II

Два дня прошло с тех пор, как Дюруа вернулись в Париж. Жорж занимал пока свою прежнюю должность, ожидая, когда его освободят от заведывания хроникой и возложат на него обязанности Форестье, чтобы всецело посвятить себя политике.

В этот вечер он возвращался к себе, в квартиру своего предшественника, веселый, радостный, мечтая обнять тотчас по приходе жену, которая теперь совсем подчинила его себе обаянием своей красоты. Проходя мимо цветочной давки на углу улицы Нотр-Дам-де-Лорет, он решил купить букет для Мадлены и выбрал большой пучок едва распустившихся благоухающих роз.

На каждом повороте лестницы он самодовольно поглядывал на себя в зеркало, вспоминая при этом свое первое посещение этого дома.

Он забыл ключ; пришлось позвонить; тот же самый слуга, которого он оставил по совету жены, отворил ему дверь.

Жорж спросил:

-- Барыня дома?

-- Да, сударь.

Проходя через столовую, он очень удивился, увидав на столе три прибора; через ниспущенную портьеру салона он увидал Мадлену, вставлявшую в вазу на камине букет роз, совершенно такой же, какой он принес ей. Ему сделалось досадно, не по себе, как если бы у него украли его намерение, замысел и все ожидаемое от него удовольствие.

Он спросил, входя:

-- Разве ты кого-нибудь пригласила?

Она ответила не оборачиваясь, продолжая вставлять цветы:

-- И да и нет. Это -- мой старый друг, граф де Водрек, привыкший обедать у нас всегда по понедельникам и вследствие этого пришедший сегодня.

Жорж пробормотал:

-- Ну что ж! Отлично.

Он стоял перед ней, держа букет в руках; теперь ему хотелось спрятать его, выбросить. Однако он сказал:

-- Посмотри, я тебе принес роз!

Она внезапно обернулась и, улыбаясь, воскликнула:

-- Ах! Как мило, что ты об этом подумал!

И протянула ему губы и руки с такой искренней радостью, что он почувствовал себя утешенным. Она взяла цветы, понюхала их и проворно, точно обрадованный ребенок, поставила их в пустую вазу напротив первой. Затем прошептала, любуясь:

-- Как я рада! Теперь мой камин весь в цветах...

И прибавила уверенным тоном:

-- Знаешь, Водрек очарователен... Ты тотчас с ним подружишься...

Раздался звонок графа. Он вошел, спокойный, развязный, точно к себе в дом. Галантно перецеловав пальчики молодой женщины, он обернулся к мужу и, дружески протянув ему руку, спросил:

-- Как поживаете, мой дорогой Дюруа?

Он уже не имел прежнего высокомерного и недоступного вида; но, наоборот, был очень приветлив, давая понять, что положение дел изменилось... Удивленный журналист старался ответить любезностью на любезность. И через пять минут можно было подумать, что они знакомы и дружны уже с десяток лет.

Тогда Мадлена с сияющим лицом сказала им:

-- Я оставлю вас одних, мне нужно на минутку сойти в кухню. -- И убежала, сопровождаемая взглядом обоих мужчин.

Вернувшись, она нашла их беседующими о театре, по поводу новой пьесы; мнения их так сходились, что они уже смотрели друг на друга дружелюбными глазами, открыв в себе полное тождество мыслей.

Обед был очарователен, интимный и дружеский; граф оставался до позднего вечера, так он себя хорошо чувствовал в этом доме, у этих милых молодоженов.

Когда он ушел, Мадлена сказала мужу:

-- Не правда ли, он восхитителен? Он страшно выигрывает при ближайшем знакомстве. Вот настоящий друг -- преданный, верный, надежный... Ах! не будь его...

Она не окончила начатой фразы, и Жорж отвечал:

-- Да, я нахожу его очень милым. Надеюсь, что мы с ним скоро сойдемся.

Затем она сказала:

-- Знаешь, нам нужно сегодня вечером поработать перед тем, как ложиться спать. У меня не было времени сказать тебе это до обеда, потому что сейчас же пришел Водрек. Мне передали важные известия -- последние известия относительно Марокко. Мне их сообщил Ларош-Матье, депутат, будущий министр. Нам нужно написать большую статью, сенсационную статью. У меня есть данные и цифры... Мы тотчас приступим к делу. Подожди, возьми лампу.

Он взял лампу, и они перешли в кабинет.

Те же книги стояли на полках библиотеки: наверху красовались теперь три вазы, купленные Форестье у залива Жуана накануне дня его смерти. Под столом мех покойного ожидал своего нового хозяина, который, усевшись, взял ручку из слоновой кости, слегка обгрызенную на конце зубами другого.

Мадлена прислонилась к камину, закурила сигаретку и стала рассказывать новости; затем изложила свои мысли и план предполагаемой статьи.

Он внимательно слушал, делая заметки; когда она кончила, он сделал возражения, снова рассмотрел вопрос, развил в свою очередь не план статьи, но проект кампании против существующего министерства. С этого нападения нужно начать. Его жена перестала курить, заинтересованная, увлеченная перспективами, раскрывшимися перед ней в словах Жоржа.

От времени до времени она шептала:

-- Да... да, да... Это очень хорошо... Это великолепно... Это очень сильно.

Когда он кончил, она сказала:

-- Теперь давай писать.

Начало давалось ему всегда трудно, он с усилиями находил слова. Тогда она слегка облокотилась на его плечо и стала подсказывать ему тихонько на ухо готовые фразы.

От времени до времени она спрашивала его нерешительно:

-- Ты это хочешь сказать?

Он отвечал:

-- Да, именно это.

Со свойственным ей остроумием и язвительностью женщины она издевалась над главою совета, примешивала насмешки над его наружностью, к глумлению

над его политикой, так комично, что трудно было удержаться от смеха и не удивиться меткости суждений.

Дюруа, со своей стороны, вставил несколько строк, придавших нападению более значительный и глубокий смысл. Кроме того, он обладал искусством изобретения ядовитых недомолвок, которое он изучил, заведуя хроникой; и когда факт, сообщенный Мадленой, казался ему сомнительным или компрометирующим, он старался придать ему еще более вероятия, чем другим положительным данным.

Когда статья была кончена, Жорж перечел ее вслух...

Оба нашли ее превосходной и улыбались, удивленные и восхищенные, будто они только теперь узнали и оценили друг друга. Они посмотрели друг другу в глаза, взволнованные и растроганные, и обнялись в порыве возбуждения, передавшегося от мыслей телу.

Дюруа взял лампу:

-- Теперь баиньки, -- сказал он с загоревшимися глазами.

Она ответила:

-- Вперед, мой повелитель, так как вы освещаете путь...

Он пошел вперед, она за ним, в спальню, щекоча ему шею между воротником и волосами, отчего он торопился, боясь этого прикосновения...

Статья появилась за подписью "Жорж Дю Руа де Кантель" и произвела фурор. В палате заволновались. Вальтер поздравил автора и поручил ему заведывать политическим отделом во "Французской жизни". Хроника снова перешла к Буаренару.

С этих пор в газете поднялась искусная и яростная кампания против существующего министерства. Нападение, искусно направленное, снабженное данными, -- то в ироническом, то в серьезном, то в ядовитом тоне, -- велось так наверняка, что все только удивлялись. Другие газеты постоянно цитировали "Французскую жизнь", приводили из нее целые выдержки, а влиятельные люди осведомлялись, нельзя ли при помощи префектуры заткнуть рот этому рассвирепевшему и неизвестному врагу.

Дюруа сделался известен политическим кругам. Он чувствовал, как возрастало к нему уважение, по пожатию рук и по поклонам. Сверх всего этого, жена его приводила в восторг и изумляла своею находчивостью, искусством добывать сведения и поддерживать влиятельные знакомства...

Возвращаясь домой, он постоянно находил у себя в салоне то сенатора, то депутата, то судью, то генерала, обращавшихся с Мадленою на правах старых знакомых с серьезной фамильярностью. Откуда брались все эти знакомства? "Из общества", -- говорила она. И каким способом приобретала она их доверие и симпатию? Этого он понять не мог.

"Из нее вышел бы великолепный дипломат", -- думал он.

Она часто запаздывала к обеду, вбегала запыхавшись, вся красная, взволнованная, и, не успев снять шляпы, говорила:

-- Ну, сегодня у меня есть для тебя кое-что... Представь себе, -- министр юстиции назначил двух судей, принимавших участие в смешанных комиссиях... [ были учреждены после декабрьского переворота 1851 года для судебной расправы с политическими противниками Наполеона III .] Мы ему зададим головомойку -- долго будет помнить...

И министру задавали головомойку, на следующий день -- другую, еще на следующий -- третью... Депутат Ларош-Матье, обедавший у них по вторникам, после графа де Водрека, начинавшего неделю, изо всей силы пожимал руки жене и мужу, выражая необычайную радость. Он беспрестанно повторял:

-- Господи, какая кампания... Неужели мы и после этого не победим?

В сущности, он надеялся получить портфель министра иностранных дел, что было его давнишней мечтой.

Это был один из тех политических авантюристов, без определенных убеждений, без больших дарований, без серьезных знаний, провинциальный адвокат, столичный фат, лавировавший между всеми крайними партиями, -- среднее между республиканским иезуитом и сомнительным либералом, -- которые вырастают сотнями на гнилой почве благоприятствующего им всеобщего голосования.

Своим дешевым макиавеллизмом [ политика, основанная на пренебрежении нормами морали для достижения своих целей ] он снискал популярность среди своих сотоварищей, среди всякого рода отбросов, из которых выходят депутаты. Он был достаточно благовоспитан, корректен, любезен и хитер для того, чтобы добиться успеха. И пользовался им в обществе, в мутной разночинной среде фаворитов минуты. О нем постоянно говорили: "Ларош будет министром", -- и он сам был в этом убежден больше, чем все остальные.

Он был один из главных пайщиков газеты Вальтера -- его товарищем и союзником во многих финансовых предприятиях.

Дюруа поддерживал его, смутно надеясь и ожидая от него чего-то в будущем... Впрочем, он только продолжал тактику Форестье, которому Ларош обещал крестик , если победа будет одержана... Теперь этот орден украсит грудь нового мужа Мадлены -- вот и все. В общем ведь ничего не изменилось...

Всем было так ясно, что ничего не изменилось, что сотоварищи Дюруа придумали остроту, начинавшую его раздражать. Его стали называть "Форестье". Как только он входил в редакцию, кто-нибудь кричал:

-- Послушай, Форестье!

Он делал вид, что не слышит, разбирая письма в своем ящике. Голос повторял еще громче:

-- Эй! Форестье! -- и слышался заглушенный смех. Но когда Дюруа направлялся к столу редактора, звавший его останавливал, говоря:

-- Ну! извини, пожалуйста; ведь, это мне с тобой нужно поговорить. Какая глупость, -- я тебя постоянно смешиваю с этим злосчастным Шарлем. Это оттого, что твои статьи чертовски похожи на его... Все смешивают...

Дюруа ничего не отвечал, но злился; и в нем зарождалась глухая ненависть к покойному.

Сам Вальтер однажды заявил, когда разговор зашел об удивительном сходстве оборотов речи и мыслей в статьях нового заведующего политическим отделом и его предшественником:

-- Да, это Форестье, но Форестье -- более энергичный, более деятельный и более живой.

В другой раз Дюруа случайно открыл шкап с бильбоке и увидал, что бильбоке Форестье было обмотано крепом, а его, на котором он упражнялся под руководством Сен-Потена, было перевязано розовою ленточкою.

Все они стояли в ряд, под рост, на одной полке: тут же на билетике, точно в музее, была надпись: "Бывшая коллекция Форестье и К о . Форестье-Дюруа -- преемник, патент Sg. Dg. Изделия прочные, могущие служить при всяких обстоятельствах, даже в путешествии".

Он хладнокровно закрыл шкап, сказав нарочно громко, чтобы его слышали:

-- Везде есть дураки и завистники.

Но он был уязвлен в своем самолюбии и гордости -- в этих неотъемлемых свойствах литераторов, делающих их, будь то репортер или гениальный поэт, всегда одинаково щепетильно-настороженными.

Слово "Форестье" резало ему ухо; он боялся его услыхать и чувствовал, что краснеет при одном звуке его...

Для него это имя сделалось язвительной насмешкой -- более того, почти ругательством. Ему слышалось в нем: "Это твоя жена делает за тебя работу так же, как она делала за другого. Без нее из тебя ничего не вышло бы".

Он признавал, конечно, что из Форестье ничего не вышло бы без Мадлены; что же касается его, то это еще вопрос!

Навязчивый образ преследовал его и по возвращении домой. Все в доме напоминало ему покойного -- вся обстановка, все мелочи, все, до чего он касался. В первое время он как-то совсем об этом забыл; но остр о та, пущенная его сослуживцами, причинила ему рану, растравляемую всякими пустяками, которых он до сих пор не замечал.

Он не мог теперь взять ни одной вещи без того, чтобы не вспомнить, что она находилась в руках Шарля. Он смотрел и трогал все те вещи, которые раньше служили ему, которые он покупал, любил, приобретал. И Жорж начинал раздражаться, даже думая о прежних отношениях его друга к своей жене...

Иногда он сам удивлялся своему раздражению, которого не понимал, и спрашивал себя: "Какого черта все это? ведь я не ревную же Мадлену к ее приятелям. Я никогда не беспокоюсь относительно того, что она делает. Она возвращается и уходит, когда хочет, а вот напоминания об этом подлом Шарле приводят меня в бешенство!" Он мысленно прибавлял: "В сущности, ведь это был идиот; без сомнения, это-то меня и оскорбляет. Меня возмущает, как могла Мадлена выйти замуж за подобного дурака". Беспрестанно он повторял себе: "Как могла эта женщина прельститься хоть на минуту подобным скотом?"

Ненависть его возрастала с каждым днем, разжигаемая тысячью мелочей, коловших его точно иголками, беспрестанным напоминанием о другом в словах Мадлены, горничной, лакея...

Однажды вечером Дюруа, любивший сладкое, спросил:

-- Почему у нас не делают сладкого? Ты никогда его не заказываешь...

Молодая женщина весело ответила:

-- Это правда, я об этом не думаю. Это оттого, что Шарль терпеть не мог...

Он прервал ее нетерпеливым движением, вырвавшимся у него почти против воли...

-- Ну! Знаешь, этот Шарль мне начинает надоедать, Постоянно -- Шарль, Шарль здесь, Шарль там, Шарль любил это, Шарль любил то. Раз он околел -- уж оставим его в покое.

Мадлена посмотрела на мужа с изумлением, не понимая причины этого внезапного раздражения. Потом, подумав, она отчасти догадалась, что в нем происходит; поняла эту ревность к мертвому, возрастающую ежеминутно ото всего, что напоминало покойного. Ей показалось это ребячеством, но вместе с тем это ей польстило, и она ничего не возразила.

Он сам злился на себя за это раздражение, которого не мог скрыть. В этот вечер, когда они после обеда занялись статьей для следующего дня, он запутался ногами в мехе под столом... Не сумев выпутаться, он отшвырнул его ногою... и спросил насмешливо:

-- У Шарля, должно быть, всегда мерзли лапы?

Она ответила, тоже смеясь:

-- О! Он всегда жил под страхом простуды... Ведь у него были неважные легкие...

Дюруа злобно возразил:

-- Да, он это доказал.

Потом прибавил галантно:

-- К счастью для меня.

И поцеловал руку жены.

Ложась спать, все еще преследуемый той же мыслью, он спросил:

-- А что, Шарль не надевал на ночь чепчика, чтобы не простудить ушей?

Она обернула дело в шутку и ответила:

-- Нет, он повязывал голову платком.

Жорж пожал плечами и сказал пренебрежительно, с чувством превосходства:

-- Вот болван!

С этих пор Шарль сделался для него предметом постоянного разговора. Он упоминал о нем по всякому поводу, называя его не иначе, как "этот злосчастный Шарль", с оттенком безмерного пренебрежения.

Вернувшись из редакции, где ему приходилось несколько раз в день слышать имя Форестье, он вознаграждал себя, преследуя покойного злобными насмешками

и в могиле... Он вспоминал его недостатки, его слабости, смешные стороны, перечисляя и преувеличивая их с удовольствием, точно хотел парализовать в душе жены воздействие опасного соперника.

Он говорил:

-- Скажи, Мад, -- помнишь, как этот прыщ Форестье нам однажды старался доказать, что полные мужчины мужественнее худых?

Потом он захотел узнать о покойном целую массу интимных и секретных подробностей, на которые молодая женщина, возмущенная, отказалась отвечать. Но он настаивал, упорствовал.

-- Ну же, ну, расскажи мне это. Он, должно быть, имел дурацкий вид в этот момент. Да?

Она шептала одними губами:

-- Да ну, оставь его наконец в покое.

Он продолжал:

-- Нет, признайся! Ведь правда, он, должно быть, лежал, как колода, в постели, животное!

Разговор всегда кончался заключением:

-- Что это была за скотина!

Однажды вечером, в конце июня, он курил сигаретку у окна; вечер был душный, и ему вдруг захотелось на воздух. Он спросил:

-- Моя маленькая Мад, не хочешь ли прокатиться в лес?

-- Конечно, хочу.

Они взяли открытый экипаж, проехали по Елисейским полям, затем по авеню Булонского леса. Ночь была душная, жаркая, одна из тех парижских ночей, когда раскаленный воздух вливается в легкие, точно нагретый пар. Вереница экипажей мчала под тень деревьев множество влюбленных. Экипажи тянулись один за другим, беспрерывно.

Жорж и Мадлена забавлялись, рассматривая обнявшиеся парочки, проезжавшие в каретах: дама -- в светлом, мужчина -- в черном. Было похоже, точно огромный поток любовников стремился в лес под знойным звездным небом. Ничего не было слышно, кроме глухого стука колес о землю. Мелькали, исчезали, снова появлялись эти парочки в экипажах, вытянувшиеся на подушках, безмолвные, прижавшиеся друг к другу, охваченные властным желанием, трепещущие в ожидании близких объятий. Горячий сумрак, казалось, был наполнен поцелуями. Воздух казался еще тяжелее, еще удушливее от разлитой в нем томительной неги чувственной любви...

Все эти люди, прижавшиеся друг к другу, опьяненные одною мыслью, одним желанием, распространяли вокруг себя атмосферу страсти... Все эти экипажи, нагруженные любовниками, оставляли за собой волну чувственного дыхания, нежного и волнующего...

Жорж и Мадлена чувствовали себя так же охваченными атмосферой влюбленности. Они безмолвно держались за руки, слегка подавленные духотой воздуха и охватившим их волнением...

Доехав до поворота, который начинается за укреплениями, они поцеловались, и она пробормотала, слегка сконфуженная:

-- Мы так же шалим, как тогда, по дороге в Руан.

При въезде в аллеи поток экипажей разделился... По дороге к озерам, куда направились молодые люди, экипажи попадались реже; но здесь мрак деревьев, свежесть зелени и ручейков, журчавших под ветвями, широта необъятного небосклона, украшенного звездами, придавали поцелуям катающихся острое и таинственное очарование.

Жорж прошептал:

-- О! Моя маленькая Мад, -- и прижал ее к себе.

Она сказала ему:

-- Помнишь лес, там, у тебя, -- как там было мрачно... Мне казалось, что он был полон ужасных зверей и тянулся без конца. Зато здесь очаровательно. Ветерок точно целует, и знаешь, что за лесом находится Севр.

Он отвечал:

-- О! в нашем лесу ничего не найдешь, кроме оленей, лисиц, диких коз, кабанов, да еще изредка домиков форестьеров [ Игра слов: Форестье (Forestier) - лесничий (фр.) ].

Это слово -- имя покойного, нечаянно слетевшее у него с уст, -- поразило его, точно кто-то крикнул из глубины чащи, и он сразу замолчал, охваченный этим непонятным раздражением, мучительною и непобедимою ревностью, отравлявшей ему жизнь с некоторых пор.

Помолчав с минуту, он спросил:

-- Бывала ли ты здесь иногда по вечерам с Шарлем?

Она ответила:

-- Конечно, часто.

Внезапно у него явилось желание вернуться домой, настолько сильное, что у него сжалось сердце. Образ Форестье проник в его мысли, завладел ими, терзая их. Он уже не мог ничего говорить, ничего думать, кроме как о нем. Он спросил злым тоном:

-- Скажи, Мад...

-- Что, милый?

-- Скажи, -- ты наставляла рога этому злосчастному Шарлю?

Она прошептала пренебрежительно:

-- Ты становишься глуп со твоими приставаниями... Но он не оставлял своего намерения.

-- Ну, моя маленькая Мад, будь откровенна, признайся? Ты ведь ему наставляла рога? Признайся, что наставляла?

Она молчала, задетая этими словами, как оскорбляются все женщины. Он продолжал упорствовать:

-- Черт возьми, если кто на это годился, так это, конечно, он. О! конечно, конечно... Вот я был бы рад услыхать, что Форестье носил рога. Вот так отличная подставка для рогов!

Он чувствовал, что она улыбалась, как бы что-то вспоминая, и продолжал:

-- Ну, скажи же... Что тебе это стоит? Наоборот, мне будет только приятно узнать от тебя, что ты ему изменяла.

И в самом деле, он дрожал от желания узнать, что этот ненавистный Шарль, постылый покойник, носил это позорное украшение... И в то же время... еще другое, смутное чувство обостряло его желание узнать.

Он повторял:

-- Мад, моя маленькая Мад, прошу тебя, скажи мне. Ведь он этого заслужил, ты была бы неправа, если бы лишила его этой возможности. Ну же, Мад, признавайся.

Должно быть, она находила забавной эту настойчивость, потому что все время смеялась тихим, отрывистым смешком.

Он коснулся губами уха своей жены:

-- Ну же, ну... признайся.

Она отодвинулась и резко заметила:

-- Как ты глуп! Разве отвечают на подобные вопросы?

Она сказала это таким странным тоном, что мурашки пробежали по спине ее мужа, и он сидел пораженный и растерянный, точно после тяжелого потрясения.

Экипаж ехал вдоль озера, по поверхности которого небо, казалось, рассыпало свои звезды.... Два лебедя, едва заметные во мраке, медленно плыли по воде.

Жорж закричал кучеру: "Поворачивай назад!" -- и коляска повернула, обгоняя другие, ехавшие шагом, фонари которых сверкали, точно глаза, во мраке леса.

Каким странным тоном она это сказала! Дюруа задавал себе вопрос: "Не признание ли это?" И эта почти уверенность, что она обманывала своего первого мужа, доводила его теперь до бешенства. Ему хотелось избить ее, задушить, вырвать у нее волосы!

О! если б она ответила: "Нет, мой дорогой, -- если бы я его обманывала, то только с тобой". Как бы он ее обнял, поцеловал, полюбил за это!

Он неподвижно сидел, сложив руки, смотря на небо, слишком взволнованный для того, чтобы размышлять.

Он чувствовал, как внутри его накипала злоба и рос гнев, просыпающийся в сердце каждого самца от причуд женского желания. Первый раз он чувствовал смутную горечь мужа, который сомневается! Теперь он ревновал, ревновал за покойного, за счет Форестье! Ревновал странным и мучительным образом, с примесью ненависти к Мадлене. Раз она обманывала другого -- мог ли он ей теперь доверять?

Мало-помалу мысли его успокоились, и, ожесточившись против своих страданий, он подумал: "Все женщины -- проститутки, надо их брать, но ничего не давать им из своей души".

Горечь его настроения подсказывала ему злые и презрительные слова. Однако он не позволял им сорваться. Он повторял: "Мир принадлежит сильным. Нужно быть сильным. Нужно быть выше всего". -- Экипаж быстро катился. Проехали укрепления. Дюруа видел перед собой красноватый отблеск неба, подобный зареву от огромной кузницы; слышал смутный, необъятный, непрекращающийся гул бесчисленных и разнообразных звуков, глухой, близкий и отдаленный шум, гигантское дыхание жизни, вздохи колосса Парижа, изнемогавшего в эту жаркую летнюю ночь.

Он подумал: "Было бы очень глупо с моей стороны огорчаться этим. Всякий живет по-своему. Смелый побеждает, и все сводится к борьбе эгоизмов. Но эгоизм, ведущий к наживе и почету, выше, чем эгоизм из-за женщин и любви..."

Триумфальная арка Звезды показалась при въезде в город; со своими чудовищными ногами она походила на гиганта, готового зашагать по широким улицам, раскинувшимся перед ним.

Жорж и Мадлена очутились в ряду экипажей, везущих домой в желанную постель безмолвных и обнявшихся любовников. И казалось, что все человечество катится рядом с ними, опьяненное радостью, наслаждением, счастием.

Молодая женщина, угадывавшая, что происходит в душе мужа, спросила его нежно:

-- О чем ты думаешь, друг мой? -- В продолжение получаса ты не сказал ни слова...

Он ответил с усмешкой:

-- Я думаю обо всех этих обнимающихся болванах и говорю себе, что, право, есть в жизни вещи более ценные...

Она прошептала:

-- Да... но иногда и это недурно...

-- Да... недурно... недурно... за неимением ничего лучшего!

Мысли его продолжали работать, беспощадно разоблачая в порыве злобы всю поэзию жизни... "Я был бы идиотом, если бы стеснялся, лишал себя чего-нибудь, беспокоился, терзал себе душу, как я это делаю с некоторых пор". И вдруг представил себе Форестье, но уже без всякого раздражения. Ему показалось, что они помирились, -- снова сделались друзьями. Захотелось даже крикнуть: "Добрый вечер, дружище".

Мадлена, которую тяготило это молчание, попросила:

-- Заедем к Тортони съесть мороженого перед возвращением домой.

Он взглянул на нее сбоку. Ее тонкий, белый профиль мелькнул перед ним на фоне освещенной вывески кафешантана.

Он подумал: "Она хорошенькая. Ну, тем лучше. По Сеньке и шапка. Но если снова придется из-за тебя мучиться -- небу станет жарко". Потом ответил:

-- Конечно, моя дорогая. -- И, чтобы скрыть от нее свои мысли, поцеловал ее...

Молодой женщине показалось, что губы ее мужа были холодны, как лед.

Впрочем, он улыбался своей обычной улыбкой, подавая ей руку и помогая выйти у подъезда кафе.