VIII

Последствием дуэли для Дюруа было то, что он сделался одним из главных сотрудников "Французской жизни"; но так как ему очень туго давались мысли, то он избрал своею специальностью темы, трактующие об упадке нравственности, ослаблении патриотизма, "анемии" чувства чести у французов. (Он придумал этот термин и очень этим гордился).

И когда госпожа де Марель со своим скептическим и насмешливым, чисто парижским умом посмеивалась над его рассуждениями, он отвечал улыбаясь:

-- Ба! Это мне создаст хорошую репутацию для дальнейшего.

Он жил теперь на Константинопольской улице, куда перевез свою корзину, щетку, бритву и мыло, -- в этом и состоял весь его переезд. Два или три раза в неделю молодая женщина приходила к нему, когда он еще был в постели, моментально раздевалась и скользила под одеяло, вся еще дрожа от наружного холода.

Дюруа, в свою очередь, обедал каждый четверг у них в доме; любезничал с мужем, беседовал с ним об агрономии; и так как он сам любил деревню, то они иногда так увлекались разговором вдвоем, что совершенно забывали о жене, дремавшей на диване.

Лорина также засыпала, то на коленях у отца, то на коленях Милого друга. По уходе журналиста господин де Марель всегда заявлял доктринерским тоном, который он пускал в ход по поводу всякого пустяка:

-- Этот малый -- приятный собеседник. У него очень развитой ум.

Февраль приближался к концу. Уже по утрам на улицах запахло фиалками от тележек продавщиц цветов...

Жизнь Дюруа потекла безоблачно...

Однажды вечером, вернувшись домой, он нашел письмо, подсунутое под дверь. Он посмотрел на штемпель и увидал: "Канн". Распечатав, он прочел:

"Канн. Вилла "Жоли".

Дорогой друг, вы мне сказали, не правда ли, что я могу рассчитывать на вас во всем? Ну так вот, я обращаюсь к вам с огромной просьбой: прошу вас приехать, чтобы не оставить меня одну в последние минуты с умирающим Шарлем... Он, может быть, не проживет и этой недели; хотя еще и встает, но доктор меня предупредил...

У меня больше нет ни силы, ни мужества присутствовать при этой агонии день и ночь. И я с ужасом думаю о последних минутах, которые близятся...

Мне не к кому обратиться, кроме вас, с этой просьбой, так как у моего мужа нет никаких родных. Вы были его другом; он открыл вам двери редакции. Приезжайте, умоляю вас. Мне некого больше позвать.

Остаюсь верный и преданный ваш друг,

Мадлена Форестье".

Странное чувство охватило душу Жоржа; он точно почувствовал, как на него пахнуло свежим воздухом, как перед ним открылись новые перспективы... Он прошептал:

-- Конечно, я поеду. Бедняга Шарль! Все-то мы под Богом ходим!

Патрон, которому он сообщил о письме молодой женщины, нехотя согласился на его отъезд, повторяя:

-- Возвращайтесь поскорее, -- вы нам необходимы.

Жорж Дюруа выехал в Канн на следующее утро со скорым семичасовым поездом, известив чету де Марель телеграммой...

На следующий день около четырех часов вечера он приехал. Посланный проводил его к вилле "Жоли", расположенной на холме, в пихтовой роще, усеянной белыми домиками, тянущейся от Канна к заливу Жуан.

Домик был маленький, низенький, в типе итальянских построек; он стоял на краю дороги, извивающейся посреди деревьев и открывающей на каждом повороте восхитительные виды.

Слуга, отворивший дверь, воскликнул:

-- О! сударь, барыня вас ожидает с нетерпением.

Дюруа спросил:

-- Как здоровье барина?

-- О, сударь, неважно. Он недолго протянет...

Гостиная, в которую вошел молодой человек, была обита розовым кретоном с голубыми разводами. Большое широкое окно открывало вид на город и на море. Дюруа пробормотал:

-- Черт возьми, шикарная дача. Откуда они достают такую уйму денег?

Шелест платья заставил его обернуться.

Госпожа Форестье протягивала ему обе руки:

-- Как это мило, что вы приехали!

Вдруг она его поцеловала. Потом они посмотрели друг на друга...

Она слегка похудела, побледнела, но все же выглядела хорошо, даже, может быть, еще лучше от этих перемен... Прошептала:

-- Он в ужасном настроении. Понимаете, -- он знает, что умирает, и терзает меня невероятно. Я ему сказала о вашем приезде... Но где же ваша корзина?

Дюруа ответил:

-- Я ее оставил на вокзале, не зная, в каком отеле вы мне посоветуете остановиться, чтобы быть вблизи вас...

Она поколебалась, потом сказала:

-- Вы остановитесь здесь, у нас. Ваша комната уже готова. Он может умереть с минуты на минуту, и, если это случится ночью, я буду одна. Я пошлю за вашим багажом.

Он поклонился:

-- Я повинуюсь...

-- Теперь пойдем к нему, -- сказала она.

Он пошел за ней. Она отворила дверь в нижнем этаже, и Дюруа увидал возле окна, в кресле, закутанный в одеяла, посиневший под заходящими лучами багрового солнца труп, смотревший на него. Он едва мог его узнать; скорее догадался, что это был его приятель.

В комнате стояла жара и запах эфира, скипидара, -- тяжелый, трудно определимый запах жилища чахоточного.

Форестье поднял руку медленно, с заметным усилием.

-- Вот и ты, -- сказал он, -- приехал посмотреть, как я тут подыхаю... Благодарю тебя.

Дюруа попробовал пошутить:

-- Присутствовать при твоей смерти -- это не очень-то интересно, и я бы не поехал ради этого зрелища в Канн. Я приехал навестить тебя и немного отдохнуть.

Тот прошептал: "Садись", -- и, опустив голову, как бы погрузился в безысходные думы...

Он дышал отрывисто, тяжело, испуская от времени до времени короткие стоны, как бы для того, чтобы напомнить присутствующим, как он страдает.

Заметив, что он не хочет говорить, жена его облокотилась на подоконник, указывая на горизонт движением головы:

-- Посмотрите! Разве не красиво?

Против них холм, усеянный виллами, спускался к городу, расположенному вдоль берега амфитеатром. Одно крыло его заканчивалось насыпью, где находилась старая часть города со старинной каланчой; другая упиралась в Круазет против Леринских островов. Последние казались двумя зелеными пятнами на фоне совершенно лазоревой воды. Можно было принять их за два плавающих огромных листа -- такими они казались сверху плоскими.

Вдали, на пылающем фоне неба, замыкая горизонт с другой стороны залива, возвышаясь над насыпью и над каланчой, вырисовывалась длинная цепь синеватых гор, образуя причудливую, очаровательную линию вершин, -- то круглых, то остроконечных, то зазубренных; заканчивалась она большой пирамидальной шап-кой, окунавшей свое подножие в самое море...

Госпожа Форестье указала:

-- Это Эстерель.

Позади темных вершин пространство было окрашено пурпуром, кровавым и золотым, таким блестящим, что, казалось, невозможно было на него смотреть...

Дюруа невольно почувствовал величие догоравшего дня...

Он прошептал, не находя более красноречивого эпитета для выражения восхищения:

-- О! Это сногсшибательно!

Форестье повернул голову к жене и попросил:

-- Дай мне немного подышать воздухом.

Она отвечала:

-- Берегись, уже поздно... Солнце садится, ты простудишься, а при твоем состоянии здоровья это вовсе не полезно.

Он сделал правой рукой слабое судорожное движение, как бы хотел ударить кулаком, прошептал со злобной гримасой умирающего, обнаружившей худобу его губ, щек и всего тела:

-- Я тебе говорю, что задыхаюсь... не все ли тебе равно -- умру я днем раньше или днем позже, раз я уже приговорен...

Она распахнула окно вовсю...

Ветерок пахнул всем трем ласково в лицо... теплый, нежный, мягкий ветер -- предвестник весны, напоенный благоуханием распускающихся кустов и опьяняющих цветов, среди которых преобладал сильный запах камеди и острое благоухание эвкалиптов.

Форестье жадно вбирал воздух своим отрывистым, лихорадочным дыханием. Он вцепился ногтями в ручки своего кресла и сказал свистящим, злобным шепотом:

-- Затвори окно... Мне это вредно. Лучше задохнуться в погребе...

Его жена медленно закрыла окно, потом стала смотреть вдаль, прислонившись лбом к стеклу.

Дюруа, чувствовавший себя не в своей тарелке, хотел было поболтать с больным, успокоить его.

Но он не мог придумать ничего утешительного... Пробормотал:

-- Значит, тебе не лучше с тех пор, как ты здесь?

Тот пожал плечами, негодующе и нетерпеливо:

-- Как видишь, -- и снова опустил голову.

Дюруа продолжал:

-- Черт возьми, здесь восхитительно сравнительно с Парижем. Там еще разгар зимы. Идет снег, град, дождь, и так темно, что нужно зажигать лампы с трех часов дня.

Форестье спросил:

-- Что нового в редакции?

-- Нового ничего. Пока пригласили на твое место маленького Лакрена из "Вольтера", но он не годится, слишком неопытен. Пора уж тебе возвращаться.

Больной пробормотал:

-- Мне? Я теперь буду писать только под землей, в могиле...

Мысль о смерти ежеминутно возвращалась к нему по всякому поводу, звенела, точно удар колокола, в каждой его фразе, в каждом представлении...

Наступило долгое молчание, тягостное и глубокое. Пылающий закат медленно угасал; горы чернели на фоне красного темнеющего неба. Цветной луч, начало сумрака, сохранившего еще отблеск умирающего пламени, проник в комнату, озарил мебель, стены, обои, углы смешанными тонами чернил и пурпура. Зеркало на камине, в котором отражался горизонт, пылало, точно огромное кровавое пятно.

Госпожа Форестье не двигалась с места, продолжая стоять спиной к комнате, лицом к окну.

Форестье вдруг заговорил прерывающимся, задыхающимся, надрывающим душу голосом:

-- Сколько раз я еще увижу закат?.. Восемь... десять... пятнадцать... или двадцать... может -- тридцать, но не более... у вас еще есть время, у вас... а мне -- крышка... И все будет продолжаться, идти своим чередом после моей смерти, как будто бы я еще жил...

Он помолчал несколько минут, затем начал снова:

-- Все, что я вижу, только напоминает мне, что я больше не увижу всего этого через несколько дней... Это ужасно... Не видеть больше ничего... Ничего... Из всего существующего... Вещицы, которые трогаешь... Стаканчики... Тарелки... Кровать, в которой так хорошо отдыхать... Экипажи... Как хорошо прокатиться в экипаже вечером... Как я все это любил...

Пальцы его рук нервно и быстро бегали по ручкам кресла, точно он играл на рояли... Когда он молчал, было еще тягостнее, чем когда он говорил; так все чувствовали, что он думает теперь о самом страшном...

И Дюруа вдруг вспомнил слова Норбера де Варена, сказанные несколько недель тому назад: "Я теперь вижу смерть так близко, что мне часто хочется отогнать ее движением руки... Я вижу ее повсюду... Маленькие животные, раздавленные посреди дороги, осыпающиеся листья, седой волос в бороде друга раздирают мне душу воплем: "Вот она!"". Тогда он этого не понимал; теперь, глядя на Форестье, он это понял, и его охватила неведомая, ужасная тоска, точно он видел ее на этом кресле, где задыхался человек, эту ужасную смерть с поднятой рукой... Ему захотелось встать, уйти, сбежать, вернуться в Париж тотчас же! О! если бы он знал, он не приехал бы!

Теперь в комнате стало темно, точно преждевременный траур окутал умирающего... Только окно еще виднелось, обрисовывая на своем светлом стекле недвижный силуэт молодой женщины.

Форестье спросил с раздражением:

-- Ну что же, принесут нам сегодня лампу? Это называется ухаживать за больным.

Темный силуэт на фоне окна исчез, и послышался электрический звонок, пронзивший мертвую тишину... Вошедший слуга поставил лампу на камин.

Госпожа Форестье спросила мужа:

-- Хочешь лечь или сойдешь вниз обедать?

Он прошептал:

-- Сойду.

В ожидании обеда они еще просидели около часу, не двигаясь, все трое, изредка произнося слова, -- ненужные, банальные слова, точно им угрожала таинственная опасность, если они не нарушат этого молчания, если безмолвие затаится в этой комнате, где уже витала смерть. Наконец обед кончился. Дюруа он показался бесконечно долгим. Они ели молча, беззвучно, катая хлебные шарики между пальцев. Слуга бесшумно входил, выходил, приносил блюда, обутый в мягкие туфли, так как стук сапог раздражал Шарля. И только тиканье деревянных часов нарушало тишину комнаты своим механическим и однообразным стуком.

Как только обед кончился, Дюруа под предлогом усталости удалился в свою комнату и, облокотясь на окно, стал смотреть на полную луну посредине неба, проливавшую, точно гигантский фонарь, на стены белых вилл свой матовый, туманный свет, рассыпавшую над морем свою движущуюся и сверкающую чешую. И он стал придумывать предлог, как бы ему поскорее уехать, изобретал фокусы, сочинял телеграммы, будто полученные им от господина Вальтера, призывавшие его обратно в Париж.

Но его намерения бегства показались ему совершенно неосуществимыми, когда он стал их обдумывать утром следующего дня. Госпожа Форестье не поверит его выдумкам, и он потеряет из-за своей трусости все выгоды своего самоотвержения. Он сказал себе: "Ба! Это, конечно, скучно; ну что же, бывают в жизни неприятные полосы; надеюсь, что это не затянется надолго".

Был ясный лазоревый день, один из тех ясных южных дней, которые наполняют душу радостью. Дюруа прогулялся к морю, находя, что еще слишком рано видеться с Форестье.

Когда он вернулся к завтраку, слуга сказал ему:

-- Барин уже спрашивал вас два или три раза. Не угодно ли вам пройти к нему?

Дюруа вошел. Форестье, казалось, спал в кресле. Жена его читала, лежа на диване. Больной повернул голову.

Дюруа спросил:

-- Ну, что? Как ты себя чувствуешь? По-моему, у тебя сегодня отличный вид.

Тот прошептал:

-- Да, мне лучше, я чувствую себя бодрее. Позавтракай скорее с Мадленой -- мы потом поедем кататься.

Как только они остались вдвоем, молодая женщина сказала Дюруа:

-- Видите! Сегодня ему кажется, что он выздоровеет. С утра он строит планы. Мы сейчас поедем к заливу Жуан покупать фаянс для нашей парижской квартиры. Он хочет выйти во что бы то ни стало, но я страшно боюсь, как бы чего не случилось. Он не вынесет тряски в экипаже.

Когда подали коляску, Форестье медленно спустился по лестнице при помощи своего слуги. Увидав экипаж, он потребовал, чтобы опустили верх.

Жена настаивала:

-- Ты простудишься, это безумие.

Он упорствовал:

-- Нет, мне гораздо лучше. Я это отлично чувствую.

Сначала ехали вдоль тенистой аллеи, между двух рядов садов, делающих Канн похожим на Английский парк, потом повернули на дорогу, ведущую к морю.

Форестье описывал местность. Сначала он указал виллу графа Парижского [ Имеется в виду Луи-Филипп Альбер Орлеанский, граф Парижский (1838-1894), в описываемое время законный претендент на престол ]. Затем назвал другие... Он казался веселым -- притворной и жалкой веселостью приговоренного к смерти... Указывал, подняв палец, не будучи в силах протянуть руки.

-- Смотрите -- вот остров Святой Маргариты и замок, откуда бежал Базен . Да, задали нам тогда за эту историю!

Затем он стал вспоминать службу в полку; называл офицеров, отличавшихся своими похождениями. Но вдруг дорога повернула, и залив Жуан предстал как на ладони со своей белой деревушкой и вершиной Антиб на другом конце...

Форестье, вдруг охваченный детской радостью, пробормотал:

-- Ах, ты сейчас увидишь эскадру!

Посредине обширной бухты в самом деле виднелось с полдюжины больших кораблей, похожих на скалы с разветвлениями. Они имели причудливый, неуклюжий вид, обросшие выступами, башнями, водорезами, погруженные в воду, точно они вырастали из нее. Было непонятно, как могут они передвигаться, переходить с места на место, -- такими они казались громадными и приросшими ко дну. Точно плавучая батарея, круглая, высокая, в виде обсерватории, похожая на маяк, выстроенная на рифах.

Мимо них прошло большое трехмачтовое судно; оно направлялось в открытое море, развернув все свои белые, сверкающие паруса, и имело грациозный и кокетливый вид рядом с этими железными ужасными чудовищами, точно опустившимися на корточки в воду.

Форестье старался их всех узнать. Он называл "Кольбер", "Сюфрен", "Адмирал Дюперре", "Грозный", "Шквал", потом поправлялся:

-- Нет, я ошибся, -- вот этот "Шквал".

Они подъехали к большому павильону с вывеской "Фаянсовые изделия залива Жуан"; коляска обогнула лужайку и остановилась у входа.

Форестье хотел купить две вазы, чтобы украсить ими свой библиотечный шкап. Так как он не мог выйти из коляски, то ему принесли несколько образцов на выбор. Он долго выбирал, советуясь с женой и с Дюруа:

-- Понимаешь, это для шкапа в глубине кабинета; с моего кресла я буду их все время видеть. Мне бы хотелось выбрать старинные, в греческом стиле...

Он рассматривал образцы, приказывал принести другие, снова брался за первые; наконец он выбрал; заплатил, потребовал, чтобы их прислали тотчас же.

-- Я возвращаюсь в Париж на днях, -- сказал он.

Во время обратного пути с залива вдруг потянуло откуда-то снизу холодом, и больной закашлял.

Сначала это казалось маленьким приступом, но, увеличиваясь, он превратился в беспрерывный кашель, перешедший в хрип и стоны. Форестье задыхался; всякий раз, как он хотел вздохнуть, кашель раздирал ему горло, вырываясь из глубины груди. Ничто не помогало, не могло его успокоить. Пришлось перенести его на руках в комнату, и Дюруа, державший его ноги, чувствовал, как они содрогались от каждого конвульсивного сжатия легких.

Его положили в постель и укутали, но припадок продолжался до полуночи; потом наконец наркотики утишили смертельные приступы кашля. Больной просидел всю ночь, до утра, в постели с открытыми глазами.

Первые слова, которые он произнес утром, были просьбой позвать цирюльника, так как он имел привычку бриться каждый день. Он поднялся для совершения утреннего туалета; но пришлось тотчас же уложить его в постель, и он стал дышать так коротко, так тяжело, с такими усилиями, что перепуганная госпожа Форестье велела разбудить Дюруа, который только что лег, прося его сходить за доктором.

Он почти тотчас привел доктора Гаво, прописавшего успокоительное и давшего несколько советов; но когда журналист пошел его провожать, чтобы узнать его мнение:

-- Это агония, -- сказал он. -- Он умрет завтра утром... Предупредите несчастную молодую женщину и пошлите за священником. Мне здесь нечего делать. Впрочем, если я понадоблюсь, я к вашим услугам.

Дюруа велел позвать госпожу Форестье:

-- Он умирает. Доктор советует послать за священником. Что вы думаете делать?

Она некоторое время колебалась, затем сказала с расстановкой, очевидно, все взвесив:

-- Да, так будет лучше во многих отношениях... Я его подготовлю, скажу ему, что священник желает его видеть... или что-нибудь в этом роде... Вы будете очень любезны, если приведете священника, который не очень бы придирался... Устройте так, чтобы он удовольствовался одной исповедью и избавил бы нас от всего прочего...

Молодой человек привел старого, благодушного священника, по-видимому, сговорчивого. Как только он вошел к умирающему, госпожа Форестье вышла и села в соседней комнате рядом с Дюруа.

-- Это его страшно взволновало, -- сказала она. -- Когда я заговорила о священнике, на лице его выразился ужас, точно... он почувствовал... почувствовал... дыхание... Вы понимаете... он понял, что теперь все кончено, что ему осталось несколько часов...

Она была очень бледна. Повторила:

-- Никогда не забуду выражения его лица. Несомненно -- в это мгновение он видел смерть. Он видел ее...

Они слышали голос священника, говорившего немного громко, так как он был глуховат:

-- Да, нет же, нет же. Вы вовсе не так плохи, как думаете... Вы больны, но опасности нет никакой. Доказательство то, что я зашел к вам просто по-соседски, по-товарищески.

Они не могли расслышать, что отвечал Форестье.

Старик продолжал:

-- Нет, я не буду вас причащать, мы поговорим об этом, когда вы поправитесь. Если вы хотите воспользоваться моим посещением, чтобы немножко поисповедоваться, -- то я буду очень рад. Я ведь настоятель и пользуюсь каждым случаем, чтобы напутствовать свою паству.

Последовало долгое молчание. Форестье, вероятно, шептал своим беззвучным, задыхающимся голосом.

Потом вдруг священник произнес другим тоном, -- тоном священнослужителя:

-- Милосердие Божие беспредельно, прочтите "Confiteor" , дитя мое, -- вы, может быть, забыли слова, я вам их подскажу, повторяйте за мной: Confiteor Deo omnipotenti... Beatae Mariae semper Virgini...

От времени до времени он останавливался, чтобы умирающий успевал за ним повторять, потом сказал:

-- Теперь исповедуйтесь...

Молодая женщина и Дюруа не двигались с места, охваченные странным смущением, потрясенные тоскливым ожиданием...

Больной что-то пробормотал, священник повторил:

-- У вас были греховные склонности. Какого рода, дитя мое?

Молодая женщина встала и сказала просто:

-- Спустимся в сад. Не следует слушать его секретов.

Они пошли и сели на скамью у входа, близ цветущего розового куста, за клумбой гвоздики, наполнявшей воздух своим сильным и сладким благоуханием.

Дюруа спросил после короткого молчания:

-- Вы долго останетесь здесь?

Она отвечала:

-- О! Нет. Как только все будет кончено, я вернусь.

-- Через десяток дней?

-- Да, самое большое.

Он продолжал:

-- Значит, у него нет родных?

-- Никого, кроме двоюродных. Его родители умерли, когда он был еще совсем молодым...

Они оба смотрели на бабочку, собиравшую мед с гвоздики, перелетая с цветка на цветок с трепетаньем крыльев, продолжавшимся, еще когда она уже сидела на цветке. И долго сидели в молчании.

Слуга возвестил, что "священник кончил". Они вместе поднялись.

Форестье, казалось, еще похудел со вчерашнего дня. Священник держал его за руку:

-- До свиданья, сын мой. Я приду завтра утром.

И он ушел.

Как только он вышел, умирающий, задыхавшийся, попытался протянуть руки к жене и пролепетал:

-- Спаси меня... спаси меня... дорогая... я не хочу умирать -- не хочу умирать... О! Спасите меня... Скажите, что нужно сделать, пошлите за доктором... Я приму все, что нужно... Я не хочу... не хочу.

Он плакал, крупные слезы катились из его глаз по ввалившимся щекам; и исхудалые углы рта складывались в гримасу, как у плачущего ребенка. Потом его руки, упавшие на постель, начали шевелиться медленно и непрерывно, точно ища что-то на одеяле.

Жена его, принявшаяся плакать, забормотала:

-- Да нет же. Это пустяки. Это кризис, завтра тебе будет лучше; ты переутомился вчера с этой прогулкой.

Дыхание Форестье казалось более быстрым, чем у запыхавшейся собаки; он дышал так быстро, что нельзя

было сосчитать пульса, и еле заметно, так что едва можно было расслышать...

Он повторял непрестанно:

-- Я не хочу умирать!!! О! Господи... Господи... Господи... Что же это со мной, я ничего больше не увижу, ничего, никогда... О, Господи!

Он увидал перед собой что-то невидимое для других, такое чудовищное, что в его остановившихся глазах застыл ужас. Руки его продолжали свое страшное, однообразное движение.

Вдруг он весь содрогнулся с головы до ног и прошептал:

-- Кладбище... меня... Господи!..

Больше он уже не говорил. Лежал недвижный, задыхающийся, оцепенелый.

Время шло; прозвонило полдень в соседнем монастыре. Дюруа вышел, чтобы немного подкрепиться. Через час он вернулся. Госпожа Форестье отказалась от пищи. Больной не шевелился. Худые пальцы его все еще двигались по одеялу, точно хотели натянуть его на лицо.

Молодая женщина сидела в кресле в ногах постели. Дюруа сел в другое, рядом с ней, и они стали безмолвно ожидать.

Пришла сиделка, посланная доктором, и принялась дремать у окна.

Дюруа тоже начал дремать, как вдруг почувствовал, что что-то совершается... Он открыл глаза как раз в тот момент, когда Форестье закрыл свои, точно две потухшие свечи. Легкий хрип вздымал горло умирающего, и две струйки крови показались из углов рта, скатившись на рубашку. Руки его перестали шевелиться. Дыханье прекратилось.

Жена его поняла; вскрикнув, упала на колени и зарыдала, уткнувшись в одеяло. Жорж, удивленный и растерянный, машинально перекрестился. Сиделка проснулась, подошла к постели:

-- Скончался, -- сказала она.

И Дюруа, к которому вернулось самообладание, прошептал, облегченно вздохнув:

-- Это длилось менее, чем я ожидал.

Когда улеглось первое волнение, поплакали и занялись хлопотами, сопровождающими смерть. Дюруа пробегал до самой ночи. Вернувшись, он почувствовал голод... Госпожа Форестье также немного поела; потом они оба направились в комнату покойника, чтобы провести ночь возле тела.

Две свечи горели на ночном столике, возле тарелки, где плавала в воде мимоза за неимением традиционной ветки букса.

Они оставались вдвоем, молодой человек и молодая женщина, возле того, который больше не существовал. Они оба молчали, погруженные в свои мысли, глядя на него.

Жорж, которого волновала тайна, воцарившаяся вокруг мертвого, смотрел на него пристально, не сводя глаз. Взгляд и мысли его были точно прикованы к этому иссохшему лицу, казавшемуся еще более исхудалым от колеблющегося пламени свечей. Да! Это был его друг, Шарль Форестье, который еще вчера с ним говорил! Какая непонятная и ужасная вещь это полное исчезновение живого существа. О! Теперь он вспоминал слова Норбера де Варена, преследуемого страхом смерти: "Никогда ни одно существо не возвращается". Родятся миллионы и миллиарды таких похожих, с такими же глазами, с таким же носом, ртом, черепом и мыслями внутри его, но тот, который лежит сейчас на постели, никогда не появится снова...

В течение ряда лет он жил, ел, смеялся, любил, надеялся, как все люди. Теперь все это кончено, для него все кончено навсегда. Жизнь! Какие-то несколько дней, и потом конец! Рождаются, вырастают, наслаждаются, чего-то ожидают и потом умирают... Прощай, мужчина или женщина, ты никогда не вернешься уже на землю! И все-таки во всяком живет судорожное, недостижимое стремление к вечности, всякий носит Вселенную во Вселенной, и всякий исчезает, сгорает без следа на костре новых поколений. Растения, животные, люди, звезды, миры -- все рождается, потом умирает, чтобы принять другой вид. Но никогда ни одно существо не появляется вновь, ни одно насекомое, ни один человек, ни одна планета!

Дюруа охватил необъяснимый, беспредельный страх, ужас перед этим неизбежным небытием, разрушающим бесследно всякое существование, такое мимолетное и жалкое. Он уже чувствовал его грозу над своею головою. Он подумал о насекомых, живущих всего несколько часов, животных, живущих несколько дней, людях, живущих несколько лет, планетах, живущих несколько столетий. Какая же разница между одними и другими? -- Несколько часов.

Он отвернулся, чтобы не смотреть больше на труп. Госпожа Форестье, склонив голову, казалось, была погружена также в печальные размышления. Ее белокурые волосы так красиво обрамляли опечаленное лицо, что сладкая надежда мелькнула в душе молодого человека. К чему отчаиваться, когда впереди еще столько лет жизни!

И он принялся ее рассматривать. Она не замечала его, погруженная в свои мысли. Он подумал: "Вот единственная хорошая вещь в жизни: любовь! Держать в своих объятиях любимую женщину! Вот предел человеческого счастья! Какое счастье выпало покойнику встретить эту очаровательную и интеллигентную подругу! Как они познакомились? Как она согласилась выйти замуж за этого бедняка, за эту посредственность? Как ей удалось сделать из него что-то?"

И он подумал о тайнах, скрывающихся в каждом существовании. Он вспомнил сплетни о графе де Во- дреке, который, как говорили, снабдил ее приданым и выдал замуж. Что она теперь предпримет? За кого выйдет замуж? За депутата, как предполагала госпожа де Марель? Или за какого-нибудь карьериста, только поспособнее Форестье? Были ли у нее проекты, планы, определенные намерения? Как бы ему хотелось все это знать! Но почему его так занимает, что она предпримет? Он задавал себе этот вопрос и заметил, что это беспокойство исходит из смутных, едва уловимых мыслей, которые прячутся в глубине души и которые обнаруживаются только на дне ее тайника.

Да, почему бы ему не попробовать самому одержать эту победу? Каким бы сильным и бесстрашным почувствовал он себя с нею. Как быстро, уверенно и далеко подвинулся бы он вперед!

И почему бы ему не добиться успеха? Он знал, что нравится ей, что она чувствует к нему более чем симпатию -- влечение, зарождающееся между родственными натурами, основанное на взаимном сродстве

и молчаливом сообщничестве. Она признавала в нем ум, решительность, настойчивость и чувствовала к нему доверие.

Разве не призвала она его на помощь в таком затруднительном положении? И зачем она его позвала? Разве он не должен был видеть в этом что-то вроде призвания, выбора, предназначения? Если она думала о нем именно в ту минуту, когда должна была овдоветь, то это может быть потому, что она думала о том, который теперь сделается ее новым другом, новым сотоварищем.

Его охватило нетерпеливое желание узнать, спросить ее об ее намерениях. Он должен был уехать послезавтра, считая невозможным оставаться вдвоем с молодой женщиной в этом доме. Значит, нужно было торопиться, нужно было еще до возвращения в Париж выспросить ее тонко и искусно о ее намерениях, не допустить, чтобы она уступила домогательствам кого-нибудь другого...

В комнате царила глубокая тишина; слышалось только тиканье часов, отбивавших на камине свой правильный механический стук...

Он прошептал:

-- Вы, должно быть, очень устали?

Она отвечала:

-- Да, -- но больше всего я потрясена...

Звук их голосов показался им странным, раздавшись в этой мрачной комнате. И они вдруг посмотрели на лицо мертвого, будто ожидая, что он зашевелится, начнет их слушать, как он это делал всего лишь несколько часов тому назад.

Дюруа начал снова:

-- О! Это ужасный удар для вас, огромная перемена в вашей жизни -- целый переворот во всем вашем существе...

Она испустила продолжительный вздох, ничего не отвечая. Он продолжал:

-- Как печально для молодой женщины очутиться вдруг одной...

Потом замолчал. Она ничего не сказала. Он прошептал:

-- Во всяком случае, помните о нашем договоре... Вы можете располагать мною, как хотите. Я весь в вашем распоряжении.

Она протянула ему руку, бросив на него один из тех нежных и меланхолических взглядов, которые волнуют нас до мозга костей.

-- Благодарю вас, вы очень добры, чрезвычайно... Если бы я могла и смела сделать что-нибудь для вас, я бы уже сказала: "Рассчитывайте на меня".

Он взял протянутую ему руку и задержал, сжимая ее в своей, безумно желая ее поцеловать. И, наконец решившись, медленно приблизил ее к губам и прильнул долгим поцелуем к тонкой, теплой, надушенной коже.

Потом, почувствовав, что эта дружеская ласка может затянуться, он отпустил маленькую ручку, упавшую на колено молодой женщины. Она сказала серьезно:

-- Да, теперь я буду одна, но я постараюсь нести свой крест мужественно.

Он не знал, как дать ей понять, что он был бы счастлив жениться на ней, конечно, он не мог ей этого сказать в этот час, в этом месте, перед этим трупом; все же ему казалось, что он мог придумать одну из тех запутанных и двусмысленных фраз, которыми можно сказать все посредством намеренных намеков и недомолвок. Но ему мешал труп -- окостенелый труп, распростертый перед ними труп, который он чувствовал между собою и ею. К тому же он чувствовал в спертой атмосфере комнаты подозрительный запах -- гнилое дыхание, исходившее из этой разлагающейся груди, первое дуновение падали, ощущаемое родными, стерегущими злосчастных покойников, ужасное дыхание, которым они скоро наполнят внутренность своих гробов.

Дюруа спросил:

-- Нельзя ли открыть немного окно? Мне кажется, что здесь скверный воздух.

Она отвечала:

-- Да, правда, я тоже это заметила.

Он подошел к окну и открыл его. Ворвалась благоухающая прохлада ночи, всколыхнув пламя свечей, зажженных возле кровати. Луна разливала, как и в тот вечер, свое полное и спокойное тихое сияние над белыми стенами вилл и над огромной сверкающей поверхностью моря. Дюруа, дыша всеми легкими, вдруг почувствовал себя переполненным надеждами, точно обвеянный крыльями приближающегося счастья.

Он обернулся.

-- Подойдите немного освежиться, вечер восхитительный, -- сказал он.

Она спокойно подошла и облокотилась на подоконник.

Он прошептал ей тихо:

-- Выслушайте меня и поймите хорошенько, что я хочу сказать. Главное, не возмущайтесь тем, что я говорю о подобных вещах в такой момент, но я покину вас послезавтра, а когда вы вернетесь в Париж, может, уже будет поздно. Слушайте... Я -- бедняк, ничего не имеющий, вся карьера которого еще впереди, -- вы это знаете. Но у меня есть настойчивость, некоторый ум, я на хорошей дороге... Если человек с положением, -- знают, что он может дать; если человек еще только начинает, -- не знают, к чему он придет. Тем хуже, или тем лучше в этом случае. Словом, я вам однажды сказал у вас, что моя сокровенная мечта -- жениться на такой женщине, как вы. Теперь я вам это повторяю. Не отвечайте мне сейчас. Позвольте мне продолжать. Я не делаю вам сейчас предложения... время и место для этого слишком неподходящи. Я хочу только, чтобы вы знали, что можете осчастливить меня одним словом, можете сделать из меня друга, брата, -- если захотите, мужа, -- что мое сердце и весь я принадлежу вам. Я не хочу, чтобы вы мне сейчас отвечали, не хочу, чтобы мы сейчас здесь об этом говорили. Когда мы встретимся в Париже, вы мне дадите понять ваше решение. До тех пор -- ни слова. Не правда ли?

Он выпалил все это, не глядя на нее, точно бросал слова в расстилавшуюся перед ним темноту ночи. Казалось, и она ничего не слыхала, оставаясь все время неподвижной, глядя тоже перед собой, устремив неподвижный взгляд на бледный пейзаж, освещаемый луной. Они долго простояли рядом, касаясь друг друга локтями, размышляя про себя.

Потом она прошептала:

-- Мне холодно -- и, повернувшись, направилась к постели. Он последовал за ней.

Приблизившись к трупу, он нашел, что, действительно, Форестье начал пахнуть, и, отодвинув свое кресло, так как не мог больше выносить трупного запаха, сказал:

-- Надо положить его завтра с утра в гроб.

Она ответила:

-- Да, да, непременно; столяру уже велено прийти к восьми часам.

Дюруа вздохнул: "Бедняга"!.. Она также вздохнула громко и жалобно.

Они теперь реже взглядывали на него, уже свыкшись с представлением о смерти, начиная мысленно примиряться с этим исчезновением, которое еще только что возмущало их, таких же смертных.

-- О! Борода!

Она выросла в несколько часов на этом трупе так, как выросла бы на лице живого... Они стояли, ошеломленные этим проявлением жизни у мертвого, точно перед сверхъестественной угрозой воскресения, перед одной из страшных аномалий, потрясающих и сбивающих с толку...

Затем они оба отправились отдыхать до одиннадцати часов, и, после того как уложили Шарля в гроб, почувствовали облегчение и спокойствие... За завтраком сидели друг против друга, чувствуя потребность говорить о более веселых вещах -- вернуться к жизни, раз они уже покончили со смертью...

Окно было открыто настежь, и в него врывалось нежное дуновение весны, сладкий аромат гвоздики, цветшей у входа.

Госпожа Форестье предложила Дюруа пройтись по саду, и они принялись ходить вокруг зеленеющей клумбы, с наслаждением вдыхая тепловатый воздух, насыщенный запахом пихт и эвкалиптов.

Вдруг она заговорила, не повертывая к нему лица так же, как говорила ночью, наверху. Сказала медленно, тихо и серьезно:

-- Послушайте, мой дорогой друг, я много думала... уже... о том, что вы сказали, и не хочу, чтобы вы уехали, не получив от меня ни слова в ответ. Впрочем, я не скажу вам ни да, ни нет. Мы подождем, посмотрим, поближе узнаем друг друга. Я хочу, чтобы и вы с своей стороны хорошенько обдумали этот шаг. Не поддавайтесь легкому минутному увлечению. Если я говорю теперь с вами об этом раньше, чем бедняжку Шарля опустят в могилу, то это потому, что я считаю нужным после ваших слов ознакомить вас с некоторыми моими взглядами, чтобы вы не питали ложных надежд в случае... если... окажется, что вы неспособны меня понять...

Постарайтесь же меня понять, как следует. Я смотрю на брак не как на узы, а как на свободное товарищество. Я понимаю под этим свободу, полную свободу во всех моих поступках, действиях, отлучках из дому... Я бы не перенесла ни контроля, ни ревности, ни обсуждения моего поведения. Разумеется, я обязуюсь никогда не скомпрометировать имени человека, за которого я выйду замуж, никогда не поставить его в смешное или дурацкое положение. Но он, со своей стороны, должен видеть во мне товарища, равную, а не подчиненную, бессловесную и покорную рабу. Я знаю, что мои взгляды разделяются далеко не всеми, но я изменить их не могу. Вот и все.

Еще два слова: не отвечайте мне теперь -- это неуместно и бесполезно. Когда мы снова увидимся, тогда у нас будет время еще об этом поговорить. Теперь ступайте прогуляться; я же вернусь к нему. До вечера.

Он медленно поцеловал ее руку и ушел, не сказав ни слова. Вечером они встретились только за обедом. Потом разошлись по своим комнатам, оба изнемогающие от усталости.

На следующий день Шарля Форестье похоронили на Каннском кладбище без всякой помпы. Жорж Дюруа решил уехать со скорым поездом, отходящим в Париж в половине второго.

Госпожа Форестье проводила его на вокзал. Они спокойно разгуливали по платформе, ожидая отхода поезда и болтая о всяких пустяках.

Подошел поезд, типичный экспресс, состоящий из пяти вагонов. Журналист отыскал свое место, затем вышел, чтобы еще поболтать с нею несколько минут, вдруг охваченный грустью при мысли о расставании... точно терял ее навеки.

Кондуктор закричал:

-- Марсель, Лион, Париж, -- садиться!

Дюруа вошел, затем подошел к окну, чтобы успеть сказать ей еще несколько слов. Локомотив засвистел, и поезд медленно тронулся...

Молодой человек, высунувшись из вагона, смотрел на молодую женщину, стоявшую неподвижно на платформе и провожавшую его взглядом. И вдруг, когда она уже должна была скрыться из вида, он поднес руку к губам, чтобы послать ей воздушный поцелуй... Она ответила тем же -- только более робким, сдержанным, еле заметным движением.