра: Жак Риваль, злободневный фельетонист, и Норбер де Варен, поэт и новеллист нового направления.

Затем были приглашены гуртом -- по оптовой цене -- музыкальные, художественные и театральные критики, специалист по криминологии и специалист по спорту, из массы всегда вакантных писателей "на все руки". Две светские дамы под псевдонимами "Розовое домино" и "Белая лапка" сообщали великосветские новости, обсуждали вопросы моды, светского этикета, хорошего тона, вплоть до сплетен из жизни высокопоставленных модниц.

И "Французская жизнь" "носилась по волнам и мелям", управляемая всеми этими разнородными кормчими.

Дюруа еще не перестал ликовать по поводу назначения его заведующим хроникой, когда получил маленькую печатную карточку с приглашением: "Господин и госпожа Вальтер просят господина Жоржа Дюруа сделать им честь отобедать у них в четверг, двадцатого января".

Эта новая удача, свалившаяся на него, так обрадовала его, что он поцеловал приглашение, точно это было любовное письмо. Затем он отправился к кассиру, чтобы обсудить с ним важный денежный вопрос.

Заведующий хроникой имеет обыкновенно в кассе особый бюджет, из которого он платит своим сотрудникам за важные или посредственные сообщения, поставляемые ими, точно плоды, приносимые огородниками торговцу зеленью.

Для начала Дюруа было ассигновано тысяча двести франков в месяц, из которых он рассчитывал удержать себе львиную долю.

Кассир, уступая его настойчивым домогательствам, выдал ему наконец четыреста франков впгеред. В первую минуту у него было намерение вернуть госпоже де Марель двести восемьдесят франков долгу, но он тотчас сообразил, что тогда у него останется на руках только сто двадцать франков, -- сумма, которой не хватит для того, чтобы обставить приличным образом свое новое положение, и отложил платеж долга на неопределенное время.

В продолжение двух дней он был занят своим новым устройством, так как получил особый стол и ящики для корреспонденции в огромной комнате, где помещалась вся редакция. Он занимал один угол комнаты, в то время как в другом виднелась черноволосая, несмотря на преклонный возраст, голова Буаренара, склоненного над бумагами.

Длинный стол посреди комнаты занимали приходящие сотрудники. Обычно же он служил сиденьем, на которое усаживались, свесив ноги за борт или по-турецки -- верхом. Часто вокруг него собирались пять, шесть человек и занимались игрой в бильбоке, напоминая китайских уродцев, уморительно усевшихся на корточках.

Дюруа в конце концов тоже пристрастился к этому развлечению и быстро прогрессировал в нем под руководством Сен-Потена.

Форестье, все более и более ослабевавший, передал ему свое прекрасное новое бильбоке, находя его немного тяжелым, и Дюруа подкидывал своей мощной рукой большой черный шар, привязанный к веревке, считая про себя:

-- Раз, два, три, четыре, пять, шесть.

В первый раз ему удалось поймать подряд двадцать раз -- в день, когда его пригласили обедать к госпоже Вальтер. "Счастливый день, -- подумал он, -- все удается". Искусство его игры уже создало ему некоторую известность в редакции "Французской жизни".

Он рано ушел из редакции, чтобы иметь время одеться, и шел по Лондонской улице, когда увидал идущую перед ним женщину, напоминавшую походкой госпожу де Марель. Он почувствовал, как его бросило в жар и сердце его заколотилось. Перешел улицу, чтобы видеть ее в профиль. Она остановилась, чтобы тоже перейти. Он увидел, что ошибся, и вздохнул с облегчением.

Часто он задавал себе вопрос: Как он должен себя вести при встрече с ней? Поклониться или сделать вид, что он ее не узнал?

"Я ее не увижу", -- подумал он.

Было холодно -- канавки подернуты льдом. Но на тротуарах сухо и светло от зажженного газа.

Вернувшись домой, молодой человек подумал: "Мне нужно переменить квартиру. Эта мне теперь не годится". Он чувствовал радостное возбуждение, готов был бегать по крышам и повторять вслух, прогуливаясь между окном и постелью:

-- Мне везет? Да, я сделаю карьеру! Нужно написать отцу.

От времени до времени он писал родителям, и письмо всегда вносило радостное оживление в маленький нормандский кабачок, -- на краю дороги, на вершине холма, внизу которого лежит Руан, в широкой долине Сены.

Иногда и он получал синий конверт, надписанный крупным дрожащим почерком, и неизменно находил одни и те же строки в начале письма: "Любезный сын, сим уведомляю, что мы -- я и мать твоя -- здоровы. В округе ничего нового. Впрочем, сообщаю тебе..."

Он живо принимал к сердцу все деревенские новости, интересы соседей, состояние урожая и жатвы.

Он повторял, завязывая перед своим маленьким зеркалом белый галстук:

-- Нужно написать отцу завтра же. Если бы старик видел меня сегодня вечером в том доме, куда я иду, вот бы он удивился! Черт возьми! Сейчас я отправлюсь на обед, какой ему никогда и не снился!

И ему вдруг представилась их мрачная кухня позади залы пустого кафе, -- кастрюли, желтеющие по стенам, кошка на очаге, с мордой, обращенной к огню, в позе химеры на корточках, деревянный стол, засаленный от времени и пролитых напитков, дымящаяся миска с супом посередине, мерцающая свеча между двумя тарелками. И представились старики -- отец и мать -- двое крестьян, хлебающие суп маленькими глотками. Ему знакомы все морщинки их старых лиц, малейшие движения их рук и головы. Также он знал все, что они говорят каждый вечер, сидя друг против друга за ужином.

Он подумал: "Следовало бы мне их навестить". Окончив одеваться, погасил свечу и спустился вниз. На большом бульваре на него накинулись профессионалки.

Он отвечал им, отдергивая руку: -- Оставьте меня в покое! -- с таким возмущением, будто они его оскорбили, обругали...

За кого они его принимают? Эти шлюхи не умеют различать мужчин... Он чувствовал на себе черный фрак, надетый, чтобы идти на обед к богатым, известным, влиятельным людям, и это давало ему ощущение новой личности, точно он уже стал другим человеком, членом настоящего, высшего общества.

Он уверенно вошел в переднюю, освещенную высокими бронзовыми канделябрами, и вручил развязным движением палку и пальто двум лакеям, подбежавшим к нему. Все залы были освещены. Госпожа Вальтер принимала во второй, самой большой. Она встретила его очаровательной улыбкой и представила двум господам, пришедшим раньше его, -- господину Фирмену и господину Ларош-Матье, депутатам, анонимным редакторам "Французской жизни". Господин Ларош- Матье пользовался в газете выдающимся авторитетом благодаря своему влиянию в палате. Никто не сомневался, что он сделается со временем министром. Затем пришли супруги Форестье -- она восхитительная в своем розовом туалете. Дюруа удивился, заметив ее интимность с обоими депутатами. Она проболтала минут пять, уединившись в угол за камином, с господином Ларош-Матье. Шарль имел измученный вид. Он очень похудел за последний месяц и беспрестанно кашлял, повторяя: "Я должен конец зимы провести на юге".

Норбер де Варен и Жак Риваль пришли вместе. Затем из задних комнат появился господин Вальтер с двумя дочерьми -- в возрасте от шестнадцати до восемнадцати лет. Одна была некрасива, другая -- хорошенькая.

Дюруа, хотя знал, что патрон был человек семейный, все-таки удивился. Никогда он не думал о дочерях своего начальника, как не думают о далеких странах, которых никогда не увидят. К тому же представлял их себе маленькими, а вдруг увидел взрослых барышень и почувствовал беспокойство, которое ощущают при перемене жизни.

Они протянули ему руки одна за другой, а затем уселись перед маленьким, предназначенным для них столом, где начали перебирать катушки шелка в корзиночке.

Ожидали кого-то еще; все молчали, смущенные, как это бывает с людьми разных профессий, сходящимися на обед после различно проведенного дня.

Дюруа от нечего делать стал рассматривать стены, и господин Вальтер бросил ему издалека, видимо желая похвастаться: -- Вы рассматриваете мои картины, -- подчеркивая слово "мои".