Часть вторая. I

Жорж Дюруа вернулся к своим прежним привычкам.

Поселившись в маленькой квартире в Константинопольской улице, он стал жить тихо и скромно, как человек, готовящийся к новой жизни. Его отношения к госпоже де Марель приняли спокойный характер, словно он считал их переходом к браку. Удивленная его спокойной уравновешенностью, она часто говорила, смеясь: -- Ты скучнее моего мужа; право, не стоило менять.

Госпожа Форестье не приезжала. Задержалась в Канне. Он получил от нее письмо, в котором она извещала, что приедет только в половине апреля, ни одним словом не намекая на сцену их прощанья. Он ждал. Решился пустить в ход все зависящие от него средства, чтоб жениться на ней, если она начнет колебаться... Он верил в свою счастливую звезду -- в неотразимость своего обаяния, подчинявшего ему женщин.

Коротенькая депеша предупредила его о приближении решительной минуты:

"Я в Париже. Придите ко мне.

Мадлена Форестье ".

Больше ничего. Почтальон принес ее в девять часов.

В тот же день, в три часа, он явился к ней. Она протянула ему обе руки, со своей прелестной, любезной улыбкой. В течение нескольких минут они пристально смотрели друг на друга.

Она прошептала:

-- Как вы были добры, что не оставили меня одну в те ужасные дни.

Он ответил:

-- Я сделал бы все, что бы вы мне ни приказали.

Они сели. Она расспрашивала его обо всех новостях, о Вальтерах, о сотрудниках, о газете. Она о ней часто вспоминала.

-- Мне ее недоставало, -- сказала она. -- Я журналистка в душе. Что делать, я так люблю это ремесло.

Она замолчала. Ему показалось, что он уловил оттенок призыва в ее улыбке, в тоне голоса, в словах.

И хотя он решил не форсировать событий, но все-таки пробормотал:

-- Но почему бы вам... почему бы вам... не продолжать заниматься этим ремеслом под... фамилией Дюруа?

Она, сделавшись вдруг серьезной, положила руку на его плечо и прошептала:

-- Пока не будем говорить об этом.

Он понял, что она соглашается, и, упав к ее ногам, стал покрывать ее руки страстными поцелуями, повторяя прерывающимся голосом:

-- Благодарю, благодарю... Как я люблю вас!

Она встала. Последовав ее примеру, он заметил, что она побледнела. Он понял, что нравится ей -- быть может, уже давно. Они стояли лицом к лицу; он обнял ее и поцеловал в лоб нежно и дружески.

Она вырвалась из его объятий и продолжала серьезным тоном:

-- Слушайте, друг мой, я еще не пришла ни к какому решению. По всей вероятности: да. Но вы должны обещать мне хранить это в величайшей тайне, пока я не скажу вам.

Он дал слово и ушел, не помня себя от радости.

С этого дня он стал приходить к ней, обставляя свои визиты всевозможными предосторожностями, не требуя от нее определенных решений. В ее манере говорить о будущем, произносить слово "потом", в проектах, касающихся их обоих, таилось нечто более интимное и глубокое, чем в самом категорическом обещании.

Дюруа неутомимо работал и мало тратил, стараясь накопить кое-какие деньжонки ко дню свадьбы. Он сделался настолько же скуп, насколько прежде был расточителен.

Прошло лето и потом осень; ни у кого не возникало ни малейшего подозрения ввиду их редких свиданий, носивших обычный светский характер.

Однажды вечером Мадлена сказала, не спуская с него пристального взгляда:

-- Вы еще не сообщили о нашем намерении госпоже де Марель?

-- Нет, моя дорогая; обещав вам хранить это в тайне, я не обмолвился ни словом ни одной душе.

-- Теперь пора предупредить ее. Со своей стороны, я сообщу об этом Вальтерам. Вы ей скажете на этой же неделе, правда?

Он покраснел:

-- Да, завтра же.

Она слегка отвернулась, словно не желая замечать его волнение, и продолжала:

-- Если вы ничего не имеете против, мы можем повенчаться в начале мая. Это очень удобно.

-- Я буду чувствовать себя счастливым, повинуясь вам.

-- Мне очень хочется, чтобы свадьба была десятого мая, в суботу, потому что это день моего рождения.

-- Прекрасно: десятого мая.

-- Ваши родители живут возле Руана? По крайней мере, вы мне так говорили.

-- Да, возле Руана, в Кантеле.

-- Чем они занимаются?

-- Они... мелкие рантьеры.

-- Мне очень хочется повидаться с ними.

Им овладело смущение:

-- Но ведь они... они...

Потом он решился заговорить откровенно, как подобает решительному человеку:

-- Дорогая моя, они -- простые крестьяне, держат трактир; лезли из кожи, чтобы дать мне образование... Я не стыжусь их, но их простота... их грубость... могут вам не понравиться...

Госпожа Форестье очаровательно улыбнулась нежной доброй улыбкой.

-- Я буду их очень любить. Мы поедем к ним. Это мое желание. Мы еще поговорим об этом. Я тоже из бедной семьи... мои родители умерли. У меня нет ни одного близкого человека на свете... -- Она протянула ему руку, прибавив: -- кроме вас.

Он почувствовал себя растроганным и побежденным; до сих пор он не испытывал ничего подобного в обществе других женщин.

-- Я думаю об одной вещи, -- сказала она, -- но это трудно объяснить...

Он спросил:

-- Что же именно?

-- Видите ли, дорогой мой, как у всех женщин, у меня есть свои слабости, прихоти; я люблю все, что блестит и звенит. Мне хотелось бы носить аристократическую фамилию. Не могли ли бы вы, по случаю нашего брака... немножко облагородить свою фамилию?

Теперь она покраснела, словно уличенная в не совсем благовидном намерении.

Он ответил просто:

-- Я часто об этом думал, но нахожу, что это не так легко осуществить.

-- Почему?

Он засмеялся:

-- Я боюсь показаться смешным.

Она пожала плечами:

-- Какой вздор! Все это делают, и никто над этим не смеется. Разделите пополам вашу фамилию. "Дю Руа". Это великолепно.

Он возразил тоном знатока:

-- Это нужно сделать не так. То, что вы предлагаете, слишком просто и банально. Я хотел сначала взять для своего псевдонима название нашей деревни. Потом постепенно начать прибавлять его к моей фамилии и затем разделить ее пополам, как вы только что предложили...

Она спросила:

-- Ваша деревня называется Кантеле?

-- Да.

Она задумалась:

-- Нет, мне не нравится окончание. Нельзя ли немножко изменить это название... Кантеле?

Взяв на столе перо, она стала набрасывать на бумаге различные фамилии, изучая их со звуковой стороны. Вдруг она воскликнула:

-- Я придумала, смотрите!

Она протянула ему бумагу; он прочел: "Госпожа Дюруа де Кантель".

Он подумал несколько секунд, потом объявил торжественно:

-- Да, это очень хорошо.

Она повторяла с восхищением:

-- Дюруа де Кантель, Дюруа де Кантель, госпожа Дюруа де Кантель. Это великолепно, великолепно!

Она прибавила с убежденным видом:

-- Вы увидите, как просто все отнесутся к этому. Но не нужно терять времени, потому что потом будет поздно. С завтрашнего дня вы будете подписываться под хроникой: "Д. де Кантель", а под заметками -- "Дюруа". Это принято среди журналистов, и никто не удивится, что вы пишете под псевдонимом. Ко времени нашей свадьбы мы еще кое-что изменим, скажем нашим друзьям, что вы из скромности отказываетесь от частички "дю", на которую имеете право. Или даже совсем ничего не скажем. Как зовут вашего отца?

-- Александр.

Она повторила несколько раз: "Александр, Александр", вслушиваясь в созвучие слогов; потом написала на чистом листке:

"Господин и госпожа Александр дю Руа де Кантель имеют честь просить вас на бракосочетание своего сына Жоржа дю Руа де Кантель с госпожой Мадленой Форестье".

Когда он вышел на улицу, он уже окончательно решил переименоваться в дю Руа и даже дю Руа де Кантель. И ему казалось, что это придало ему важности.

Он шел смелей, с высоко поднятой головой, с закрученными усами, как подобало идти дворянину. Ему хотелось радостно объявить всем прохожим:

-- Меня зовут дю Руа де Кантель.

Но вернувшись домой, он с беспокойством вспомнил о госпоже де Марель и сейчас же написал ей, прося ее прийти на другой день.

"Это не так-то просто, -- подумал он. -- Она мне закатит ужасную сцену".

Затем, со свойственной ему беспечностью, помогавшей ему равнодушно относиться к неприятным сторонам жизни, он уселся писать фантастическую статью о новых налогах, необходимых для равновесия бюджета. Годовой налог на дворянское достоинство он оценил во сто франков; налог же на прочие титулы -- начиная от баронского и кончая княжеским -- от пятисот до тысячи франков в год. Он подписался "Д. де Кантель".

На другой день он получил "синюю бумажку" от своей любовницы; она сообщала, что придет в час.

Он чувствовал себя несколько взволнованным в ожидании ее прихода и решил сразу же объявить ей обо всем. Когда пройдет первый взрыв негодования, он докажет ей логическими рассуждениями, что не может же он оставаться холостяком на всю жизнь. И что ввиду упорной жизнеспособности господина де Мареля ему необходимо было подумать о выборе другой -- законной подруги... Но тем не менее он был расстроен. У него сильно забилось сердце, когда он услышал звонок.

Она бросилась в его объятья:

-- Здравствуй, Милый друг!

Удивленная его холодностью, она пристально посмотрела на него и спросила:

-- Что с тобой?

-- Садись, -- сказал он. -- Нам нужно поговорить серьезно.

Она села, не снимая шляпы, откинула вуаль и стала ждать. Дюруа опустил глаза, придумывая, с чего начать. Потом он медленно заговорил:

-- Дорогая моя, я сейчас очень взволнован, опечален и расстроен предметом нашего разговора. Я тебя очень люблю -- люблю от всего сердца. Страх причинить тебе горе терзает меня еще больше, чем новость, о которой идет речь.

Она побледнела, дрожа всем телом, и пробормотала:

-- Но что же случилось? Говори скорей!

Он произнес грустным и в то же время решительным тоном, употребляемым в тех случаях, когда хотят скрыть радость:

-- Я женюсь.

Она вздохнула, как вздыхают женщины, готовые упасть в обморок; этот вздох походил на стон, вырвавшийся из глубины души. Она не могла произнести ни одного слова и задыхалась.

Успокоенный ее молчанием, он продолжал:

-- Ты не можешь себе представить, сколько я выстрадал, прежде чем пришел к этому решению. У меня нет ни положения, ни состояния. Я совершенно один в Париже. И нуждаюсь в существе, которое утешало бы меня и поддерживало своими советами. Мне нужен товарищ, которого я искал и нашел!

Он замолчал, выжидая ее ответа, приготовившись отражать оскорбления и взрывы негодования. Она приложила руку к сердцу, словно желая успокоить его, и продолжала тяжело дышать, с трепещущей грудью и слегка дрожащей головой.

Он взял ее руку, бессильно упавшую на кресло. Она быстро вырвала ее и прошептала, словно теряя сознание:

-- О, боже мой!

Если б она начала осыпать его оскорблениями, на него это не произвело бы никакого впечатления, но ее молчание подействовало на него угнетающе. Он упал перед ней на колени, не осмеливаясь прикоснуться к ее одежде, и бормотал:

-- Кло, моя маленькая Кло, войди в мое положение! Для меня было бы величайшим счастьем, если б я мог жениться на тебе. Но ведь ты замужем. Что же мне остается делать? Подумай хорошенько! Я должен выйти в люди, а для этого мне нужно жить своим домом. Если б ты знала!.. Бывали часы, когда мне хотелось убить твоего мужа...

Он говорил своим мягким, нежным, обольстительным голосом, звучавшим, как музыка.

На глазах его любовницы показались две слезы; когда они скатились по щекам, две другие задрожали на ресницах.

Он шептал:

-- Не плачь, Кло, не плачь, умоляю тебя! Ты разрываешь мне сердце.

Она напрягла все силы, желая со спокойным достоинством перенести удар. Спросила дрожащим голосом, каким говорят женщины, когда они вот-вот зарыдают:

-- На ком ты женишься?

Он помедлил секунду, но, сознавая, что это неизбежно, ответил:

-- На Мадлене Форестье.

Госпожа де Марель вздрогнула всем телом и затем снова погрузилась в раздумье; она, казалось, совсем забыла о том, что он стоял на коленях перед ней.

На ее ресницы беспрестанно навертывались прозрачные капли, стекавшие по щекам и снова появлявшиеся...

Она встала. Дюруа понял, что она хочет уйти, не сказав ни слова упрека, но и не простив. Он почувствовал себя униженным и оскорбленным до глубины души.

Желая удержать ее, он вцепился в ее платье, сжимая сквозь материю округленные, сопротивлявшиеся ноги.

Он умолял:

-- Заклинаю тебя, не уходи так.

Она смерила его взглядом. В ее заплаканных глазах дрожало все очарование скорби женского сердца. Она прошептала:

-- Я... мне нечего сказать... Я... я ничего не могу сделать... Ты... ты прав... Ты... ты... сделал хороший выбор...

Она вырвалась, откинувшись назад, и ушла; он больше не удерживал ее.

Оставшись один, он встал, ошеломленный, словно ему дали пощечину; потом, успокоившись, прошептал:

-- Ей-богу, не знаю, -- хуже это или лучше. Но зато кончено... без сцен. Я предпочитаю это...

Освободившись от страшной тяжести, сознавая себя свободным, как птица, готовым вступить в новую жизнь, он принялся стучать о стену кулаками, опьяненный успехом и подъемом сил, готовый вызвать на бой самую судьбу.

Когда госпожа Форестье спросила его:

-- Вы предупредили госпожу де Марель?

Он ответил спокойно:

-- Да...

Она пристально посмотрела на него своими светлыми глазами:

-- Это ее не расстроило?

-- Ничуть. Наоборот. Она нашла, что все очень хорошо.

Новость быстро распространилась. Одни изумлялись, другие уверяли, что предвидели это, третьи подсмеивались, давая понять, что их ничем не удивишь.

Молодой человек подписывался теперь под хроникой "Д. де Кантель", под заметками -- "Дюруа" и под передовицами -- "Дю Руа".

Большую часть дня он проводил у своей невесты, относясь к ней с братской фамильярностью, под которой скрывалась искренняя неясность и плохо замаскированная страсть.

Она решила, что свадьба совершится втихомолку -- будут присутствовать только свидетели. Вечером они уедут в Руан; на следующий день навестят старых родителей журналиста и проведут у них несколько дней.

Дюруа пытался отговорить ее от этого намерения, но когда его старания оказались тщетны -- он подчинился.

Десятого мая новобрачные, не венчавшиеся в церкви ввиду того, что они никого не приглашали, наскоро покончив в мэрии с необходимыми формальностями, вернулись домой, захватили чемоданы и отправились на Сен-Лазарский вокзал. Вечерний шестичасовой поезд умчал их в Нормандию.

Им не удалось обменяться даже двадцатью словами до той минуты, когда они очутились вдвоем в вагоне. Как только поезд тронулся, они взглянули друг на друга и засмеялись, желая скрыть овладевшее ими смущение.

Поезд медленно обогнул длинный Батиньольский вокзал, потом перерезал унылую равнину, тянущуюся от городских укреплений до Сены.

Дюруа и его жена от времени до времени произносили незначительные слова и снова принимались глядеть в окно.

Когда они переехали через Аньерский мост, их охватило радостное волнение при виде реки, покрытой судами, рыбацкими лодками и яликами. Могучее майское солнце отбрасывало косые лучи на лодки и на спокойную реку, казавшуюся неподвижной, застывшей в жаре и блеске умиравшего дня. Посередине реки парусная лодка распустила большие белые треугольники, подстерегавшие трепетание легкого ветерка. Она казалась большой птицей, готовой улететь.

Дюруа прошептал:

-- Я так люблю окрестности Парижа; у меня с ними соединены все лучшие воспоминания...

Она ответила:

-- А эти лодки! Как приятно скользить по воде в лучах заходящего солнца!

Они замолчали, словно не осмеливаясь касаться воспоминаний о своей прошлой жизни, может быть, растроганные поэзией прошедшего.

Дюруа взял руку жены и поцеловал ее.

-- Когда вернемся в Париж, иногда будем ездить в Шату обедать, -- сказал он.

Она прошептала:

-- У нас будет столько дела!

Казалось, она хотела этим сказать: "Нужно жертвовать приятным для полезного".

Он продолжал держать ее руку, с беспокойством спрашивая себя -- каким образом перейти к выражению своей любви. Он не чувствовал бы себя смущенным, если бы жена его была невинной молодой девушкой. Но утонченная опытность Мадлены, которую он угадывал в ней, парализовала его. Он боялся показаться ей неопытным, слишком робким или слишком грубым, слишком медлительным или слишком торопливым.

Он сжимал ее руку, не получая ответа. Сказал:

-- Меня очень забавляет мысль, что вы -- моя жена.

Она опросила изумленно:

-- Почему?

-- Не знаю. Это мне кажется забавным. Мне хочется поцеловать вас и меня удивляет, что я имею на это право.

Она спокойно подставила ему щеку, и он коснулся ее братским поцелуем.

Он продолжал:

-- В первый раз, когда я вас увидел (вы помните, во время обеда, на который я был приглашен Форестье), я подумал: "Черт возьми! Если б я мог найти женщину, подобную этой!" И вот я нашел ее.

Она прошептала:

-- Это очень мило, -- и пристально поглядела на него со своей неизменной улыбкой.

Он подумал:

"Я слишком холоден. Я глуп. Нужно быть смелей"...

Спросил:

-- Каким образом вы познакомились с Форестье?

Она ответила с лукавым вызовом:

-- Разве мы едем в Руан для того, чтобы говорить о нем?

Он покраснел:

-- Я глуп. В вашем присутствии я дурею.

Это ей польстило:

-- Неужели? Почему это?

Он сел рядом с ней, почти касаясь ее. Она вскрикнула:

-- Ах! коза!

Поезд ехал по Сен-Жерменскому лесу, и она увидела испуганную козу, одним прыжком перескочившую через аллею.

Пока она смотрела в раскрытое окно, Дюруа наклонился к ней и впился долгим страстным поцелуем в ее затылок.

Она не двигалась в течение нескольких секунд; потом подняла голову:

-- Щекотно... Перестаньте.

Но он не оставлял ее, впиваясь долгими, жадными поцелуями, касаясь завитыми усами ее белой шеи.

Она вырывалась:

-- Перестаньте же.

Он обхватил правой рукой ее голову и, повернув к себе лицо, накинулся на ее губы, как ястреб на добычу.

Она продолжала вырываться, отталкивая его, освобождаясь из его объятий. Наконец это ей удалось, и она повторила:

-- Перестаньте же.

Он не слушал и опять обнял ее, покрывая страстными поцелуями, стараясь опрокинуть ее на подушки дивана.

Напрягая все силы, она вырвалась и быстро встала:

-- Перестаньте, Жорж. Мы ведь не дети и можем подождать, пока приедем в Руан.

Он сидел весь красный, охлажденный ее рассудительными словами. Немного успокоившись, он сказал:

-- Хорошо, я подожду; но до Руана вы не услышите от меня и двадцати слов. Подумайте хорошенько: теперь мы в Пуасси.

Она ответила:

-- Я буду говорить одна, -- и села возле него.

Она подробно объяснила ему, какая жизнь ждет их по возвращении. Они останутся жить в той же квартире, где она жила со своим первым мужем; к Дюруа перейдут обязанности и жалованье Форестье во "Французской жизни".

Еще до свадьбы она обсудила с аккуратностью делового человека мельчайшие подробности финансовой стороны их жизни.

Они соединились на условиях неотчуждаемости имущества. Были приняты в соображение все случайности: смерть кого-либо из супругов, развод, рождение одного или нескольких детей. Молодой человек, по его словам, имел четыре тысячи франков; из них полторы тысячи были взяты в долг, остальные являлись результатом его сбережений в течение этого года. Госпожа Форестье имела сорок тысяч франков, которые, по ее словам, оставил ей Форестье.

Упомянув о своем первом муже, она похвалила его: -- Он был очень расчетливый, трудолюбивый человек; и скоро разбогател бы.

Дюруа не слушал больше, занятый другими мыслями. Она иногда останавливалась, погружаясь в раздумье, потом продолжала:

-- Через три или четыре года вы сможете зарабатывать от тридцати до сорока тысяч в год. Столько бы получал и Шарль, если б он не умер.

Жорж, которому прискучили наставления, ответил:

-- Мне кажется, мы едем в Руан не для того, чтобы говорить о нем.

Она засмеялась и слегка ударила его по щеке:

-- Это правда. Я виновата.

Он сложил руки на коленях, как благонравный мальчик.

-- У вас глупый вид, -- сказала она.

Он ответил:

-- Я играю роль, которую вы мне сами навязали. Я из нее не выйду.

Она сказала:

-- Как так?

-- Ну да. Ведь вы берете на себя управление домом и даже моей особой. Это, впрочем, приличествует вам, вдове.

Она удивилась:

-- Что вы этим хотите сказать?

-- То, что вы, в качестве опытной замужней женщины, должны просветить меня, невежественного холостяка. Вот что.

Она воскликнула:

-- Это уж слишком!

Он ответил:

-- Но все же это так. Я ведь не знаю женщин, а вы, как вдова, знаете мужчин, вот вы и займетесь моим воспитанием... сегодня вечером или даже сейчас, если хотите.

Она развеселилась:

-- Если вы полагаетесь в этом на меня!..

Он произнес тоном ученика, отвечающего урок:

-- Да, да, я полагаюсь на вас. Я надеюсь, что вы дадите мне серьезное образование... в двадцать уроков... десять элементарных... чтение и грамматика... десять высшего курса... по риторике... Ведь я ничего не знаю...

Это ее забавляло:

-- Ты глуп.

Он продолжал:

-- Если ты говоришь мне "ты", я последую твоему примеру. Я скажу тебе, моя дорогая, что люблю тебя все больше и больше, и с минуты на минуту любовь моя усиливается; я нахожу, что Руан слишком далеко!

Он говорил с актерскими интонациями и гримасами, смешившими молодую женщину, привыкшую к непринужденным манерам и шуткам литературной богемы.

Она поглядывала на него искоса, находя его очаровательным, испытывая желание, похожее на то, какое появляется при виде спелого плода на дереве. Но ее удерживала рассудительность, советовавшая ей насладиться этим плодом в свое время, за обедом.

Она сказала, покраснев от волновавших ее мыслей:

-- Мой милый ученик, поверьте моей опытности. Не следует целоваться в вагоне. Это портит аппетит.

Покраснев еще больше, она прошептала:

-- Не следует жать хлеб незрелым.

Дюруа смеялся, возбужденный намеками, которые чувствовались в словах, произносимых ее прелестным ротиком. Он перекрестился, шевеля губами, словно шептал молитву, и объявил:

-- Отдаю себя под покровительство святого Антония, патрона искушений. Теперь я как бронзовый.

Ночь мягко спускалась, обволакивая прозрачной тенью, подобной легкой вуали, большую деревню, раскинувшуюся по правой стороне. Поезд ехал вдоль Сены. Молодые люди стали смотреть на реку, развернувшуюся, как широкая лента из полированного металла, с красными отблесками, упавшими с неба, горевшими пурпуром и огнем -- следами заходившего солнца. Эти отблески мало-помалу гасли, темнели, жутко омрачаясь. Деревня потонула во мраке, со зловещим трепетом, трепетом смерти, пробегающим по земле в сумеречные часы.

Сквозь раскрытое окно вечерняя грусть проникла в души, такие радостные за минуту до этого. Супруги замолкли.

Они прижались друг к другу, всматриваясь в агонию прекрасного светлого майского дня.

В Манте зажгли лампочку, озарившую серое сукно диванов желтым дрожащим светом.

Дюруа обнял жену и притянул ее к себе. Острая возбужденность сменилась в нем мягкой нежностью, жаждой тихих ободряющих поцелуев, ласковых слов, которыми убаюкивают детей.

Он прошептал:

-- Как я буду любить тебя, моя маленькая Мад!

Нежность его тона тронула молодую женщину и заставила ее вздрогнуть. Она протянула ему губы для поцелуя, слегка нагнувшись, потому что он прижался щекой к ее теплой груди.

Этот долгий, молчаливый поцелуй неожиданно прервался безумным объятьем, торопливой, судорожной борьбой двух тел, грубым, неловким актом. Слегка сконфуженные, они держали друг друга в объятьях, усталые и томные, пока свисток локомотива не возвестил близости остановки.

Она объявила, приглаживая концами пальцев растрепавшиеся на висках волосы:

-- Это глупо. Мы ведем себя точно школьники.

Он ответил, покрывая судорожными поцелуями ее руки:

-- Я тебя обожаю, моя маленькая Мад!

До самого Руана они не шевельнулись, прижавшись друг к другу, устремив глаза в окно, подернутое ночным мраком. От времени до времени мелькали огоньки домов. Они мечтали, счастливые своей близостью, охваченные желанием еще более страстных и полных объятий.

Остановились в отеле, выходившем окнами на набережную, и после легкого ужина легли спать. На другой день горничная разбудила их в восемь часов.

Когда они еще в постели пили чай, Дюруа посмотрел на жену и внезапно с радостным порывом счастливца, нашедшего сокровище, обнял ее, шепча:

-- Моя маленькая Мад, я чувствую, что очень люблю тебя... очень... очень...

Она улыбалась доверчивой и довольной улыбкой и сказала, возвращая ему поцелуи:

-- И я тоже... кажется...

Но его смущал визит к родителям... Он уже много говорил с женой по этому поводу, приготовляя ее. И счел нужным предупредить ее еще раз:

-- Но только помни: они -- крестьяне, настоящие, а не те, которых изображают в оперетке.

Она засмеялась:

-- Я знаю. Ты мне уже довольно говорил об этом. Вставай. Я хочу одеваться.

Он сел на постель и сказал, надевая носки:

-- Нам будет очень неудобно там. В моей комнате старая кровать с соломенным тюфяком. В Кантеле не подозревают о существовании пружинных матрацев.

Она восхитилась:

-- Тем лучше. Так приятно плохо спать... рядом... рядом с тобой... Нас разбудит пение петуха.

Она надела свободный белый фланелевый пеньюар.

Дюруа узнал его, и ему стало неприятно. Почему? Положим, он знал, что у его жены была целая дюжина таких пеньюаров. Но разве она не могла купить новый? Ему хотелось, чтобы у нее было новое белье -- свидетель любви... Казалось, что на мягких теплых тканях сохранились еще следы прикосновений Форестье...

Он отошел к окну, закурив папиросу.

При виде порта, широкой реки, загроможденной судами, струек дыма, выпускаемых с шумом трубами, он пришел в радостное настроение, хотя картина была ему хорошо знакома. И закричал:

-- Черт возьми! как это красиво!

Мадлена подбежала и, опершись о плечо мужа, наклонилась к нему нежным движением. Она стояла, очарованная и взволнованная, повторяя:

-- Как это прекрасно! как это прекрасно! Я и не знала, что на реке может быть столько судов!

Через час они выехали, потому что должны были завтракать у стариков. Заржавленная пролетка без верха везла их, оглушительно дребезжа.

Они проехали по длинному унылому бульвару, пересекли луга, по которым струилась речка, и стали взбираться на холм.

Утомленная Мадлена дремала под горячей лаской солнца, очаровательно пригревавшего ее в уголке экипажа, словно она покоилась в теплых волнах света и воздуха.

Муж разбудил ее:

-- Посмотри, -- сказал он.

Они поднялись на две трети холма и остановились на месте, известном живописностью панорамы и посещаемом путешественниками.

Это место возвышалось над обширной долиной, по которой протекала волнующаяся река. Она виднелась вдали, испещренная бесчисленными островками, потом описывала дугу и пересекала Руан. На правом берегу раскинулся город, слабо подернутый дымкой утреннего тумана, с блестящими на солнце крышами и тысячью колоколен, воздушных, заостренных или срезанных, хрупких, изукрашенных, точно гигантские безделушки, колоколенками, круглыми или квадратными башнями, увенчанными геральдическими коронами. Над верхушками готических церквей поднималась заостренная стрела кафедрального собора, бронзовая игла, странная, уродливая, высочайшая во всем мире.

На другом берегу реки возвышались тонкие, круглые, вздутые на концах трубы заводов обширного Сен- Северского предместья.

Более многочисленные, чем их сестры колокольни, они исчезали в дали полей своими кирпичными колоннами, испещряя голубое небо черным дыханием.

Самый высокий изо всех, почти такой же высокий, как пирамида Хеопса, вторая по высоте вершина, созданная человеческими руками, почти равный своей гордой подруге, стреле кафедрального собора, большой паровой насос "Фудр" казался царем среди всех трудолюбивых дымящихся труб заводов.

Ниже, за рабочим городком, расстилался сосновый лес. Сена продолжала здесь свой путь вдоль высокого холмистого берега, покрытого вверху деревьями и показывавшего местами свой белокаменный остов. Описав длинную округленную дугу, она исчезала на горизонте. По реке плыли суда, увлекаемые буксирными пароходиками, маленькими, как мухи, выпускавшими густой дым. Островки тянулись цепью или следовали один за другим на некотором расстоянии, как неравные зерна зеленых четок.

Кучер ожидал, пока путники прекратят свои восторженные излияния. Благодаря опыту он мог определять большую или меньшую длительность восторженного настроения у своих господ.

Когда экипаж тронулся, Дюруа увидел на расстоянии нескольких сотен метров идущих по дороге старика и старуху. Он выскочил из экипажа, крича:

-- Вот они. Я их узнал.

Они шли неровной походкой, раскачиваясь и толкаясь. Старик был приземистый, краснолицый, с округлившимся брюшком, крепкий, несмотря на свой возраст. Старуха -- высокая, сухая, сгорбленная, печальная -- настоящая сельская работница, трудившаяся с детства, никогда не смеявшаяся, в то время как ее муж непрестанно болтал, выпивая с посетителями.

Мадлена тоже вышла из экипажа и смотрела на этих бедняков со сжавшимся сердцем, с неожиданной печалью... Они не узнали своего сына в этом красивом щеголе и ни за что на свете не догадались бы, что эта очаровательная дама в светлом платье -- их невестка.

Они шли быстро, молча навстречу ожидаемому сыну, не обращая внимания на этих горожан, за которыми следовал экипаж.

Они прошли. Жорж засмеялся и закричал:

-- Здравствуй, батя Дюруа!

Они оба разом остановились, ошеломленные и растерявшиеся от изумления. Старуха первая пришла в себя и пробормотала, не двигаясь с места:

-- Это ты, сынок?

Молодой человек ответил:

-- Он самый, мать Дюруа.

Подойдя к ней, он поцеловал ее в обе щеки горячим сыновним поцелуем. Потом потерся щеками о щеки отца, снявшего фуражку, сшитую по руанской моде из черного шелка, очень высокую, вроде шапок мясников.

Жорж представил:

-- Вот моя жена.

Крестьяне посмотрели на Мадлену. Посмотрели, как на нечто необычайное, с беспокойным страхом, смешанным у отца с одобрительным довольством, у матери -- с ревнивой враждебностью.

Старичок, от природы веселый, насыщенный хмелем сидра и алкоголя, осмелился спросить, лукаво подмигнув глазом:

-- А поцеловать-то можно?

Сын ответил:

-- Ну конечно.

Мадлена должна была подставить щеки звучным поцелуям крестьянина, вытершего затем рот ладонью. Старуха, в свою очередь, поцеловала невестку с ледяной сдержанностью. Она не являлась для нее желанной невесткой. Она мечтала о толстой, краснощекой фермерше, румяной, как яблочко, круглой, как племенная кобыла. Что касается этой дамы, она походила на гулящую девку со своими фалбалами [ сборки на подоле женского платья и т. п. ] и "запахом мускуса". По мнению старухи, все духи пахли "мускусом".

Пошли пешком за экипажем, везшим чемоданы молодых.

Старик взял сына под руку и, замедляя шаги, спросил его с любопытством:

-- Дела идут на лад?

-- Да, очень хорошо.

-- Отлично, тем лучше. А у жены-то есть деньги?

-- Сорок тысяч франков.

Старик слегка присвистнул от удовольствия и только пробормотал: "Черт возьми!", так он был ошарашен этой суммой. И прибавил убежденным тоном:

-- Черт возьми, она просто красавица!

Она ему понравилась. В свое время он слыл знатоком по части женского пола.

Мадлена и мать шли рядом, не говоря ни слова. Мужчины догнали их.

Пришли в деревню, маленькую деревушку, тянувшуюся вдоль дороги. Она состояла из двадцати домиков и ферм, кирпичных и глиняных, с соломенными или черепичными крышами. Кафе отца Дюруа "Красивый вид" -- одноэтажный домишко с мезонином -- находилось при входе в деревню, налево. Еловая ветвь, повешенная над дверью по старинному обычаю, возвещала, что жаждущие могут войти.

Завтрак был накрыт в зале кабачка, на двух столах, составленных рядом и покрытых салфетками. Соседка, явившаяся помогать по хозяйству, приветствовала реверансом вошедшую элегантную даму, потом, узнав Жоржа, воскликнула:

-- Господи Иисусе, это ты, мальчуган?

Он отвечал весело:

-- Да, это я, тетка Брюлен, -- и расцеловал ее тотчас так же, как поцеловал отца и мать.

Потом, обернувшись к жене:

-- Пойдем в нашу комнату, ты там снимешь шляпу.

И повел ее через правую дверь в холодную унылую комнату с каменным полом, выбеленными стенами и постелью с холщовыми занавесками. Распятие над кропильницей и две олеографии, изображавшие Поля и Виргинию под голубой пальмой и Наполеона I на желтой лошади, служили единственными украшениями этого убогого жилища.

Как только они остались одни, он поцеловал Мадлену:

-- Здравствуй, Мад. Я очень рад повидать стариков. В Париже как-то о них забываешь, но, когда свидишься, все-таки приятно...

Но отец торопил их, стуча в стенку кулаком:

-- Скорее, скорее -- суп на столе.

Завтрак был бесконечный, -- целый ряд блюд, поданных как попало, -- рулет после жиго, яичница после рулета. Старик Дюруа, развеселившийся от сидра и нескольких стаканов вина, открыл фонтан своего красноречия, приберегаемого для больших празднеств, и рассказывал сальные, плоские анекдоты, будто бы приключившиеся с его друзьями. Жорж, знавший их все наизусть, все же хохотал, опьяненный родным воздухом, счастливый свиданием с родиной, воспоминаниями, всякими мечтами детства -- отметкой ножа на двери, кривым стулом, напоминающим какое-нибудь событие, ароматом земли, смолы и зелени из соседней рощи.

Старуха Дюруа все время молчала, печальная и суровая, рассматривая злыми глазами невестку; в ней пробуждалась ненависть старой труженицы, работницы с огрубелыми руками и изуродованными тяжелым трудом членами, к этой горожанке, внушавшей ей отвращение нечистого существа, созданного для безделья и греха. Она ежеминутно вставала и выходила будто за кушаньями или чтобы подлить желтый кислый квас или красновато-пенистый сидр, вышибавший пробки, точно шипучий лимонад.

Мадлена ничего не ела, ничего не говорила; сидела печальная, со своей обычной улыбкой, теперь унылой и покорной... Она чувствовала горечь, разочарование. Отчего? Ведь она же сама захотела приехать. И знала, что едет к крестьянам, мелким поселянам. Какими же она их себе представляла, она, -- вообще не склонная к идеализации?

Знала ли она это? Разве женщины не всегда представляют себе вещи иными, чем они есть? Не представлялись ли они ей более поэтичными? Нет, -- но может быть более живописными, более любезными, более культурными... Хотя она вовсе не желала видеть их приукрашенными, как в романах... Так почему же они шокировали ее тысячью незаметных мелочей, тысячью неуловимых, свойственных их мужицкой натуре, грубостей -- словами, жестами, остротами?

Она вспомнила свою мать, о которой она никогда никому не говорила, -- учительницу, соблазненную неизвестным и умершую от горя и нищеты, когда Мадлене было двенадцать лет. Неизвестный воспитал девочку. Был ли то ее отец? Этого она наверное не знала, хотя и подозревала.

Завтраку, казалось, не будет конца. Теперь входили посетители, пожимали руки старику Дюруа, восхищались при виде сына и поглядывали искоса на молодую женщину, лукаво подмигивали, точно хотели сказать: "Черт возьми, вот так супруга у господина Жоржа Дюруа".

Другие, менее знакомые, садились за деревянные столики и командовали: -- Литр! -- Полштофа! -- Две рюмки! -- и принимались играть в домино, громко стуча маленькими белыми и черными костяшками.

Старуха Дюруа беспрестанно вставала и ходила, прислуживая посетителям со своим унылым видом, получая деньги, вытирая столы концом своего ситцевого передника.

Дым от глиняных трубок и дешевых сигар наполнял залу. Мадлена начала кашлять и сказала:

-- Если бы нам выйти? Я больше не могу...

Завтрак еще не кончился. Старик Дюруа выразил неудовольствие. Тогда она встала и села на стул у входной двери, ожидая, пока ее муж и свекор кончат кофе и вино.

Жорж скоро подошел к ней:

-- Хочешь спуститься к Сене? -- сказал он.

Она согласилась с радостью:

-- Да! да, да! Идем.

Они спустились с горы, наняли в Круассе лодку и катались все послеобеденное время вдоль острова, под ивами, убаюкиваемые нежным дыханием весны и качаньем волн... В сумерки они вернулись.

Ужин при свете свечей показался Мадлене еще более тягостным, чем завтрак. Отец Дюруа, полупьяный, уже ничего не говорил. Мать продолжала хранить упорное молчание.

Скудный свет бросал на серые стены тени голов с огромными носами и преувеличенными жестами. Иногда показывалась гигантская рука с вилкой, похожей на вилы, и рот раскрывался, точно пасть чудовища, когда кто-нибудь, повернувшись, подставлял свой профиль желтому колеблющемуся пламени.

Как только ужин кончился, Мадлена увлекла мужа на улицу, чтобы не оставаться в этой мрачной комнате, где все еще витал едкий запах дыма и пролитых напитков.

Когда они вышли, он сказал:

-- Ты уже соскучилась.

Она хотела протестовать. Он остановил ее:

-- Нет, я это заметил. Если хочешь, мы завтра же уедем.

Она прошептала:

-- Да. Я очень этого хочу.

Они тихо подвигались вперед. Ночь была тихая и теплая; ласкающий сумрак, казалось, был полон легких звуков, шорохов, вздохов... Они вошли в узкую аллею, под высокие деревья, окруженные с обеих сторон непроницаемо-темной чащей.

Она спросила:

-- Где мы?

Он ответил:

-- В лесу.

-- Он велик?

-- Очень велик. Один из самых больших лесов Франции.

Запах земли, деревьев, мха, это свежее постоянное благоухание густого леса, образующееся из распускающихся почек и гниющей травы, казалось, застоялось в этой чаще. Подняв голову, Мадлена увидала звезды между верхушками деревьев и, хотя ветер не шелестел ветвями, она почувствовала вокруг себя глухой шелест этого моря листьев.

Странный трепет пробежал у нее внутри; она задрожала, и смутная тоска сжала ей сердце. Почему? -- она не понимала. Но ей казалось, что она заблудилась, потерялась, окружена опасностями, всеми покинута, одна, одна во всем мире, под этим живым, трепещущим над нею сводом.

Она прошептала:

-- Мне немного страшно. Я бы хотела вернуться.

-- Ну что ж, вернемся.

-- И... уедем завтра в Париж?

-- Да, завтра.

-- Завтра утром.

-- Завтра утром, если ты хочешь.

Они вернулись домой. Старики уже легли. Она плохо спала, беспрестанно просыпаясь от всех незнакомых ей деревенских звуков -- крика совы, хрюканья поросенка, запертого рядом в чулане, пения петуха, кричавшего с полуночи.

Она поднялась и стала собираться к отъезду с первыми лучами рассвета.

Когда Жорж объявил родителям, что уезжает, они вначале казались ошеломленными, потом поняли, от кого исходит это желание...

Отец спросил просто:

-- Скоро мы с тобой свидимся?

-- Конечно, -- этим же летом.

-- Ну, тем лучше.

Старуха пробормотала:

-- Желаю тебе не жалеть о том, что ты сделал.

Он подарил им двести франков, чтобы смягчить их неудовольствие. В десять часов мальчишка привел извозчика, и молодые, поцеловав стариков, уехали...

Когда они спускались с горы, Дюруа начал смеяться:

-- Вот, -- сказал он, -- я тебе предсказывал. Не стоило тебе знакомиться с господами Дю Руа де Кан- тель, моими родителями.

Она тоже засмеялась и возразила:

-- Я теперь в восторге. Они славные люди -- я уже начинаю их любить. Я им пошлю гостинцев из Парижа.

Потом прошептала:

-- Дю Руа де Кантель... Ты увидишь, что никто не удивится нашим пригласительным письмам... Мы будем рассказывать, что прожили две недели в имении твоих родителей.

И, приблизившись к нему, она коснулась губами кончика его усов:

-- С добрым утром, Жоржик!

Он отвечал:

-- С добрым утром, Мад!

И обнял ее одной рукой.

Вдали, в глубине долины, виднелась река, казавшаяся серебряной лентой в утренних лучах, и все трубы заводов, пачкавших небо струями дыма, и все верхушки колоколен, подымавшихся над Старым городом.