IV

Был жаркий июльский день, и площадь Святой Троицы совершенно пустынна. Над Парижем стояла удушливая жара, как будто весь раскаленный воздух спустился с высот на город, нагрев его до того, что тяжело было дышать.

Перед церковью лениво били фонтаны. Они казались утомленными, изнемогающими, а вода бассейна, где плавали листья и клочки бумаги, -- зеленоватой, мутной и густой...

Собака, перепрыгнувшая через каменный барьер, купалась в этой подозрительной мути. Несколько человек, сидевших на скамьях круглого палисадника перед входом, смотрели с завистью на животных.

Дюруа вынул часы. Было только три часа. Оставалось еще целых полчаса.

Он улыбался, думая об этом свидании. "Церковь служит ей во всех случаях, -- подумал он. -- Утешает в замужестве с евреем, придает вид протестантки в политическом мире, поднимает в глазах высшего общества и укрывает в любовных похождениях. Вот что значит привычка обращаться с религией, как с зонтиком... В случае хорошей погоды он заменяет трость, в случае жары -- служит зонтиком, в случае дождя -- укрывает; если же не выходят -- оставляют его в передней. На свете сотни таких женщин, которым ровно нет никакого дела до Господа Бога, но которые не хотят, чтобы Его бранили, и при случае берут Его в посредники... Если им предложат пойти в меблированные комнаты, они сочтут это позором, находя в то же время совершенно естественным вести шашни у подножья алтаря".

Он медленно ходил вдоль бассейна; потом снова посмотрел на башенные часы, которые шли впереди его часов на две минуты. Теперь на них было пять минут четвертого.

Решил, что лучше будет войти в церковь и подождать там. При входе его обдало прохладой подвала. Он вздохнул с удовольствием, потом обошел церковь кругом, чтобы лучше ознакомиться с местом.

Из глубины обширного здания навстречу его шагам, гулко раздававшимся под высоким сводом, звучали другие мерные шаги, то удалявшиеся, то приближавшиеся... Ему захотелось посмотреть на ходившего. Увидал его. Это был полный лысый господин, прогуливавшийся с беспечным видом, держа шляпу за спиной. Кое-где молились на коленях старухи, закрыв лицо руками.

Чувствовалась тишина, уединенность, замкнутость... Свет, задерживаемый цветными стеклами, был приятен для глаз...

Дюруа нашел, что здесь "чертовски хорошо".

Он вернулся к двери и снова посмотрел на часы. Было только четверть четвертого. Он сел у главного входа, жалея, что здесь нельзя закурить сигаретку. На другом конце церкви, близ хор, все еще слышались неторопливые шаги полного господина.

Кто-то вошел. Жорж быстро обернулся. Это была простая женщина, в шерстяной юбке, упавшая на колени возле первого стула и оставшаяся неподвижной со сложенными руками, устремив глаза к небу, вся поглощенная молитвой.

Дюруа смотрел на нее с любопытством, спрашивая себя, какое горе, какая печаль надрывали эту простую душу. Может быть нищета, заметная по ее одежде... Может быть, муж, колотивший ее, или умирающий ребенок...

Подумал: "Несчастные существа. Ведь есть же такие, которые непрестанно страдают". И вдруг почувствовал злобу против безжалостной судьбы. Потом стал размышлять, что эти бедняки, по крайней мере, верят в то, что о них заботятся на небе, и что их земная жизнь уравновесится на мировых весах справедливости. "Там, наверху. -- Но где же?"

И Дюруа, которого тишина церкви располагала к размышлениям, решил, что все на свете нелепо, и прошептал:

-- Как все это глупо построено.

Шелест платья заставил его вздрогнуть. Это была она. Он встал, быстро подошел к ней.

Она не протянула ему руки и только тихо сказала:

-- Я располагаю всего несколькими минутами. Я должна тотчас вернуться; встаньте на колени возле меня, чтобы нас не заметили,

И она направилась в самую середину, отыскивая приличное и надежное место, с видом женщины, хорошо знакомой с помещением... Лицо ее было закрыто густой вуалью, ноги еле касались пола...

Дойдя до хор, она обернулась и пробормотала таинственным тоном, которым говорят в церквах:

-- Пожалуй, в боковых приделах лучше -- здесь слишком на виду.

Перед дарохранительницей главного алтаря она преклонила голову и слегка присела, повернула направо, в сторону выхода, потом, наконец, решившись, взяла налой для моления и опустилась на колени.

Жорж встал рядом с нею и в ожидании проповеди сказал:

-- Благодарю вас, благодарю. Я вас обожаю. Я бы хотел это вам постоянно повторять, рассказать вам, как я начал вас любить, как я влюбился в вас с первого же раза... Позволите ли вы мне когда-нибудь излить мою душу, высказать вам все это?

Она слушала его, погруженная в свои мысли, точно ничего не понимая. Наконец ответила еле слышно:

-- Я совершила безумие, позволив вам так говорить, -- безумие, что пришла, безумие то, что я делаю, подавая вам надежду, что этот случай может иметь последствия. Забудьте это, пожалуйста, и никогда не говорите мне об этом.

Она замолчала. Он подыскивал ответ -- решительные, пламенные слова, но, не будучи в состоянии подкрепить их жестами, не знал, что сказать.

Он начал снова:

-- Я ничего не ожидаю... ни на что не надеюсь. Я люблю вас. Что бы вы ни делали, я буду вам повторять это так часто, с такой настойчивостью и страстью, что в конце концов вы поймете меня. Я хочу, чтобы вся моя нежность передалась вам, чтобы она проникла вам в душу, слово за словом, изо дня в день, из часу в час, чтобы она смягчила ваше сердце и заставила вас когда-нибудь ответить мне: "Я вас тоже люблю".

Он чувствовал, как дрожало ее плечо, прикасаясь к его плечу, как вздымалась ее грудь; она прошептала скороговоркой:

-- Я вас тоже люблю.

Он привскочил, словно его ударили по голове, и испустил вздох:

-- О господи боже мой!..

Она продолжала, задыхаясь:

-- Зачем я вам это сказала? Я чувствую себя преступницей, презренной... Я... имеющая двух дочерей... но я не могу... не могу... Я бы никогда не поверила, никогда не подумала... Но это сильнее... сильнее меня. Слушайте... Слушайте... Я никогда никого не любила, кроме вас... клянусь вам... И люблю вас уже целый год, тайно, в глубине моего сердца... О! сколько я страдала, если бы вы знали, и больше не в силах... Я люблю вас...

Она плакала, закрыв лицо руками, и все ее тело вздрагивало, потрясенное волнением.

Жорж пробормотал:

-- Дайте мне коснуться вашей руки, погладить ее...

Она медленно отняла руки от лица. Он увидал всю ее щеку, мокрую, и слезинку, готовую скатиться с ресницы.

Он взял ее руку, сжал ее:

-- О! как бы я хотел осушить ваши слезы...

Она сказала тихим, упавшим голосом, похожим на стон:

-- Не выводите меня из себя... Я и так уж погибла...

Он едва удержался от улыбки.

Что мог он с нею сделать в этом месте? Он прижал к сердцу ее руку и спросил:

-- Слышите, как оно бьется? Потому что весь запас его страстных излияний иссяк.

Уже несколько минут слышались шаги приближающегося господина. Он обошел все алтари и уже по крайней мере во второй раз спускался по маленькому правому приделу. Госпожа Вальтер, услыхав, что он приближается, вырвала свою руку у Жоржа и снова закрыла ею лицо.

Они оба стояли неподвижно на коленях, как будто возносили к небу пламенные мольбы. Полный господин прошел мимо них, равнодушно поглядел и направился к выходу, продолжая держать шляпу за спиной.

Но Дюруа, мечтавший о свидании где-нибудь в другом месте, прошептал:

-- Где я вас увижу завтра?

Она не отвечала. Казалась безжизненной, застывшим изваянием, олицетворявшим молитву.

Он продолжал:

-- Хотите, завтра встретимся в парке Монсо?

Она повернула к нему теперь свое открытое лицо, искаженное ужасным страданием, и прерывистым голосом:

-- Оставьте меня... Оставьте меня теперь... уходите... уходите... Оставьте меня на пять минут одну...

Я слишком страдаю в вашем присутствии, я хочу молиться... и не могу... Уйдите... Дайте мне помолиться... одной... пять минут... Я не могу... дайте мне умолить Бога, чтобы он меня простил... меня спас... Оставьте меня... на пять минут...

У нее был такой взволнованный вид, такое страдальческое лицо, что он встал, не говоря ни слова, потом, после минутного колебания, спросил:

-- Вернуться мне через несколько минут?

Она кивнула головой, точно хотела сказать: "Да, сейчас же".

Он направился к хорам.

Тогда она попробовала молиться. Сделала над собой невероятное усилие, чтобы призвать Бога, и, трепеща всем телом, не помня себя, воскликнула, обращаясь к небу:

-- Милосердия!

Она закрывала глаза, словно обезумев, чтобы не видать больше того, который только что ушел! Она гнала от себя мысль о нем, боролась с искушением, но вместо небесного видения, которого жаждало ее измученное сердце, продолжала видеть закрученные усы молодого человека.

В течение целого года она дни и ночи боролась с этим все возраставшим искушением, с этим образом, волновавшим ее мечты, терзавшим тело, нарушавшим сон. Она чувствовала себя как зверь, попавший в силки, сознавала, что она в его власти, брошена в объятия этого самца, пленившего и победившего ее цветом своих глаз, пушистыми усами...

Теперь, в этой церкви, так близко от Бога, она чувствовала себя еще слабее, еще более покинутой и потерянной, чем дома. Она была не в состоянии молиться, думая беспрестанно о нем. И уже страдала от того, что он ушел. В то же время она отчаянно боролась, напрягала все силы для того, чтобы противостоять искушению. Она предпочла бы умереть, чем пасть, так как никогда не изменяла. Бормотала безумные слова мольбы, но прислушивалась к шагам Жоржа, замиравшим вдалеке.

И поняла, что все кончено, что сопротивляться бесполезно! Но все же не хотела сдаться; ее охватило нервное исступление, бросающее женщин, рыдающих, корчащихся, на землю. Все ее тело дрожало, как в лихорадке, и она чувствовала, что может упасть и кататься между стульев, испуская пронзительные крики.

Кто-то приближался быстрыми шагами. Она повернула голову. Это был священник. Тогда она встала, подбежала к нему и, протягивая сложенные руки, пробормотала:

-- О, спасите меня!

Он остановился в изумлении:

-- Что вам угодно, сударыня?

-- Я хочу, чтобы вы меня спасли. Сжальтесь надо мной, если вы не поможете мне, я погибла.

Он посмотрел на нее, спрашивая себя, -- не сумасшедшая ли она. Снова спросил:

-- Что я могу для вас сделать?

Это был молодой человек, высокий, немного полный, с толстыми отвисшими щеками, с черным налетом от тщательного бритья на лице, видный городской викарий из состоятельного квартала, привыкший к богатым прихожанам.

-- Выслушайте мою исповедь, -- сказала она, -- и посоветуйте мне, поддержите меня, скажите, что мне делать!

Он отвечал:

-- Я исповедую по субботам, от трех до шести часов.

Она схватила его руку и, сжимая ее, повторяла:

-- Нет! нет! нет! Я хочу сейчас! сейчас же! Это необходимо! Он здесь! В этой церкви! Он ждет меня!

Священник спросил:

-- Кто вас ждет?

-- Человек... который меня погубит... который мною овладеет, если вы меня не спасете... Я не в состоянии больше скрываться от него... Я слишком слаба... слишком слаба... так слаба.... так слаба!..

Она бросилась перед ним на колени, рыдая:

-- О! Сжальтесь надо мной, отец мой! Спасите меня, во имя Господа, спасите меня!

Она ухватилась за его черную сутану, чтобы он не мог уйти; а он, обеспокоенный, глядел по сторонам, не наблюдает ли чей-нибудь злокозненный или благочестивый взгляд эту женщину, распростертую у его ног.

Наконец, поняв, что она не отстанет, он сказал:

-- Встаньте; сегодня, как нарочно, ключ от исповедальни при мне. -- И, порывшись в кармане, вынул связку ключей, выбрал один из них и направился быстрыми шагами к маленьким деревянным клеткам, похожим на ящики, где верующие облегчаются от своих прегрешений...

Он вошел в среднюю дверь, которую запер за собою. Госпожа Вальтер, бросившись в узкую клетку рядом, страстно прошептала, охваченная экстазом надежды:

-- Благословите меня, отец мой, -- я согрешила.

* * *

Дюруа, обойдя вокруг хор, дошел до левого придела. Дойдя до середины, он встретил полного лысого господина, все время прогуливавшегося спокойным шагом, и подумал: "Что этот чудак здесь делает?"

Господин тоже замедлил шаги и посмотрел на Жоржа с явным желанием заговорить. Подойдя к нему, он поклонился и очень вежливо сказал:

-- Извините, сударь, что я вас беспокою, но не можете ли вы мне сказать, к какому времени относится постройка этого здания?

Дюруа ответил:

-- Право, я и сам не знаю. Думаю, что лет двадцать или двадцать пять тому назад. Впрочем, я здесь сам в первый раз.

-- И я тоже. Раньше я здесь никогда не бывал.

Тогда журналист, подстрекаемый любопытством, сказал:

-- Кажется, вы осматриваете его очень тщательно. Изучаете во всех подробностях.

Тот ответил:

-- Я его не осматриваю, сударь, я ожидаю мою жену, которая назначила мне здесь свидание, но сильно запоздала.

Потом он замолчал, и спустя несколько минут:

-- На улице чертовски жарко.

Дюруа, рассмотрев его, нашел, что он недурен, и вдруг ему показалось, что он похож на Форестье.

-- Вы провинциал? -- спросил он.

-- Да. Я из Ренна. А вы, сударь, зашли в эту церковь ради осмотра?

-- Нет, я ожидаю одну даму. -- И, раскланявшись, журналист удалился с улыбкой на губах...

Приблизившись к главному входу, он снова увидал женщину на коленях, все еще погруженную в молитву. Подумал: "Однако! она прилежно молится". Теперь он уже не волновался, и ему не было ее жаль. Он прошел мимо и стал не спеша подвигаться к правому приделу, чтобы встретиться с госпожою Вальтер.

Еще издали он увидал место, где он ее оставил. И удивился, что ее там нет. Подумал, что ошибся налоем, прошел мимо остальных и снова вернулся. Значит, она ушла! Он был поражен и взбешен. Потом ему представилось, что она его ищет, и он снова обошел церковь. Не найдя ее нигде, он вернулся и сел на стул, на котором она сидела, в надежде, что она вернется, и стал ждать.

Вскоре легкий шепот привлек его внимание. Но в этом углу церкви он никого не видал. Откуда же исходил этот шепот? Он поднялся, чтобы посмотреть, и увидал в соседней часовне дверцу исповедальни. Из-под двери виднелся кончик платья женщины, лежавшей на полу. Он приблизился, чтобы рассмотреть женщину, и узнал ее. Она исповедывалась!

Он почувствовал сильное желание схватить ее за плечи и вытащить из этого ящика. Потом подумал: "Ну! сегодня очередь священника, завтра -- моя". И спокойно уселся против исповедальни, выжидая время и подсмеиваясь над приключением.

Ему пришлось долго ждать. Наконец госпожа Вальтер поднялась, обернулась, увидала его и подошла к нему. Лицо ее было холодно и сурово.

-- Милостивый государь, -- сказала она, -- прошу вас не провожать меня, не следовать за мною и не приходить ко мне больше без кого-либо. Вас не примут. Прощайте! -- И с достоинством удалилась.

Он дал ей уйти, так как принципиально не считал нужным насиловать события. Потом, увидав священника, слегка смущенного, выходящего из своего убежища, он подошел прямо к нему и, глядя ему в глаза, пробормотал под нос:

-- Если бы вы не носили этой юбки, я бы вам охотно надавал пощечин по вашей скверной морде. -- Затем повернулся и, посвистывая, вышел из церкви.

На паперти полный господин в шляпе, заложив руки за спину, устав от ожидания, оглядывал обширную площадь и все прилегавшие к ней улицы. Когда Дюруа проходил мимо него, они раскланялись.

Журналист, почувствовав себя свободным, направился в редакцию. Как только он вошел, он заметил по озабоченным лицам лакеев, что случилось что-то необычайное, и поспешно вошел в кабинет издателя.

Старик Вальтер, стоя, возбужденный, диктовал статью отрывистыми фразами, давая в промежутки между двумя предложениями поручения окружавшим его репортерам, делал указания Буаренару и распечатывал письма.

Увидя Дюруа, патрон радостно воскликнул:

-- Ах, какое счастье! Вот и наш Милый друг!

Вдруг остановился, слегка сконфуженный, и извинился:

-- Прошу прощения, что назвал вас так, я слишком взволнован обстоятельствами... К тому же я постоянно слышу дома, как жена и дети называют вас с утра до вечера Милым другом, и в конце концов я и сам привык к этому. Вы за это на меня не сердитесь?

Жорж засмеялся:

-- Нисколько. В этом прозвище для меня нет ничего неприятного.

Вальтер продолжал:

-- Отлично, в таком случае я буду вас называть Милым другом так же, как все остальные. Ну! Дело вот в чем. Мы накануне крупных событий. Министерство свергнуто большинством трехсот десяти голосов против ста двух. Вакансии отложены, а сегодня уже двадцать восьмое июля. Испания сердится за Марокко, что и послужило причиной падения Дюран де Лена и его приверженцев. У нас дел по горло... Маро поручили составить новый кабинет. Он приглашает генерала Бутена д'Акра военным министром, а нашего друга Лароша-Матье -- министром иностранных дел. Себе он оставляет портфель внутренних дел и председательство в Совете. Наша газета становится официозом. Я составляю передовую статью, излагаю нашу программу и указываю на предстоящие реформы министрам.

Он улыбнулся и продолжал:

-- Разумеется, я предписываю им то, на что они способны. Но мне нужно что-нибудь интересное относительно Марокко, что-нибудь имеющее злободневный характер, сенсационную заметку, статью... Найдите мне что-нибудь...

Дюруа подумал секунду, потом сказал:

-- Нашел. Я вам дам заметку о политическом положении нашей африканской колонии -- Туниса, Алжира и Марокко, историю племен, населяющих эту территорию, описание экскурсий на марокканскую границу до большого оазиса Фигиг, куда еще не проникал ни один европеец. Это вам подойдет?

Вальтер воскликнул:

-- Превосходно! А какое заглавие?

-- "От Туниса до Танжера!"

-- Великолепно!

И Дюруа отправился разыскивать в комплекте "Французской жизни" свою первую статью "Вос-поминания африканского охотника", которая, иначе озаглавленная, подновленная и измененная, отлично пригодится теперь, раз дело идет о колониальной политике, об алжирском населении и экскурсии в Оранскую провинцию.

В три четверти часа статья была переделана, подправлена и подана под свежим соусом, состоящим из злободневности и похвал новому кабинету...

Редактор, прочитав статью, заявил:

-- Отлично, отлично, отлично... Вы драгоценный человек. Выше всяких похвал...

Дюруа вернулся домой обедать, очень довольный этим днем, несмотря на неудачу в церкви Святой Троицы, так как чувствовал, что дело в шляпе.

Жена ожидала его с нетерпением... Увидя его, она воскликнула:

-- Ты знаешь, что Ларош -- министр иностранных дел?

-- Да, я только что написал статью об Алжире по этому поводу.

-- Какую статью?

-- Ты ее знаешь, это первая, которую мы писали вместе: "Воспоминания африканского охотника", пересмотренная и исправленная сообразно с обстоятельствами...

Она улыбнулась:

-- Ах! И правда, ведь она очень подходящая.

Потом, подумав несколько минут:

-- Я думаю о продолжении, которое ты должен был написать тогда и которое... бросил, не окончив. Мы бы могли теперь за него приняться. Это составило бы превосходный ряд статей по этому вопросу...

Он отвечал, усаживаясь перед тарелкой супа:

-- Отлично, теперь этому ничто не помешает, раз этот рогоносец Форестье околел...

Она живо ответила сухим, обиженным тоном:

-- Эта шутка переходит все границы, и я прошу тебя положить этому конец. Я терплю ее и так слишком долго.

Он хотел иронически возразить, но в это время принесли телеграмму, содержавшую всего одну фразу без подписи:

"Я совершенно обезумела, -- простите меня и приходите завтра в четыре часа в парк Монсо".

Он понял, и, внезапно обрадовавшись, сказал жене, опуская телеграмму в карман:

-- Я больше не буду этого делать, дорогая. Это глупо. Я сознаю это.

И принялся за обед.

Во время еды он повторял про себя эти слова: "Я обезумела, простите меня и приходите завтра в четыре часа в парк Монсо". Значит, она сдается. Ведь это означало: "Я сдаюсь, делайте со мной что хотите, где хотите и когда хотите".

Он засмеялся. Мадлена спросила:

-- Что с тобой?

-- Ничего особенного, я вспомнил одного священника, которого только что встретил и у которого была презабавная физиономия.

* * *

Дюруа явился на другой день в назначенное время на свидание. На всех скамьях парка сидели люди, изнемогавшие от жары, и равнодушные няньки, которые, казалось, дремали, пока дети валялись по песку на дорожках.

Он нашел госпожу Вальтер в маленькой античной развалине, где бьет источник. Она ходила вокруг колон- нок с беспокойным и подавленным видом. Как только он с ней поздоровался, она сказала:

-- Сколько народу здесь!

Он обрадовался предлогу...

-- Да, это правда; хотите, пойдем куда-нибудь в другое место.

-- Но куда же?

-- Все равно куда... Сядем хотя бы в карету. Вы опустите штору с вашей стороны и будете в безопасности.

-- Да, пожалуй, так лучше; здесь я умираю от страха.

-- Хорошо, через пять минут вы найдете меня у выхода на бульвар. Я вернусь с экипажем.

И он быстро удалился. Как только они очутились в карете, она тщательно занавесила стекло со своей стороны и спросила:

-- Куда вы велели кучеру нас везти?

Жорж ответил:

-- Не думайте ни о чем, он знает.

Он дал кучеру адрес своей квартиры в Константинопольской улице.

Она продолжала:

-- Вы не можете себе представить, как я страдаю из-за вас, как я терзаюсь и мучаюсь. Вчера я обошлась с вами жестоко в церкви, но я хотела во что бы то ни стало избавиться от встречи с вами. Я так боялась остаться наедине с вами. Простили ли вы меня?

Он сжал ее руку:

-- Да, да, чего бы я вам не простил, любя вас так, как я вас люблю...

Она смотрела на него умоляющим взглядом.

-- Послушайте, вы должны мне обещать, что будете меня уважать... что вы не... Иначе я не смогу с вами больше видеться, не смогу...

Сначала он ничего не ответил; на губах его играла тонкая улыбка, так волнующая женщин. Потом он прошептал:

-- Я ваш раб.

Тогда она начала ему рассказывать, как поняла, что любит его, узнав, что он собирается жениться на Мадлене Форестье; припоминала обстоятельства, мельчайшие подробности чисел и интимных вещей...

Вдруг она замолчала. Карета остановилась. Дюруа отворил дверцу.

-- Где мы? -- спросила она.

Он ответил:

-- Выходите и входите в этот дом. Там нам будет спокойнее.

-- Но где мы?

-- У меня. Это моя холостая квартира, которую я снова нанял... на несколько дней... чтобы иметь уголок, где мы могли бы встречаться.

Она ухватилась за дверцу экипажа, испуганная при мысли о свидании с ним наедине, и прошептала:

-- Нет, нет, я не хочу!

Он энергично сказал:

-- Клянусь вам, что буду вас уважать. Входите. Видите -- на нас смотрят. Вокруг уже собирается народ. Скорее, скорее, выходите. -- И повторил: -- Клянусь вам, что буду вас уважать.

Хозяин винной лавки рассматривал их с любопытством, стоя у двери... Ее охватил страх, и она бросилась в подъезд. Хотела подняться по лестнице. Он удержал ее за руку.

-- Это здесь, внизу.

И почти втолкнул ее в свою квартиру.

Как только он запер дверь, он схватил ее, как хищник добычу. Она отбивалась, боролась, лепетала:

-- О, боже мой!.. О, боже мой!..

Он целовал ей шею, глаза, губы с такой страстью, что она не смогла противостоять его бешеным ласкам; и, отталкивая его, уклоняясь от его поцелуев, она против воли возвращала ему их.

Вдруг она перестала отбиваться и, побежденная, покорная, позволила ему раздеть себя... Он быстро и проворно снял с нее одну за другой все принадлежности костюма с ловкостью искусной горничной.

Она вырвала у него из рук корсаж, чтобы спрятать в нем лицо, и стояла, бледная, посреди сброшенной к ногам одежды. Он оставил на ней только ботинки, и перенес на руках в постель. Тогда она прошептала ему на ухо упавшим голосом:

-- Клянусь вам... клянусь вам... что у меня никогда не было любовника... -- Точно молоденькая девушка, которая говорит: "Клянусь вам, что я невинна".

А он подумал: "Вот уж это мне, право, совершенно все равно".