III

Придя в редакцию на следующий день, Дюруа подошел к Буаренару.

-- Мой дорогой друг, -- сказал он, -- я попрошу у тебя одной услуги. С некоторых пор пошляки находят забавным называть меня "Форестье". Я начинаю находить это глупым. Будь любезен, -- возьми на себя предупредить под шумок моих товарищей, что я дам оплеуху первому, кто позволит себе эту шутку... Это уже их дело подумать, стоит ли эта забава удара шпаги... Обращаюсь к тебе, зная тебя за хладнокровного человека, могущего устранить печальные крайности, а также потому, что ты уже оказал мне услугу в моем деле...

Буаренар взял на себя поручение.

Дюруа отлучился по делам, и через час вернулся. Никто не называл его больше Форестье.

Вернувшись домой, он услыхал в зале женские голоса. Спросил:

-- Кто там?

Слуга ответил:

-- Госпожа Вальтер и госпожа де Марель.

У него слегка забилось сердце, потом он подумал: "Ну что ж, будь что будет". И открыл дверь.

Клотильда сидела возле камина, освещенная светом, падавшим из окна. Жоржу показалось, что она слегка побледнела, увидав его. Он сначала поклонился госпоже Вальтер и ее двум дочерям, сидевшим точно двое часовых по бокам матери, потом обратился к своей прежней возлюбленной. Она протянула ему руку; он взял ее и выразительно пожал, как бы говоря: "Я вас люблю по-прежнему". Она ответила на это пожатие.

Он спросил:

-- Как вы поживаете? Ведь с нашей последней встречи прошло целое столетие?

Она ответила непринужденно:

-- Хорошо, а как вы, Милый друг?

Потом, обернувшись к Мадлене, прибавила:

-- Ты разрешишь называть мне его Милым другом?

-- Конечно, моя дорогая, -- разрешаю тебе все, что тебе вздумается...

Последние слова прозвучали слегка иронически.

Госпожа Вальтер рассказывала о празднестве, которое Жак Риваль устраивал в своей холостой квартире, -- большой фехтовальный турнир, где будут присутствовать дамы высшего общества. Сказала:

-- Это будет очень интересно. Но я в отчаянии -- нас некому туда проводить: муж будет занят в этот день.

Дюруа предложил свои услуги. Она согласилась.

-- Мы будем вам очень признательны -- я и мои дочери.

Он посмотрел на младшую Вальтер и подумал: "А ведь она вовсе недурна, эта маленькая Сюзанна, совсем недурна". Она походила на изящную белокурую куколку своей миниатюрной фигуркой и голубыми эмалевыми глазками, очень белой и выхоленной кожей и взбитыми завитыми волосами, окружавшими ее очаровательной дымкой, похожей на прическу дорогих кукол, которые дарят девочкам меньше их ростом.

Старшая, Роза, была некрасива, худа... Незначительная наружность, на которую обыкновенно не обращают внимания, с которой не говорят, о которой не вспоминают...

Мать поднялась и обратилась к Жоржу:

-- Итак, я рассчитываю на вас в будущий четверг, в два часа.

Он ответил:

-- Сочту своим долгом, сударыня.

Как только она вышла, госпожа де Марель тоже поднялась.

-- До свиданья, Милый друг.

Теперь она пожала ему руку очень долго и крепко. Его взволновало это молчаливое признание и, внезапно охваченный страстью к этой милой цыганочке, искренно привязанной к нему, он подумал: "Завтра же пойду к ней".

Как только он остался вдвоем с женой, Мадлена принялась хохотать от всей души и, смотря ему прямо в глаза:

-- Тебе известно, что ты внушил страсть госпоже Вальтер?

Он недоверчиво сказал:

-- Рассказывай!

-- Ну да, уверяю тебя. Она говорила о тебе со страшным воодушевлением. Так странно слышать это от нее! Ей хотелось бы найти таких мужей своим дочерям!.. К счастью, с нею эти вещи не опасны...

Он не понял, что она хотела сказать:

-- Что значит -- не опасны?

Она ответила тоном женщины, убежденной в своем суждении:

-- О! госпожа Вальтер одна из тех, о которых никогда не услышишь никакой сплетни. Она неприступна во всех отношениях. Мужа ее ты так же знаешь, как я. Но она другое дело -- хотя она и много выстрадала, выйдя замуж за еврея, но осталась ему верна. Это честная женщина.

Дюруа удивился:

-- Я ее тоже считал еврейкой.

-- Ее? Нисколько. Она -- дама-патронесса всех благотворительных учреждений имени Марии Магдалины. Она даже венчалась в церкви. Но я не знаю, крестился ли ее муж, или на это посмотрели сквозь пальцы.

Жорж прошептал:

-- Значит! она... она в меня влюблена?

-- Окончательно и положительно. Если бы ты не был женат, я бы тебе посоветовала просить руки... Сюзанны... не правда ли, -- ведь она лучше Розы?

Он ответил, покручивая ус:

-- Гм? И мать еще недурна...

Мадлена рассердилась...

-- Знаешь, мой милый, за мать-то я не боюсь, в ее возрасте не изменяют первый раз. Этому нужно было учиться раньше.

Жорж подумал: "Неужели я бы, и в самом деле, мог жениться на Сюзанне?.." Потом пожал плечами: "Что за чепуха!.. Разве отец ее согласился бы на это?"

Однако он решил с этих пор обратить внимание на отношение к себе госпожи Вальтер, не спрашивая себя, какая из этого может произойти выгода.

Весь вечер его преследовали воспоминания о любви к Клотильде. Нежные и чувственные образы... ее проказы, милые шутки, их похождения... Думал: "В самом деле, очень мила. Завтра же пойду к ней".

На следующий день, после завтрака, он отправился на улицу Верней. Та же самая горничная отворила ему дверь и с фамильярностью прислуги в буржуазных домах спросила:

-- Как поживаете, сударь?

Ответил:

-- Отлично, дитя мое.

Вошел в залу, где чья-то неопытная рука брала гаммы на рояле. Это была Лорина. Он думал, что она бросится ему на шею. Но она важно встала, церемонно поклонилась, как взрослая, и с достоинством удалилась.

У нее был вид оскорбленной женщины. Это поразило его... Вошла мать. Он взял и поцеловал у нее руку.

-- Сколько раз я о вас вспоминал, -- сказал он.

-- И я тоже, -- сказала она.

Они сели. Улыбались, глядя друг другу в глаза, чувствуя желание поцеловаться в губы.

-- Моя дорогая, маленькая Кло, я люблю вас...

-- И я тоже...

-- Значит... ты на меня не очень сердилась?

-- И да, и нет... Я была очень огорчена, а потом я поняла твои побуждения и сказала себе: "Ну! не сегодня-завтра, он вернется ко мне".

-- Я не осмеливался прийти; я не знал, как меня примут. Я не смел, но страшно хотел. Кстати, скажи мне, что с Лориной? Она со мной едва поздоровалась и ушла с рассерженным видом.

-- Не знаю, но со времени твоей женитьбы с ней нельзя говорить о тебе. Мне, право, кажется, что она тебя ревнует.

-- Рассказывай!

-- Уверяю тебя, мой милый. Она больше не называет тебя Милый друг, а зовет господином Форестье.

Дюруа покраснел, приблизившись к молодой женщине:

-- Дай твои губы.

Она протянула их.

-- Где бы нам встретиться? -- спросил он.

-- Да... на Константинопольской улице.

-- Как! квартира разве не сдана?

-- Нет... Я ее оставила за собой.

-- Оставила за собой?

-- Да, я думала, что ты вернешься.

Его охватил порыв безумной радости. Значит, она любила его постоянной и настоящей любовью.

Он прошептал:

-- Я тебя обожаю. -- Затем спросил: -- Как поживает твой муж?

-- Отлично. Он провел здесь месяц; уехал третьего дня.

Дюруа не мог удержаться от смеха:

-- Как это кстати.

Она наивно ответила:

-- Да! очень кстати. Впрочем, его присутствие меня никогда не стесняет. Ты заметил?

-- Заметил. Вообще это прекрасный человек.

-- Ну, а ты, -- спросила она, -- как сложилась твоя новая жизнь?

-- Так себе... Жена моя -- хороший товарищ, сотрудница...

-- Больше ничего?

-- Ничего... Что касается любви...

-- Я понимаю. Впрочем, она хорошенькая...

-- Да, но меня она не волнует...

Он приблизился к Клотильде и прошептал:

-- Когда мы увидимся?

-- Да... завтра... если хочешь.

-- Хорошо, завтра в два часа?

-- В два часа! -- Он поднялся, чтобы уходить, потом пробормотал, слегка смущенный: -- Знаешь, я хочу взять на себя квартиру на Константинопольской улице. Мне так хочется. Тебе платить за нее совершенно не к чему.

Она поцеловала ему руку в порыве умиления и прошептала:

-- Делай, как хочешь, с меня довольно того, что я ее сохранила до новой встречи...

И Дюруа ушел, вполне удовлетворенный.

Проходя мимо витрины фотографа, он увидал портрет полной женщины с большими глазами, напоминавший ему госпожу Вальтер: "Пустяки, -- подумал он, -- она еще должна быть недурна. Как это случилось, что я ее до сих пор не замечал. Страшно интересно, как она будет себя держать со мною в четверг". Он потирал руки, весь переполненный тайной радостью, радостью успеха во всех его видах, эгоистическою радостью человека, которому везет, торжеством польщенного тщеславия и удовлетворенной чувственности -- последствий женской благосклонности.

В четверг он сказал Мадлене:

-- Ты не пойдешь на это состязание к Ривалю?

-- О, нет, во-первых, мне это совершенно не интересно; во-вторых, я поеду в палату депутатов.

Он заехал за госпожою Вальтер в открытой коляске, так как погода была восхитительная.

Увидав ее, он был поражен, такой она выглядела моложавой и интересной. На ней было светлое платье; прозрачный корсаж позволял угадывать под белым кружевом пышно вздымающуюся грудь... Никогда она не казалась ему такой еще свежей... Он нашел ее вполне достойной любви... Она держала себя спокойно, вполне корректно, как подобает благоразумной матери, и это делало ее незаметной в глазах флиртующих мужчин. К тому же она говорила только об определенных вопросах, сдержанно и осторожно, так как все ее мысли были методичны, благонамеренны, чужды всяких крайностей.

Сюзанна, вся в розовом, походила на картинку Ватто; старшая сестра имела вид гувернантки, сопровождающей эту хорошенькую куколку.

У дома Риваля уже стояла целая вереница экипажей; Дюруа предложил руку госпоже Вальтер, и они вошли.

Празднество давалось в пользу сирот Шестого округа Парижа при участии всех жен депутатов и сенаторов, имевших отношение к "Французской жизни".

Госпожа Вальтер обещала приехать с дочерьми, отказавшись от участия в устройстве, так как поддерживала только предприятия духовенства; не потому, чтобы была слишком набожна, но потому, что считала, что ее брак с евреем вынуждает ее покровительствовать религии; между тем празднество, организованное журналистами, носило скорее республиканский характер и могло показаться антиклерикальным.

В течение трех недель в газетах всевозможного направления появлялись заметки:

"Наш почтенный сотоварищ Жак Риваль возымел столь же остроумное, сколь и великодушное намерение устроить в пользу сирот Шестого округа Парижа большое состязание в своей прекрасной фехтовальной зале, находящейся при его холостой квартире.

Празднество устраивается при благосклонном участии госпож Лалуань, Ремонтель, Рисолен -- супруг сенаторов, и госпож Ларош-Матье, Персероль, Фирмен -- супруг известных депутатов. В антракте будет

сделан сбор, и пожертвования немедленно переданы мэру Шестого округа или его заместителю".

Это была грандиозная реклама, придуманная ловким журналистом для своей выгоды.

Жак Риваль встречал гостей у входа в квартиру, где был устроен буфет, расходы на устройство которого должны были быть вычтены из валового сбора. Затем он указывал на маленькую лестницу, ведущую в подвал, где находился фехтовальный вал, говоря:

-- Прошу вас вниз, сударыни. Состязание будет происходить в подземном помещении.

Бросился навстречу жене своего редактора; потом, пожимая руки Дюруа:

-- Здравствуйте, Милый друг.

Тот удивился:

-- Кто вам сказал, что...

Риваль его прервал:

-- Госпожа Вальтер, здесь присутствующая, которая находит это прозвище очень милым...

Госпожа Вальтер покраснела:

-- Да, я признаюсь, что, если бы я была с вами больше знакома, я бы поступила как маленькая Лорина и называла бы вас Милый друг. Это к вам очень идет.

Дюруа рассмеялся:

-- Пожалуйста, сударыня, прошу вас, называйте меня так.

Она опустила глаза:

-- Нет, я недостаточно для этого с вами знакома.

Он прошептал:

-- Вы мне позволите надеяться, что мы познакомимся ближе?

-- Хорошо, тогда посмотрим, -- сказала она.

Он посторонился у спуска узкой лестницы, освещенной газовым рожком; внезапный переход от дневного света к этому желтому огню производил унылое впечатление. По лестнице подымался подвальный запах, -- запах прелой сырости, заплесневелых вымытых стен, -- вместе с запахом ладана, напоминавшего церковную службу, и запахом дамских духов, вербены, ириса, фиалки.

В подвале слышался громкий гул голосов, чувствовалось волнение возбужденной толпы.

Весь подвал был освещен гирляндами газовых рожков и венецианскими фонариками, скрытыми в зелени, покрывавшими каменные стены. Все было сплошь покрыто ветвями, потолок -- папоротником, пол -- листьями и цветами.

Убранство находили очаровательным. В глубине подвала возвышалась эстрада.

Вдоль всего подвала были расставлены скамейки по десяти с правой и с левой стороны, где могло поместиться двести человек. Приглашенных, однако, было четыреста.

Перед эстрадой, на виду у публики, уже красовались молодые люди в фехтовальных костюмах, стройные, худые, с закрученными усами... Их называли по именам, указывали на профессионалов и любителей, знаменитостей ремесла. Вокруг них беседовали мужчины в сюртуках, молодые и старые, которые держались как хорошие знакомые с фехтовальщиками, готовившимися к состязанию. Они также выставлялись напоказ, желали быть узнанными и названными; это были лучшие фехтовальщики, известные борцы.

Почти все скамейки были заняты женщинами, производившими шум шелестом платьев и громким шепотом. Они обмахивались веерами, как в театре, так как в этом зеленом гроте уже образовалась адская атмосфера. Какой-то шутник время от времени выкрикивал:

-- Оршад! [ прохладительный напиток, обычно из миндального молока с сахаром ] Лимонад! Пиво!

Госпожа Вальтер и ее дочери наконец добрались до своих мест в первом ряду. Дюруа усадил их и, собираясь уходить, прошептал:

-- Я должен вас оставить -- мужчины не имеют права занимать скамеек.

На что госпожа Вальтер ответила нерешительно:

-- Мне очень хочется, чтобы вы остались с нами. Вы будете нам называть состязающихся. Слушайте, если вы останетесь стоять здесь возле скамейки, вы никого не стесните.

Она посмотрела на него своими большими молящими глазами. Повторила:

-- Ну же, останьтесь с нами... господин... Милый друг... Вы нам нужны.

Он отвечал:

-- Я повинуюсь... С удовольствием, сударыня.

Со всех сторон слышалось:

-- Очень забавно в этом подземелье, очень мило...

Жорж хорошо знал эту залу со сводами! Он вспомнил утро, которое провел там, накануне дуэли, в полном одиночестве, наедине с кружком белого картона, глядевшим на него из глубины второго подвала точно страшный, чудовищный глаз...

Голос Жака Риваля раздался с лестницы:

-- Сейчас начнется, сударыни!

И шесть мужчин, очень затянутых в сюртуки, чтобы лучше обрисовывался корпус, взошли на эстраду и уселись на стулья, предназначенные для судей.

Их имена тотчас облетели зал: генерал де Рейнальди, председатель, маленький человек с большими усами; художник Жозефен Руде, высокий плешивый мужчина с длинной бородой; Матео де Южар, Симон Рамонсель, Пьер де Карвен -- три молодых щеголя, и Гаспар Мерлерон, преподаватель.

Два плаката висели по обеим сторонам подземелья. На правом было написано: "г-н Кревкер", на левом -- "г-н Плюмо".

Это были двое учителей -- двое хороших перворазрядных учителей. Они вошли, оба сухощавые, держась по-военному, с несколько деревянными жестами. Сделав механическое приветствие оружием, они начали атаку, похожие в своих полотняных и замшевых костюмах на балаганных солдатиков, дерущихся для забавы.

От времени до времени слышалось: "Удар!" И шесть судей наклоняли голову вперед с видом знатоков. Зрители не видели ничего, кроме живых марионеток, жестикулирующих руками; никто ничего не понимал, но все были довольны. Эти два субъекта казались им, однако, довольно смешными и не особенно грациозными. Вспоминались деревянные борцы, продающиеся на Новый год на бульварах.

Два первых фехтовальщика сменились господами Плантон и Карапен, штатским и военным преподавателями. Господин Плантон был маленького роста, а господин Карапен очень толст. Можно было подумать, что первый же удар выпустит весь пар из этого шарика, похожего на гуттаперчевого слона. Зрители хохотали. Господин Плантон прыгал, как обезьяна. Господин Карапен шевелил только рукой, весь же его корпус не двигался вследствие грузности; через каждые пять минут он наклонялся вперед с таким усилием и так тяжело, точно принимал энергическое решение... Потом ему стоило большого труда выпрямиться.

Знатоки находили его манеру очень выдержанной и верной. И публика верила им на слово.

Потом появились господа Порьон и Лапальм -- учитель и любитель, пустившиеся в ожесточенную борьбу, бросавшиеся яростно друг на друга, заставлявшие судей убегать вместе со стульями, летавшие по всей эстраде, догоняя один другого смешными и мощными прыжками. Они отступали маленькими скачками, вызывавшими хохот у дам; наоборот, наступали большими -- возбуждавшими зрителей. Это состязание в гимнастике было охарактеризовано каким-то остряком, закричавшим:

-- Не старайтесь -- все равно больше не получите!

Зрители, задетые этою плоскостью, шикнули. Мнения экспертов передавались из уст в уста, фехтовальщики выказали много отваги, но действовали не всегда удачно.

Первое отделение закончилось блестящим состязанием на шпагах между Жаком Ривалем и известным бельгийским профессором Лебегом. Риваль произвел большую сенсацию среди дам. Он действительно был очень красив, хорошо сложенный, гибкий, подвижный и более грациозный, чем все его предшественники. В его манере сражаться и нападать было известного рода изящество, которое подкупало, в особенности в сравнении с энергичной, но вульгарной манерой его противника.

-- Сейчас видно хорошо воспитанного человека, -- говорили о нем.

Он имел успех. Ему аплодировали.

Но уже в течение нескольких минут из верхнего этажа доносился странный шум, беспокоивший зрителей, громкое топотанье, сопровождаемое оглушительным хохотом. Двести приглашенных, которые не смогли спуститься в подземелье, должно быть, забавлялись по-своему... На маленькой винтовой лестнице толпилось около пятидесяти мужчин. Внизу же становилось невыносимо. Раздавались крики: "Воздуху! Пить!" Тот же остряк кричал пронзительным голосом, заглушавшим голоса разговаривающих:

-- Оршад! Лимонад! Пиво!

Риваль появился, весь красный в своем фехтовальном костюме:

-- Я велю принести прохладительного, -- сказал он.

И побежал к лестнице. Но всякое сообщение с первым этажом было прервано. Казалось, что одинаково трудно проломить потолок или продраться сквозь стену зрителей, столпившихся на ступеньках.

Риваль закричал:

-- Велите принести мороженого для дам!

Пятьдесят голосов повторило:

-- Мороженого!

Наконец появился поднос, но стаканы на нем были пустые, так как прохладительное было уничтожено по дороге.

Кто-то громко заревел:

-- Здесь задохнешься, кончайте скорей, и уйдем.

Другой голос крикнул:

-- Сбор! -- И вся публика, задыхающаяся от жары, но все же весело настроенная, подхватила: -- Сбор! Сбор! Сбор!..

Шесть дам начали обходить скамейки, и послышался легкий звон серебра, падающего в кошельки.

Дюруа называл госпоже Вальтер всех известных людей. То были светские щеголи, журналисты, сотрудники больших старых газет, смотревших на "Французскую жизнь" свысока, с осторожностью опытных людей; они уже столько видели безвременно скончавшихся газет, основанных на политико-финансовых операциях, рушащихся вместе с переменой министерства. Были здесь также художники и скульпторы, которые все любят спорт, поэт-академик, которого показывали, два музыканта и множество знатных иностранцев, к фамилии которых Дюруа прибавлял слог "рас" (что означало "расканалья") в подражание, по его словам, англичанам, которые ставят на своих карточках слог "эск" [ сокращение от "эсквайр" (дворянин, помещик) ].

Кто-то закричал:

-- Здравствуйте, Милый друг.

Это был граф де Водрек. Дюруа извинился перед дамами и пошел с ним поздороваться. Возвратясь, он заявил:

-- Этот Водрек очарователен. Как в нем чувствуется порода!

Госпожа Вальтер ничего не ответила. Она немного устала, и грудь ее усиленно вздымалась при каждом вздохе, на что Дюруа обратил внимание. От времени до времени он встречал беспокойный взгляд "патронессы", явно избегавший его взгляда. И говорил себе: "Не-ужели, неужели, неужели... неужели я и эту победил?"

Сборщицы кончили обход. Кошельки их были полны золота и серебра. На эстраде появился новый плакат с объявлением: "Грандиозный сюрприз". Судьи снова заняли свои места. Все ждали.

Появились две женщины с рапирами в руках, одетые в темное трико и коротенькие, до половины бедер юбки с такими накрахмаленными пластронами, что они должны были все время держать голову кверху. Они были молоды и красивы. Улыбались, раскланивались с публикой. Им много аплодировали.

Стали в позицию среди одобрительного шума и острот, произносимых шепотом.

На губах судей застыла любезная улыбка; они одобряли удары дам еле слышным "браво".

Публика отнеслась очень сочувственно к этому состязанию, выражая свое одобрение состязающимся, зажигавшим желание в мужчинах и пробуждавшим в женщинах природный вкус парижан ко всему легкомысленному, мнимо-изящному и мнимо-грациозному, вроде кафешантанных певиц и опереточных куплетов.

Всякий раз, когда одна из нападающих делала выпад, в публике пробегало радостное оживление... Та, которая стояла спиной к публике, заставляла рты открываться и глаза вытаращиваться; и нельзя было определить -- следили ли зрители за движениями ее руки или мясистой спины?

Им неистово аплодировали.

Затем последовало состязание на саблях, но никто уже не смотрел -- все внимание было поглощено тем, что происходило наверху. В течение нескольких минут слышался шум передвигаемой мебели, точно переезжали с квартиры. Потом вдруг над потолком раздались звуки фортепьяно и ясно послышался ритмический топот ног, прыгающих в такт. Посетители наверху открыли бал, чтобы вознаградить себя за то, что им ничего не пришлось видеть.

Сначала зрители в фехтовальной зале расхохотались, потом у женщин явилось желание танцевать; они перестали обращать внимание на то, что происходило на эстраде, и принялись громко разговаривать.

Находили забавной эту мысль -- устроить танцы для запоздавших. Теперь они, вероятно, не скучали... И всем захотелось идти наверх.

Но появились два новых борца, наступавших друг на друга с такой уверенностью, что внимание всех невольно обратилось на них.

Они нападали и отбивались с такою изворотливой грацией, с такой рассчитанной силой, с такой уверенностью манер, с таким чувством меры, что невежественная толпа была ошеломлена и поражена.

Их спокойная живость, их тактичная находчивость, их быстрые движения, рассчитанные до того, что казались медленными, привлекали и пленяли глаз своим совершенством. Зрители почувствовали, что перед ними прекрасное и редкое зрелище, что два великих артиста показывают ей все, что может быть лучшего, что только возможно показать мастерам в искусстве физической ловкости, изворотливости и тактичности.

Никто не говорил -- настолько все были заняты ими. Потом, когда они после последнего удара обменялись друг с другом рукопожатиями, раздались крики "браво"... Ревели, топали ногами. Имена их были у всех на устах: Сержан и Равеньяк.

Все были возбуждены и хотели спорить... мужчины посматривали на своих соседей, ища предлога для спора. Иные смотрели с вызывающей улыбкой... Те, которые никогда не держали в руке рапиры, изображали при помощи тросточек нападения и отражения.

Постепенно толпа стала убывать -- все направились пить. Но каково было негодование, когда узнали, что танцоры опустошили весь буфет и удалились, заявив, что нечестно было созывать двести человек, чтобы ничего им не показать.

Не осталось ни одного пирожка, ни капли шампанского, сиропа или пива, ни одной конфетки, ни одного фрукта, ничего, решительно ничего. Разграбили, опустошили, уничтожили все.

Заставили рассказывать прислугу, которая старалась принять негодующий вид, еле удерживаясь от смеха. "Дамы возмущались больше мужчин, и с такою яростью набросились на угощение, что могли заболеть". Можно было подумать при этом, что речь идет о разграблении целого города во время нашествия неприятеля.

Оставалось только уйти. Мужчины жалели о двадцати франках, данных при сборе, и возмущались тем, что посетители наверху попировали, ничего не заплатив.

Дамы-патронессы собрали более трех тысяч франков.

За покрытием всех расходов оставалось двести восемьдесят франков в пользу сирот Шестого округа.

Дюруа, сопровождавший семейство Вальтер, поджидал свою коляску... Провожая патронессу и сидя против нее, он еще раз встретился с ее ласковым и беспокойным взглядом... Подумал: "Черт возьми, кажется, клюет", и улыбнулся при мысли, что он действительно имеет успех у женщин, так как госпожа де Марель после возобновления их связи проявляла свою любовь самым пылким образом...

Вернулся домой очень веселый.

Мадлена ожидала его в гостиной.

-- У меня есть новости, -- сказала она. -- Дела в Марокко осложняются. Вполне возможно, что Франция пошлет туда через несколько месяцев экспедицию. Во всяком случае, этим можно воспользоваться для свержения министерства, что даст Ларошу возможность захватить портфель иностранных дел.

Дюруа, желая подразнить жену, притворился, что он ничему не верит.

-- Они не будут настолько глупы, чтобы снова повторить тунисскую чепуху...

Но она нетерпеливо пожала плечами:

-- Я тебе говорю, что будет так, я тебе говорю, что -- да. Ты, значит, не понимаешь, что здесь для них пахнет большим кушем денег... Теперь, мой милый, в политических комбинациях не говорят "Ищите женщину", но говорят: "Ищите выгоды".

Он прошептал:

-- Чепуха! -- с презрительным видом, чтобы ее раззадорить...

Она возмутилась:

-- Слушай, ты такой же дурак, как Форестье.

Она хотела его уязвить и ожидала, что он рассердится. Но он улыбнулся и ответил:

-- Как этот рогоносец Форестье?

Это ошеломило ее. Она прошептала:

-- О! Жорж!

У него был дерзкий и вызывающий вид. Он снова начал:

-- Ну, что ж? Разве ты мне не призналась тогда вечером, что Форестье носил рога?.. -- И прибавил: -- Бедный малый! -- тоном искреннего сожаления...

Мадлена повернулась к нему спиной, не удостоив ответом. Потом, минуту помолчав, сказала:

-- Во вторник у нас будут гости: госпожа Ларош- Матье приедет обедать с виконтессой де Персмюр. Хочешь пригласить Риваля и Норбера де Варена? Я буду завтра у госпожи Вальтер и госпожи де Марель. Может быть, приедет также госпожа Рисолен.

С некоторых пор она стала заводить знакомства, пользуясь политическим влиянием мужа, чтобы тем или иным способом привлечь к себе жен сенаторов и депутатов, нуждавшихся в поддержке "Французской жизни".

Дюруа ответил:

-- Отлично, -- я приглашу Риваля и Норбера.

Он был доволен, потирал руки, потому что нашел, чем изводить жену, мстя ей за смертельную ревность, зародившуюся в нем после их поездки в лес. Теперь он не иначе говорил о Форестье, как называя его рогоносцем. Он чувствовал, что в конце концов это должно взбесить Мадлену. В продолжение вечера он раз десять упоминал с добродушной иронией об этом "рогоносце Форестье".

Он уже не сердился на покойного, он мстил за него.

Жена притворялась, что не слышит, и сидела против него с равнодушным и улыбающимся видом.

На следующий день, когда она собиралась ехать приглашать госпожу Вальтер, он поехал раньше ее в надежде застать жену патрона одну и убедиться, действительно ли она к нему расположена. Это забавляло его и льстило ему... К тому же... почему бы и нет... Если это возможно.

Он явился на бульвар Мальзерба к двум часам. Его попросили в гостиную. Он стал ожидать.

Вошла госпожа Вальтер, поспешно и радостно протягивая ему руку.

-- Какой добрый ветер вас занес?

-- Не ветер, а желание вас видеть. Какая-то сила повлекла меня к вам, не знаю почему, не знаю для чего... И вот я пришел! Надеюсь, что вы простите мне этот ранний визит и откровенность моего объяснения?

Сказал все это галантным и шутливым тоном, с улыбкой на губах, но с серьезной нотой в голосе.

Она казалась удивленной, слегка покраснела, пробормотала:

-- Но... право... Я не понимаю... Вы меня удивили...

Он прибавил:

-- Я объясняюсь вам в любви веселым тоном, чтобы вас не испугать.

Они сидели близко рядом... Она хотела обратить дело в шутку.

-- Так значит, это объяснение? Серьезное?

-- Разумеется! Уже давно я хотел вам признаться, давным-давно... Но я не смел... Я столько слышал о вашей строгости и недоступности...

Она овладела собою, приняла свой обычный вид. Сказала:

-- Почему вы выбрали именно сегодняшний день?

-- Не знаю. -- Потом, понизив голос: -- Вернее, потому что со вчерашнего дня я только и думал о вас.

Она пробормотала, внезапно побледнев:

-- Полно дурачиться, поговорим о чем-нибудь другом.

Но он упал перед ней на колени так неожиданно, что она испугалась. Она хотела встать; но он удержал ее силою, обняв за талию обеими руками и говоря страстным голосом:

-- Да, это правда, что я вас люблю, люблю безумно, люблю давно. Не отвечайте мне. Что же делать, я сумасшедший! Я вас люблю! О! Если бы вы знали, как я вас люблю!

Она задыхалась, тяжело дыша, старалась что-то сказать и не могла выговорить ни одного слова. Она отталкивала его обеими руками, ухватившись за его волосы, чтобы отклонить его губы, приближавшиеся к ее губам. И поворачивала голову справа налево и слева направо быстрым движением, закрыв глаза, чтобы ничего не видеть.

Он прикасался к ней сквозь платье, трогал, ощупывал ее; она изнемогала от этих грубых, чувственных прикосновений. Вдруг он поднялся и хотел заключить ее в свои объятия, но, освободившись на минуту, она быстро вырвалась и стала перебегать с кресла на кресло...

Он решил, что преследовать ее будет смешно, и упал в кресло, закрыв лицо руками, притворяясь, что сдерживает рыдания...

Потом поднялся, закричал:

-- Прощайте, прощайте! -- и исчез.

В передней он преспокойно разыскал свою трость и вышел на улицу, думая: "Черт возьми! Кажется, дело в шляпе". И зашел на телеграф, чтобы послать Клотильде телеграмму, назначив ей свиданье на следующий день.

Вернувшись домой в обычный час, он спросил жену:

-- Ну что, все твои гости будут к обеду?

Она ответила:

-- Да, только госпожа Вальтер не уверена, будет ли она свободна. Она колеблется; говорила мне о чем-то -- о долге, о совести, вообще имела забавный вид. Все равно, я уверена, что она приедет.

Он пожал плечами:

-- Ну конечно приедет.

Однако в глубине души он не был уверен и беспокоился до самого дня обеда.

Утром в этот день Мадлена получила записку от госпожи Вальтер:

"Мне удалось с большим трудом освободиться, и я буду у вас. Но мой муж лишен возможности меня сопровождать".

Дюруа подумал: "Я отлично сделал, что не был больше у нее. Теперь она успокоилась. Нужно действовать исподволь".

Однако он ожидал ее появления с легким беспокойством. Она появилась, очень спокойная, немного высокомерная и сдержанная. Он принял скромный и почтительный вид.

Госпожи Ларош-Матье и Рисолен явились в сопровождении своих мужей. Виконтесса де Персмюр повествовала о большом свете... Госпожа де Марель была восхитительна в оригинальном испанском туалете, желтом с черным, превосходно облегавшем ее тонкую талию, развитую грудь, руки и характерно оттенявшем ее маленькую птичью головку.

Дюруа сидел по правую сторону госпожи Вальтер и в продолжение обеда говорил только о серьезных вещах, с преувеличенной почтительностью. От времени до времени он посматривал на Клотильду. "Конечно, она красивее и интереснее", -- думал он. Потом его взгляд останавливался на жене, которую он тоже находил недурной, хотя продолжал чувствовать против нее глухое затаенное раздражение.

Госпожа Вальтер возбуждала его трудностью победы и новизной, всегда так привлекающей мужчин.

Она собралась рано домой.

-- Я вас провожу, -- сказал он.

Она отказалась.

Он настаивал:

-- Почему вы не хотите? Вы меня жестоко оскорбляете. Не заставляйте меня думать, что вы мне еще не простили. Вы видите, я спокоен.

Она ответила:

-- Вам неудобно оставлять ваших гостей.

Он улыбнулся:

-- Пустяки! Я отлучусь всего на двадцать минут. Никто даже не заметит. Ваш отказ оскорбит меня до глубины души.

Она прошептала:

-- Ну хорошо, я соглашаюсь...

Как только они очутились в карете, он схватил ее руку и, страстно целуя ее:

-- Я люблю вас, люблю вас. Позвольте мне это сказать. Я вас не трону... Я только хочу повторить вам, что люблю вас.

Она пробормотала:

-- О... После того, что вы мне обещали... Это дурно, очень дурно...

Он притворился, что с трудом владеет собой, затем продолжал сдержанно:

-- Видите, как я владею собою, и в то же время... Но позвольте мне, по крайней мере, вам сказать... Я люблю вас... И буду это повторять вам каждый день... Да, позвольте мне приходить к вам на пять минут, становиться на колени и говорить эти три слова, глядя на ваше обожаемое лицо.

Она не отнимала у него руки и ответила, тяжело дыша:

-- Нет я не могу, не хочу... Подумайте, что будет говорить прислуга, мои дочери... Нет, нет, это невозможно.

Он продолжал:

-- Я не могу больше жить, не видя вас. Пусть это будет у вас или где в другом месте, но я должен вас видеть, хотя бы каждый день на минуту, прикасаться к вашей руке, дышать одним воздухом с вами, любоваться очертаниями вашего тела и вашими дивными большими глазами, которые сводят меня с ума...

Она слушала, вся трепеща, эту банальную музыку любви и бормотала:

-- Нет, нет, это невозможно. Замолчите!

Он стал шептать ей на ухо, поняв, что ее нужно брать исподволь, что нужно принудить ее назначить ему свидание, -- сначала где она хочет, потом где он захочет.

-- Послушайте... Мне это необходимо... Я должен видеть... Я буду вас ожидать у двери, как нищий... Если вы не выйдете, я подымусь к вам... Но я увижу вас... Увижу вас... завтра.

Она повторяла:

-- Нет, нет, не приходите. Я вас не приму. Подумайте о моих дочерях...

-- В таком случае скажите, где я могу вас встретить... вне дома... Где хотите, когда хотите, мне все равно, лишь бы вас видеть... Я поклонюсь вам... Шепну: "Люблю вас", и уйду.

Она колебалась, окончательно растерявшись. И так как экипаж подъезжал к ее дому, она быстро прошептала:

-- Ну, хорошо, я буду завтра в половине четвертого у церкви Святой Троицы.

Затем она вышла, кликнув кучеру:

-- Отвезите господина Дюруа домой.

Когда он вернулся, жена спросила его:

-- Ты где был?

Он ответил, понизив голос:

-- Заходил на телеграф отправить спешную депешу.

Госпожа де Марель подошла к нему:

-- Вы меня проводите, Милый друг? Ведь я езжу обедать так далеко только на этом условии... -- Затем, обратившись к Мадлене: -- Ты не ревнуешь?

Госпожа Дюруа ответила:

-- Нет, не слишком...

Гости разошлись. Госпожа Ларош-Матье держала себя как провинциальная горничная. Она была дочерью нотариуса, когда вышла за Лароша, тогда еще неизвестного адвоката. Госпожа Рисолен, пожилая претенциозная особа, походила на бывшую акушерку, получившую сомнительное образование... Виконтесса де Персмюр смотрела на них свысока. Ее "белая лапка" с отвращением притрагивалась к рукам простых смертных.

Клотильда, закутавшись в кружева, сказала Мадлене, прощаясь с нею у лестницы:

-- Твой обед был шикарен. Скоро у тебя будет первый политический салон в Париже.

Как только они остались вдвоем, она заключила Жоржа в объятья...

-- О, мой дорогой Милый друг, я люблю тебя с каждым днем все больше!

Экипаж, увозивший их, качался, как корабль.

-- В нашей комнате лучше, -- сказала она.

Он ответил:

-- О да!

Но мысли его были заняты госпожою Вальтер.