V (часть 2)

-- Очень просто. Я переменю квартиру.

Она прошептала:

-- О, это будет долго.

Внезапно придумала новую комбинацию и сказала, успокоенная:

-- Нет, нет, я придумала, предоставь все мне, ни о чем не беспокойся. Я пришлю тебе завтра утром "синюю бумажку".

Она называла "синей бумажкой" закрытые городские телеграммы.

Она теперь улыбалась, восхищенная своей выдумкой, которую она не хотела сообщить ему, и безумствовала в любовном экстазе.

Все же она очень волновалась, спускаясь по лестнице.

Она изо всей силы оперлась на руку своего возлюбленного, потому что у нее подкашивались ноги.

На лестнице никого не было.

Так как он вставал поздно, то на другой день в одиннадцать часов он еще лежал в постели, когда почтальон подал ему "синюю бумажку".

Дюруа распечатал ее и прочел:

"Свидание сегодня. Пять часов. Константинопольская улица, 127. Прикажи проводить тебя в квартиру, нанятую госпожой Дюруа.

Кло тебя целует".

Ровно в пять часов он вошел в швейцарскую большого меблированного дома и спросил:

-- Здесь госпожа Дюруа наняла квартиру?

-- Да, сударь.

-- Проводите меня, пожалуйста.

Швейцар, несомненно привыкший к щекотливым положениям, требующим осторожности, посмотрел на него и выбрал ключ из большой связки:

-- Это вы -- господин Дюруа?

-- Само собою разумеется.

Он отпер маленькую квартирку нижнего этажа, состоявшую из двух комнат и находившуюся против швейцарской.

Гостиная была оклеена почти новыми полосатыми обоями. Мебель красного дерева была обита зеленоватым репсом с желтым рисунком. Ковер, украшенный цветами, был так тонок, что сквозь него нога прощупывала доски пола.

Спальня была крохотная. Три четверти комнаты занимала кровать. Она помещалась в глубине комнаты, заполняя собой весь простенок. Шаблонная кровать с голубыми тяжелыми драпировками, тоже репсовыми, и пуховым одеялом, крытым красным шелком, испещренным подозрительными пятнами.

Дюруа подумал, обеспокоенный и недовольный: "Эта квартира будет мне стоить бешеных денег. Придется занять. Она совсем одурела".

Дверь отворилась, и Клотильда влетела, как вихрь, шелестя юбками, с распростертыми объятьями. Она была в восторге.

-- Ведь это очень мило, правда? И не нужно подниматься по лестницам: нижний этаж. Можно входить и выходить из окна; швейцар не увидит. Как мы здесь будем любить друг друга!

Он холодно поцеловал ее, не решаясь задать ей вопрос, вертевшийся у него на языке.

Она положила на столик, находившийся посреди комнаты, большой пакет. Развязав его, она вынула оттуда мыло, флакон с туалетной водой, губку, коробку со шпильками, крючок для башмаков и маленькие щипцы для завивки волос, чтобы подправлять пряди на лбу, постоянно развивавшиеся.

Она весело забавлялась, убирая квартиру и расставляя по местам вещи. Болтала без умолку, выдвигая ящики:

-- Нужно на всякий случай принести немножко белья. Это будет очень удобно. Если меня захватит на улице ливень, я прибегу сюда сушиться. У нас будет по ключу, кроме того, который останется у швейцара на тот случай, если мы забудем наши. Я наняла на три месяца; разумеется, на твое имя, потому что я не могла нанять на свое.

Тогда он спросил:

-- Ты мне скажешь, когда нужно платить?

Она просто ответила:

-- Уже заплачено, мой милый!

Он продолжал:

-- Сколько я тебе должен?

-- Нет, мой котик, это тебя не касается, это моя маленькая прихоть.

Он притворился рассерженным:

-- Ну, нет! я этого не позволю.

Она обняла его и начала умолять:

-- Прошу тебя, Жорж. Это мне доставляет такое удовольствие. Я хочу, чтоб наше гнездышко принадлежало мне, только мне. Это тебя не оскорбляет? Я хочу принести дар нашей любви. Скажи, что ты хочешь этого, милый Жоржик?.. -- Она умоляла его взглядом, поцелуями, всем своим существом.

Он заставлял просить себя, отказываясь с рассерженным видом. Наконец он согласился, находя, что, в сущности, она права.

Когда она ушла, он прошептал, потирая руки и не стараясь углубляться в тайники своей души, где зародилось составленное им в этот день мнение о ней: "Она все же мила".

Через несколько дней он снова получил "синюю бумажку".

Она сообщала ему:

"Мой муж приедет сегодня вечером после шести-недельного отсутствия. Мы должны расстаться на восемь дней. Какая тоска, мой милый!

Твоя Кло ".

Дюруа был поражен. Он совсем забыл о том, что она была замужем. Ему хотелось хоть один раз увидеть этого человека, чтобы иметь о нем представление.

Он терпеливо дождался отъезда супруга и провел в Фоли-Бержер два вечера, закончившихся у Рашели.

Затем, однажды утром, снова получилась телеграмма из четырех слов:

"Сегодня пять часов, Кло ".

Оба прибыли на свидание раньше назначенного времени. Она бросилась в его объятия, охваченная

безумным порывом, страстно целуя его лицо; потом сказала:

-- Если хочешь, мы, когда наласкаемся, пойдем куда-нибудь обедать. Я себе освободила день.

Месяц только что начинался, и хотя его жалованье было уже забрано вперед и он пробавлялся со дня на день мелкими займами, на этот раз у него случились деньги; и он обрадовался случаю истратить некоторую сумму на нее.

Он отвечал:

-- Да, конечно, милочка, где ты хочешь.

Около семи часов они вышли из дому и дошли до большого бульвара. Она опиралась на его руку и шептала ему на ухо:

-- Если бы ты знал, как я рада идти с тобой под руку, как мне нравится чувствовать тебя так близко!

Он спросил:

-- Хочешь пойти обедать к Ла Туилю?

Она отвечала:

-- О! Нет, там слишком шикарно. Я бы предпочла что-нибудь простое, какой-нибудь трактирчик, где обедают служащие и работницы; я обожаю кабачки! О! Если бы мы могли поехать за город!

Так как он не знал подобного учреждения в этом квартале, они прошлись по бульвару и кончили тем, что зашли в винную лавку, где можно было обедать в комнате рядом. Сквозь стеклянную дверь она увидала двух подростков без шляп [ Выходить на улицу без шляп могли только представители простонародья ] за столом против двух военных.

Три извозчика обедали в глубине длинной узкой комнаты, какой-то субъект неопределенной профессии курил трубку, вытянув ноги, засунув руки в брюки, растянувшись на стуле и запрокинув голову вперед на спинку. Его куртка была вся в пятнах, из оттопыренных карманов виднелось горлышко бутылки, кусок хлеба, сверток в газете и конец веревки. У него были густые взлохмаченные волосы, серые от грязи; фуражка валялась на земле под стулом.

Появление Клотильды и ее туалет произвели сенсацию. Обе парочки перестали шептаться, три извозчика прекратили спор, а курящий субъект, вынув трубку изо рта и сплюнув на пол, посмотрел на нее, слегка покачав головой.

Госпожа де Марель пробормотала:

-- Как мило! Нам будет здесь очень хорошо; а в другой раз я оденусь работницей.

И уселась без всякого замешательства, не брезгуя, за деревянный стол, лоснящийся от пролитого сала и напитков, стираемых одним взмахом салфетки лакея. Дюруа, немного смущенный, слегка сконфуженный, стал искать вешалку, чтобы повесить свой цилиндр. Не найдя ее, он положил его на стул.

Им подали баранье рагу, кусок жиго [ жаркое, приготовленное одним большим кус ком ] и салат. Клотильда повторяла:

-- Я обожаю это. У меня низменный вкус. Мне здесь веселее, чем в Английском кафе. -- Потом прибавила: -- Если ты хочешь мне доставить полное удовольствие, -- сведи меня на бал в кабачок. Я знаю здесь поблизости очень забавный, называющийся "Белая королева".

Дюруа, удивленный, спросил:

-- Кто тебя туда водил?

Он посмотрел на нее; она покраснела, слегка взволнованная, точно этот внезапный вопрос пробудил в ней нежное воспоминание. После минутного колебания она пробормотала:

-- Это один друг... -- Затем, помолчав, прибавила: -- который умер, -- и опустила глаза, искренно опечаленная.

Дюруа в первый раз подумал о том, что ничего не знает из прошлого этой женщины, и задумался. Несомненно, она имела любовников до него, но какого рода? из какого общества? Смутная ревность, что-то вроде неприязни пробудилась в нем к ней, ненависть ко всему, чего он не знал, ко всему, что не принадлежало ему в этом сердце, в этой жизни. Он посмотрел на нее, раздраженный тайной, скрытой в этой хорошенькой загадочной головке, думавшей, может быть, в эту минуту о другом, о других, с сожалением. Как бы ему хотелось заглянуть в эти воспоминания, порыться в них, все узнать, все увидеть!..

Она повторила:

-- Хочешь сводить меня к "Белой королеве"? Это будет настоящий праздник.

Он подумал: "Ба! Что мне до прошлого? Я дурак, если меня это волнует". И ответил с улыбкой:

-- Само собою разумеется, милочка.

Очутившись на улице, она прошептала тоном, которым делают признания:

-- Я не смела тебя об этом просить до сих пор; но ты не можешь себе представить, как я люблю эти холостяцкие вылазки в места, куда женщинам не полагается ходить. Во время карнавала я оденусь школьником. Я очень забавна в этом костюме.

Войдя в помещение бала, она прижалась к нему испуганная, но довольная, с восхищением глядя на проституток и сутенеров, и от времени до времени, как бы оберегаясь от возможной опасности, говорила, при виде сурового, неподвижного полицейского: "Вот у этого внушительная фигура". Через четверть часа ей надоело, и он проводил ее домой.

Затем последовал целый ряд экскурсий во все кабачки, где веселятся низы Парижа; и Дюруа открыл в своей любовнице настоящую страсть к скитаниям по всем богемским притонам.

Она приходила на свидание в ситцевом платье, на голове -- чепчик водевильной субретки; и несмотря на изящную простоту своего костюма, оставалась в кольцах, браслетах, бриллиантовых серьгах, отвечая на его просьбы снять их:

-- Пусть думают, что это камешки из Рейна.

Находя, что она удивительно замаскирована, хотя на самом деле это было далеко не так, она отправлялась в притоны, пользующиеся самой дурной репутацией.

Она пожелала, чтобы и Дюруа переодевался рабочим; он воспротивился этому и сохранил свой приличный костюм бульвардьера [ от фр. boulevardier -- хлыщ ], отказавшись даже заменить цилиндр мягкой шляпой.

Она утешалась, оправдывая его упрямство следующим доводом: "Пусть думают, что я горничная из хорошего дома, имеющая связь с человеком из общества". И находила эту комбинацию восхитительной.

Они заходили в трущобные кабаки и садились в глубине накуренного помещения на колченогие стулья перед ветхим деревянным столом. Облако едкого дыма, в котором еще стоял запах жареной рыбы от обеда, носилось по комнате; мужчины в блузах горланили, попивая из стаканчиков; удивленный гарсон рассматривал эту странную пару, ставя перед ней две рюмки вишневки.

Волнуясь, побаиваясь и радуясь, она принималась пить маленькими глотками красный сок, посматривая вокруг беспокойными горящими глазами. От каждой проглоченной вишни она получала ощущение совершенного проступка, каждая капля жгучего наперченного напитка, попадавшая ей в горло, доставляла ей острое наслаждение, радость запретного и преступного удовольствия.

Потом она говорила вполголоса:

-- Пойдем.

И они уходили. Она быстро пробегала, наклонив голову, мелкими шагами, точно актриса со сцены, между посетителями, облокотившимися на столы, провожавшими ее подозрительными и недовольными взглядами; и как только за ней затворялась дверь, она испускала вздох облегчения, точно ей удалось избежать какой-то ужасной опасности.

Иногда она спрашивала у Дюруа, дрожа:

-- Если бы меня оскорбили в этих местах, что бы ты сделал?

Он отвечал хвастливо:

-- Я бы сумел тебя защитить, черт побери!

И она радостно сжимала его руку, смутно желая, чтобы ее оскорбили и защитили, увидать, как мужчины будут из-за нее драться, хотя бы эти самые мужчины, с ее возлюбленным.

Но эти экскурсии, возобновлявшиеся два-три раза в неделю, начинали надоедать Дюруа, которому к тому же с некоторых пор стало очень трудно доставать каждый раз пол-луидора на извозчиков и мелкие расходы.

Теперь он сводил с большими затруднениями концы с концами, гораздо больше нуждаясь, чем когда служил на железной дороге; в первые месяцы он тратил деньги без счету, постоянно надеясь на увеличение доходов, и таким образом истощил все свои сбережения и все способы доставания денег.

Самое простое средство -- заем в кассе -- он использовал весьма быстро, и забрал в газете жалованье за четыре месяца вперед, да еще шестьсот франков построчных. Кроме того, он задолжал сто франков Форестье, триста франков Жаку Ривалю, у которого всегда можно было перехватить, да еще опутал себя целой сетью маленьких долгов, от пяти до двадцати франков.

Сен-Потен, с которым он советовался о способе достать еще сто франков, не придумал никакого средства, несмотря на свою изобретательность, и Дюруа приходил в отчаяние от своей бедности, теперь еще более ощутимой, так как расходы его возросли. Глубокое раздражение против всех людей росло в нем, проявляясь беспрестанно по каждому поводу, во всякую минуту.

Иногда он задавал себе вопрос, каким образом мог он тратить в среднем около тысячи франков в месяц, не позволяя себе никаких особых излишеств; сосчитал, что завтрак в восемь франков вместе с обедом в двенадцать франков в одном из лучших бульварных ресторанов уже составляли золотой, да прибавил десяток франков карманных денег, проходящих незаметно сквозь пальцы, получается в общем тридцать франков. А тридцать франков составят девятьсот франков в месяц. В этот счет еще не входили расходы на одежду, обувь, белье, прачку и т. п.

Таким образом, 14 декабря он очутился без гроша в кармане, не представляя себе никакой возможности откуда-нибудь достать хоть монету.

В этот день, как это случалось часто прежде, он совсем не завтракал и провел весь день в редакции за работой, взбешенный и озабоченный.

Около четырех часов он получил городскую телеграмму от своей любовницы, гласившую: "Хочешь пообедать вместе? Потом сделаем куда-нибудь вылазку".

Он тотчас ответил: "Обедать невозможно". Потом подумал, что с его стороны глупо отказаться от приятных мгновений, которые она ему дарила, и прибавил: "Буду ждать тебя в девять часов в нашем гнездышке".

Он отправил записку с мальчиком, чтобы сократить расход на телеграф, и стал размышлять, как ему достать себе денег на ужин.

К семи часам он еще ничего не придумал, и от адского голода у него сверлило в животе. Тогда он решил прибегнуть к отчаянному средству. Он подождал, пока уйдут все его сотоварищи, и, оставшись один, стремительно позвонил. Служитель патрона, оставшийся сторожить редакцию, явился на зов.

Дюруа стоял взволнованный, роясь в карманах.

-- Послушайте, Фукар, я забыл кошелек дома, а мне нужно ехать обедать в "Люксембург". Одолжите мне пятьдесят су на извозчика.

Служитель достал три франка из кармана жилета и спросил:

-- Господину Дюруа не требуется больше?

-- Нет, нет. Этого достаточно. Благодарю вас.

И, схватив серебряные монеты, Дюруа спустился бегом по лестнице, потом пообедал в трактире, куда он заглядывал в черные дни.

В девять часов он поджидал свою возлюбленную, грея ноги у камина маленького салона.

Она влетела, очень оживленная, очень веселая, возбужденная морозным воздухом.

-- Если хочешь, -- сказала она, -- отправимся сначала погулять, потом вернемся сюда к одиннадцати часам. Погода восхитительная для прогулки.

Он ответил ворчливым тоном:

-- Зачем выходить? Здесь так хорошо.

Она продолжала, не снимая шляпы:

-- Если бы ты видел, какая удивительная луна. Поистине наслаждение прогуляться в такой вечер.

-- Может быть, но я не желаю гулять.

Он сказал это с бешеным видом. Ее это поразило, оскорбило; она спросила:

-- Что с тобой? К чему этот тон? Мне хочется прогуляться, я не понимаю, почему тебя это злит.

Он поднялся, разъяренный:

-- Это меня не злит. Это, по-моему, глупо. Вот что!

Она была из тех, которых раздражают возражения, а грубость приводит в бешенство.

Сказала презрительно, сдерживая злобу:

-- Я не привыкла, чтобы со мной так говорили.

В таком случае я ухожу одна. До свиданья!

Он понял, что хватил через край, и, стремительно бросившись к ней, поймал ее руки, стал их целовать, бормоча:

-- Прости меня, дорогая, прости меня, я сегодня очень раздражителен, очень нервен. Это оттого, что у меня неприятности, затруднения, понимаешь, дела...

Она ответила смягченным, но не успокоенным тоном:

-- Это меня не касается; и я совершенно не желаю, чтобы на мне срывали свое дурное расположение.

Он повлек ее к дивану.

-- Послушай, крошка, я совершенно не хотел тебя оскорблять; я говорил, совершенно не думая.

Он усадил ее насильно, и, став перед ней на колени:

-- Простила ты меня? Скажи, что простила.

Она пробормотала холодно:

-- Ну хорошо, но не начинай снова. -- И, поднявшись, прибавила: -- А теперь пойдем гулять.

Он не вставал с колен, обнимая ее ноги, и бормотал:

-- Я тебя прошу, останемся. Я тебя умоляю. Сделай это для меня. Мне так хочется этот вечер провести с тобой вдвоем возле камина. Скажи "да", я тебя умоляю, скажи "да".

Она ответила коротко и жестко:

-- Нет, я хочу выйти, и не уступлю твоим капризам.

Он настаивал:

-- Я тебя умоляю. У меня есть основание, серьезное основание.

Она сказала снова:

-- Нет. И если ты не хочешь идти со мною, я уйду. Прощай.

Она высвободилась резким движением и подошла к двери. Он побежал за ней, заключил ее в свои объятия:

-- Послушай, Кло, моя маленькая Кло, сделай это для меня.

Она отрицательно качала головой, не отвечая, уклоняясь от его поцелуев и стараясь высвободиться из его объятий, чтобы уйти.

-- Кло, моя маленькая Кло, у меня есть основание.

Она остановилась, смотря ему в лицо:

-- Ты лжешь, -- какое основание?

Он покраснел, не зная, что сказать. Она продолжала, возмущенная:

-- Видно, что ты лжешь... Подлое животное...

И с жестом ярости, со слезами на глазах она выскользнула из его рук.

Он удержал ее снова за плечи и в отчаянии, готовый сознаться во всем, чтобы избегнуть этого разрыва, сказал унылым тоном:

-- Дело в том, что у меня нет ни гроша. Вот и все...

Она остановилась на месте и, смотря ему в глаза, чтобы узнать истину:

-- Что ты говоришь?

Он покраснел до корней волос.

-- Я говорю, что у меня нет ни гроша. Понимаешь ты? Ни одного франка, ни полфранка, чтобы заплатить за рюмку наливки, куда мы пойдем. Ты заставляешь меня признаваться в таких позорных вещах. Ведь не мог же я пойти с тобой и, когда мы сядем за стол и спросим себе что-нибудь, спокойно объявить тебе, что у меня нечем заплатить...

Она продолжала смотреть ему в глаза:

-- Значит, это правда... Да?

В одно мгновение он вывернул все свои карманы панталон, жилета, пиджака, бормоча:

-- Смотри, ты теперь довольна?

Внезапно, раскрыв ему объятия в страстном порыве, она бросилась к нему на шею, лепеча:

-- О! Мой бедный мальчик... Мой бедный мальчик... Если бы я знала! Как это с тобой случилось?

Она усадила его и сама, усевшись к нему на колени, обняла его за шею, беспрерывно целуя его в губы, в усы, в глаза, и заставила рассказать свои злоключения...

Он выдумал умилительную историю. Он должен был помочь своему отцу, находившемуся в затруднительном положении. На это ушли не только все его сбережения, но он еще залез в долги по горло.

Он прибавил:

-- Мне придется голодать еще с полгода, так как я растратил все мои сбережения. Что же делать, бывают в жизни такие кризисы. В конце концов, деньги не стоят того, чтобы из-за них так волноваться.

Она шепнула ему на ухо:

-- Я тебе одолжу, -- хочешь?

Он ответил с достоинством:

-- Ты очень добра, крошка, но не будем об этом больше говорить, прошу тебя. Ты меня этим оскорбляешь.

Она замолчала.

-- Ты никогда не поймешь, как я тебя люблю.

Это был один из их лучших вечеров любви... Уходя, она сказала с улыбкой:

-- Гм! находясь в твоем положении, забавно найти забытые деньги в кармане, -- монету, застрявшую в подкладке.

Он ответил убежденно:

-- Еще бы!

Она захотела возвращаться пешком под предлогом восхитительной луны, и восторгалась ею всю дорогу. Стояла холодная и ясная ночь, какие бывают в начале зимы. Прохожие и лошади спешили, словно укушенные легким морозом. Каблуки звонко стучали о тротуар.

Прощаясь, она спросила его:

-- Хочешь, чтобы мы встретились послезавтра?

-- Ну да, конечно.

-- В то же время?

-- Хорошо.

-- До свиданья, дорогой.

Они нежно поцеловались.

Он пошел быстрыми шагами, спрашивая себя, что ему изобрести на завтра, чтобы достать денег. Но, открывая двери в свою комнату, он стал искать в кармане жилета спички и остановился в изумлении, нащупав монету между пальцев.

Засветив огонь, он схватил эту монету, чтобы рассмотреть. Это был золотой -- двадцатифранковик!

Он подумал, что сошел с ума.

Вертел ее, переворачивал, стараясь угадать, каким чудом она попала сюда. Ведь не могла же она упасть с неба к нему в карман.

Потом вдруг догадался, и его охватило возмущение. Его любовница, в самом деле, упоминала о монете, застрявшей в подкладке, которую находят в тяжкие минуты. Это она подала ему милостыню. Какой позор!

Он взбесился:

-- Ну хорошо! Я ее приму послезавтра! Она проведет хорошенькие четверть часа!

Лег спать взбешенный и оскорбленный.

Проснулся поздно, хотелось есть. Попробовал уснуть снова, чтобы встать к двум часам. Потом сказал себе -- это ни к чему не приведет, нужно придумать, как достать денег. Потом вышел, надеясь, что на улице ему что-нибудь придет в голову.

Но идеи не приходили; вместо того, проходя мимо ресторана, он чувствовал адский голод, так что текли слюнки. В полдень, ничего не придумав, он вдруг решился: "Ба! Пойду позавтракаю на клотильдины двадцать франков. Это мне не помешает вернуть ей их завтра". Он позавтракал в трактире за два франка пятьдесят. Придя в редакцию, отдал три франка долга служителю:

-- Получите, Фукар, деньги, которые вы мне вчера одолжили на извозчика.

Проработал до семи часов, потом пошел обедать и снова издержал три франка из тех же денег. Вечером два бокала пива увеличили дневной расход до девяти франков тридцати сантимов.

Но так как он не мог ни открыть себе кредита, ни придумать источников дохода в одни сутки, то пришлось издержать еще шесть франков пятьдесят из двадцати, которые он должен был вернуть в тот же вечер, и таким образом явиться на свидание с четырьмя франками двадцатью сантимами в кармане.

Он был в настроении бешеной собаки и намеревался тотчас повести дело начистоту. Он скажет своей любовнице: "Ты знаешь, я нашел двадцать франков, положенные тобой в мой карман. Я не могу вернуть их тебе сегодня, потому что мои дела в том же положении, и у меня нет времени думать о деньгах. Но я возвращу их тебе в следующий раз".

Она пришла нежная, ласковая, встревоженная. Как он ее примет? Она смело поцеловала его, желая отсрочить объяснение.

Он подумал в свою очередь: "Я еще успею поговорить об этом. Нужно найти повод".

Он не нашел повода и ничего не сказал, не решаясь начинать разговор на такую щекотливую тему.

Она осталась и была очаровательной во всех отношениях.

Они расстались в полночь, назначив свидание на среду следующей недели, потому что госпожа де Марель получила несколько приглашений на званые обеды.

На другой день, расплачиваясь за свой завтрак, Дюруа хотел достать из кармана оставшиеся у него четыре монеты. Он вынул пять. Из них одна была золотая.

Сначала он подумал, что ему дали ее по ошибке, когда он вчера менял деньги. Но у него сейчас же забилось сердце от сознания унизительности преследующей его милостыни.

Как он жалел, что ничего не сказал! Если бы он энергично выразил свое негодование, это не повторилось бы.

В течение четырех дней он упорно и безнадежно хлопотал, желая раздобыть пять луидоров. Кончилось тем, что он истратил второй золотой Клотильды.

Она ухитрилась -- хотя он сказал ей с разгневанным видом: "Не повторяй больше своих глупых выходок, иначе я рассержусь", -- в первую же встречу сунуть в его карман еще двадцать франков.

Найдя их, он выругался: "Черт возьми!" -- и переложил их в карман жилета, чтобы иметь под рукой: у него не было ни сантима.

Он успокоил свою совесть следующим рассуждением: "Я верну их. Я просто напросто взял у нее взаймы эти деньги".

Кассир газеты внял наконец его отчаянной мольбе и согласился выдавать ему по пяти франков в день. Этих денег ему могло хватить на пропитание, но о возвращении долга в шестьдесят франков нечего было и думать.

Ввиду того, что Клотильду снова охватило бешеное желание совершать ночные прогулки по всем подозрительным уголкам Парижа, он не особенно сердился, найдя еще один золотой в одном из своих карманов, другой -- в тот же день -- в своем башмаке, и на другой день, после прогулки с приключениями, -- третий, в футляре от часов.

Она предъявляла требования, удовлетворять которые он был не в состоянии. Поэтому было совершенно естественно, что она сама оплачивала свои удовольствия, не желая отказываться от них.

Кроме того, он вел счет всем получаемым от нее деньгам, не теряя надежды отдать их ей когда-нибудь.

Однажды вечером она сказала:

-- Представь себе, что я ни разу не была в Фоли- Бержер. Хочешь пойти со мной?

Он колебался одну минуту, боясь встретиться там с Рашелью. Потом подумал: "Но ведь я не женат. Если та увидит меня, она поймет, в чем дело, и не станет заговаривать. Притом, мы будем в ложе".

Кроме того, его побуждало к этому еще одно соображение. Ему легко было достать бесплатную ложу для госпожи де Марель. Таким образом, он как бы возвратит часть долга.

Он попросил Клотильду подождать его в карете, не желая, чтобы она знала о том, что ему дадут даровой билет. Потом он вернулся к ней, и они вошли, приветствуемые контролерами.

Фойе было переполнено публикой. Они с великим трудом пробрались сквозь толпу мужчин и профессионалок. Наконец они добрались до своей ложи и уселись, -- между молчаливым партером и гудящей галереей.

Госпожа де Марель не глядела на сцену, заинтересованная прогуливавшимися проститутками. Она беспрестанно оборачивалась к ним, сгорая желанием ощупать их, прикоснуться к их корсажам, их лицам, волосам, узнать, как устроены эти существа.

Вдруг она сказала:

-- Посмотри, вон та полная брюнетка все время не сводит с нас глаз. Мне сейчас показалось, что ей хочется заговорить с нами. Ты ее заметил?

Он ответил:

-- Нет. Ты ошибаешься.

Но он уже давно заметил ее. Это была Рашель, бродившая возле их ложи, с гневным взглядом и жестокими словами, готовыми сорваться с языка.

Он только что столкнулся с ней в толпе. Она шепнула ему:

-- Здравствуй! -- И многозначительно подмигнула. Он не ответил на ее любезное приветствие, боясь быть замеченным своей любовницей. Холодно прошел мимо, с поднятой головой и презрительно сложенными губами.

Проститутка, охваченная инстинктивной рев-ностью, последовала за ним, снова столкнулась с ними и сказала громко:

-- Здравствуй, Жорж!

Он опять ничего не ответил. Желая во что бы то ни стало быть замеченной и обменяться с ним приветствием, она без устали прогуливалась возле их ложи, выжидая благоприятной минуты.

Увидев, что госпожа де Марель смотрит на нее, она дотронулась до плеча Дюруа:

-- Здравствуй, как поживаешь?

Она продолжала:

-- Что с тобой? Ты, должно быть, успел оглохнуть с четверга!

Он ничего не ответил. Сидел с презрительным видом, ясно показывавшим, что он не желает компрометировать себя даже самым незначительным разговором с этой распутницей. Она засмеялась. В ее смехе дрожала ярость. И сказала:

-- Ты и немой тоже? Не откусила ли тебе эта дама язык?

Тогда он сказал раздраженно, с гневным жестом:

-- Как вы смеете со мной разговаривать? Уходите, или я прикажу задержать вас.

Тогда она заорала во все горло, со сверкающими глазами:

-- А, ты вот как! Ах ты негодяй! Если спишь с женщиной, то, по крайней мере, кланяйся ей после того. Это не оправдание -- что ты с другой, -- чтобы меня сегодня не узнавать. Если бы ты мне хоть кивнул, когда я проходила мимо, я бы тебя не тронула. Но ты захотел почваниться -- подожди же! Я тебя заставлю поплясать, да! Ага! ты даже не считаешь нужным мне кланяться при встрече...

Она бы орала еще без конца, но госпожа де Марель покинула ложу и пробиралась через толпу, ища, как сумасшедшая, выхода.

Дюруа бросился за ней, стараясь ее догнать.

Тогда Рашель, видя, что они убегают, завопила, торжествуя:

-- Держите ее! Держите! Она у меня украла любовника.

Зрители расхохотались. Двое мужчин ради шутки схватили бегущую за плечи и хотели ее увести, стараясь поцеловать. Но Дюруа догнал ее, стремительно высвободил и вывел на улицу. Она бросилась в пустую карету, стоявшую у подъезда. Он вскочил за ней, и на вопрос кучера: "Куда прикажете, господин?" -- отвечал:

-- Куда хотите.

Карета медленно затряслась по мостовой. Клотильда в нервном припадке, закрыв лицо руками, вздрагивала; Дюруа не знал, что говорить, что делать. Наконец, услыхав плач, он залепетал:

-- Послушай, Кло, моя маленькая Кло, дай мне тебе объяснить! Я здесь не виноват... Я знал эту женщину давно... в дни юности.

Она вдруг открыла лицо и с бешенством влюбленной и обманутой женщины, развязавшим ей язык, задыхаясь, отрывисто забормотала:

-- Ах, негодяй, мерзавец... подлец... Возможно ли? Какой позор!.. О! Господи!.. Какой срам!..

Потом, возмущаясь все более и более по мере того, как она приходила в себя и припоминала факты:

-- Это ты платил ей моими деньгами!.. И я давала деньги... для этой проститутки... О! Мерзавец!..

В течение нескольких секунд она, казалось, искала более крепкого выражения, потом вдруг с движением, точно хотела плюнуть:

-- О! Свинья, свинья... свинья... Ты ей платил моими деньгами... свинья... свинья...

Не находя другого слова, она повторяла:

-- Свинья... свинья...

Вдруг она высунулась в окно, и, схватив кучера за рукав: -- Остановитесь! -- отворила дверцу и выскочила на улицу.

Жорж хотел бежать за ней, но она закричала:

-- Не смей идти со мной! -- так громко, что вокруг стали собираться прохожие; и Дюруа не двинулся из опасения скандала.

Тогда она достала кошелек, стала искать деньги при свете фонаря, дала кучеру два франка пятьдесят, сказав дрожащим голосом:

-- Вот... возьмите ваши деньги... Я плачу... И отвезите этого скота на улицу Бурсо, квартал Батиньоль.

В толпе поднялось веселье. Какой-то господин сказал:

-- Браво малютка!

А уличный мальчишка, примостившись у колес кареты, закричал пронзительным голосом:

-- Добрый вечер, Биби! [ шутливое прозвище легкомысленных дам очек (от фр. bibi -- маленькая женская шляпка) .]

Затем карета покатилась, осыпаемая градом насмешек.