V

Наступила осень. Дюруа провели в Париже все лето и вели в пользу нового кабинета энергичную кампанию в газете во время роспуска палаты.

В первых числах октября палата депутатов должна была возобновить заседания, так как положение дел в Марокко принимало угрожающий оборот.

В сущности, никто не верил в занятие Танжера, хотя в день закрытия парламента правый депутат, граф де Ламбер-Саразен, в очень умной речи, вызвавшей аплодисменты даже центра, предложил поставить на пари свои усы, как однажды сделал вице-король Индии, против бакенбард президента совета, что новый кабинет должен будет поступить по примеру пред-шествовавшего и послать в Танжер войска, подобно Тунису -- из любви к симметрии, -- как ставят по бокам камина две вазы. Он прибавил: "И в самом деле, Африка служит для Франции камином, милостивые государи, -- камином, в котором сгорают наши лучшие дрова, -- камином, который разжигают банковыми ассигнациями... Вам пришла фантазия украсить левый угол тунисской безделушкой, стоящей вам дорого, -- вы увидите, что господин Маро захочет уподобиться своему предшественнику и украсит правый угол марок-канской игрушкой".

Эта речь, произведшая сенсацию, послужила Дюруа темой для десятка статей об алжирской колонизации; это была та самая серия статей, которая прервалась его дебютом в газете, и он энергично поддерживал идею посылки армии, хотя и был убежден, что это не осуществится... Он задел патриотическую струнку и бомбардировал Испанию целым арсеналом презрительных выражений, употребляемых против нации, интересы которой идут вразрез с нашими.

"Французская жизнь" сделалась влиятельным органом благодаря своим связям с правительством. Она помещала прежде всех остальных газет политические новости; между строк намекала на намерения дружественных ей министров; все парижские и провинциальные газеты черпали из нее сведения. На нее ссылались, ее побаивались, начинали с ней считаться... Это уже не был подозрительный орган шайки политических аферистов, но официальный орган кабинета. Ларош- Матье был душою газеты, Дюруа -- его правой рукой. Вальтер, бессловесный депутат и изворотливый издатель, умевший стушевываться, занимался втихомолку грандиозными операциями в марокканских медных рудниках.

Салон Мадлены сделался влиятельным центром, где собирались каждую неделю несколько членов кабинета. Даже президент совета два раза обедал у нее; а жены государственных людей, не решавшиеся прежде переступать ее порога, хвастались теперь ее дружбой и посещали ее чаще, чем она их.

Министр иностранных дел распоряжался у нее в доме, точно он был хозяин. Он приходил во всякое время, приносил депеши, сведения, справки, которые диктовал то мужу, то жене, точно они были его секретарями.

Когда Дюруа после ухода министра оставался наедине с Мадленой, он возмущался, ядовито высмеивая все слова и поступки этого посредственного выскочки.

Но она презрительно пожимала плечами, повторяя:

-- Добейся того же, чего добился он. Сделайся министром; тогда и задирай нос. А до тех пор -- помалкивай.

Он закручивал усы, посматривая на нее сбоку.

-- Еще неизвестно, на что я способен, -- говорил он, -- в один прекрасный день это обнаружится...

Она отвечала философски:

-- Поживем -- увидим.

В день открытия парламента молодая женщина еще с утра, в постели, надавала мужу тысячу поручений. Он собирался завтракать к Ларошу-Матье, чтобы получить от него еще до заседания инструкции для завтрашней передовицы, в которой должна была заключаться официальная программа действительных намерений кабинета.

Мадлена говорила:

-- Главное, не забудь спросить, послан ли генерал Белонкль в Оран, как предполагалось... Это будет иметь огромное значение.

Жорж, взволнованный, отвечал:

-- Я не хуже тебя знаю, что мне делать. Избавь меня от своей болтовни.

Она ответила спокойно:

-- Мой милый, ты постоянно забываешь половину поручений, которые я тебе даю.

Он проворчал:

-- В конце концов, мне надоел твой министр! Какой-то болван...

Она спокойно возразила:

-- Он столько же мой министр, сколько и твой. Тебе он больше нужен, чем мне.

Он слегка обернулся к ней и насмешливо:

-- Извини, он за мной не ухаживает.

Она заявила:

-- И за мной также; но чрез его посредство мы создаем себе положение...

Он замолчал, потом, через несколько минут:

-- Если бы мне предстоял выбор между твоими поклонниками, я скорее предпочел бы этого старого кретина де Водрека. Что с ним случилось? Я его не видал уже с неделю.

Она ответила равнодушно:

-- Он болен; написал мне, что подагра держит его в постели. Тебе бы следовало съездить узнать о его здоровье. Ты знаешь, как он тебя любит; это ему будет приятно.

Жорж ответил:

-- Да, конечно, я к нему заеду.

Он кончил одеваться и, надев шляпу, осмотрелся -- все ли в порядке. Кончив осмотр, подошел к постели, поцеловал жену в лоб:

-- До свиданья, моя дорогая, я не вернусь раньше семи часов.

Он вышел. Господин Ларош-Матье ожидал его, так как в этот день он завтракал в десять часов утра. Совет должен был собраться в двенадцать, перед открытием парламента.

Усевшись за стол с личным секретарем министра, -- так как госпожа Ларош-Матье не пожелала изменить час своего завтрака, -- Дюруа заговорил о своей статье, наметил главные положения, заглядывая в заметки, нацарапанные на визитных карточках; потом спросил:

-- Находите ли вы нужным что-либо изменить, мой дорогой министр?

-- Почти ничего, мой милый друг. Пожалуй, вы слишком определенно высказываетесь о марокканском деле. Говорите об экспедиции, что она должна состояться, но дайте понять между строк, что этого не будет и что вы сами меньше всех этому верите. Дайте читателям понять, что мы не будем мешаться в это предприятие.

-- Отлично. Понимаю и постараюсь дать это понять другим. Между прочим, жена просила меня узнать, послан ли генерал Белонкль в Оран? Из того, что вы сейчас сказали, я заключил, что нет.

Государственный муж ответил:

-- Нет.

Потом заговорили об открывающейся сессии. Ларош-Матье принялся ораторствовать, упражняясь в красноречии, которое он изольет на своих коллег несколько часов спустя. Жестикулировал правой рукой, потрясая в воздухе то вилкой, то ножом, то куском хлеба и, не глядя ни на кого, обращался к невидимому собранию, щеголяя своим слащавым красноречием и своей парикмахерской наружностью... Маленькие закрученные усы вздымались над его губой, точно два хвостика скорпиона, а его напомаженные волосы, с пробором посредине, спускались на виски двумя волнами, придавая ему сходство с провинциальным сердцеедом. Несмотря на свою молодость, он заметно полнел; брюшко подпирало ему жилет. Личный секретарь преспокойно ел, без сомнения, уже привыкший к этим потокам красноречия; но Дюруа, мучимый завистью к достигнутому им успеху, думал: "Замолчи, кретин! Что за идиоты эти политические мужи!"

Он сравнивал в уме себя с этим напыщенным болтуном и думал: "Черт возьми, если бы у меня было налицо сто тысяч франков, чтобы баллотироваться в моем родном Руане и вершить судьбы моих тяжеловесных и славных соотечественников, каким бы я был полезным деятелем рядом с этими недальновидными пройдохами".

Господин Ларош-Матье ораторствовал вплоть до самого кофе; потом, заметив, что уже поздно, позвонил, чтобы ему подали экипаж, и, протягивая руку журналисту:

-- Вы меня хорошо поняли, Милый друг?

-- Отлично, мой дорогой министр, -- положитесь на меня.

И Дюруа не спеша отправился в редакцию, чтобы писать статью, так как до четырех часов ему нечем было заполнить время. В четыре часа он должен был отправиться в Константинопольскую улицу, где встречался каждую пятницу и каждый понедельник с госпожою де Марель.

Лишь только он вошел в редакцию, ему передали телеграмму от госпожи Вальтер:

"Мне необходимо с тобой сегодня поговорить.

Дело очень, очень важное. Жди меня в два часа в Константинопольской улице. Я могу тебе оказать большую услугу. Верная тебе до гроба Вирджиния ".

Он выругался:

-- Черт возьми! Вот прилипла. -- И, придя в дурное настроение, тотчас ушел, так как был слишком раздражен, чтобы работать.

В продолжение шести недель он старался порвать с нею, не будучи в состоянии охладить ее безумной страсти.

После своего падения она начала терзаться, и в продолжение трех свиданий подряд осыпала своего возлюбленного упреками и проклятиями. Утомленный этими сценами и пресытившись этой пожилой и склонной к драматизму женщиной, он стал уклоняться, надеясь таким образом покончить с этим приключением. Но тогда она отчаянно уцепилась за него, кинулась в эту страсть, как бросаются в реку с камнем на шее. И он снова позволил ей овладеть собою, по слабости, по неосмотрительности; и теперь она преследовала его своею обезумевшею страстью, надоедала ему своими неясностями.

Она хотела его видеть ежедневно, беспрестанно вызывала его телеграммами, назначала свидания на углах улиц, в магазинах, в общественных садах.

Постоянно повторяла ему, в одних и тех же выражениях, что она его обожает, боготворит, потом уходила, говоря, что "бесконечно счастлива его видеть".

Теперь она казалась ему другой, чем он ее себе представлял. Старалась обольстить его ребяческими нежностями, приемами любви, смешными в ее возрасте. До сих пор она оставалась строго честною, невинной сердцем, недоступной никакому чувству, незнакомой с чувственностью; но вдруг все это прорвалось у этой благоразумной женщины, сороковые годы которой походили на бледную осень после холодного лета, вроде поблекшей весны с плохо распустившимися побегами; странный расцвет перезрелой девической любви, пылкой и наивной, выражавшейся в взрывах страсти, вскрикиваниях шестнадцатилетней девочки, утомительных ласках и устарелых, запоздалых нежностях. Она писала ему по десяти раз на день до глупости сумасшедшие письма странным, витиеватым, поэтическим слогом, пестревшим названиями птиц и животных...

Как только они оставались одни, она начинала его целовать, резвясь тяжеловесно и неуклюже, гримасничая толстыми губами и подпрыгивая, от чего сотрясалась ее полновесная грудь под тканью корсажа. Ему особенно было противно, когда она называла его "Моя мышка", "Моя собачка", "Моя кошечка", "Моя драгоценность", "Мой голубок", "Мое сокровище", или когда она всякий раз перед тем, как отдаться, разыгрывала комедию девической стыдливости, с робкими ужимками, которые казались ей трогательными, и фортелями развращенной гимназистки...

Она спрашивала: "Чей этот ротик?" -- И когда он нe сразу отвечал: "Мой!" -- она приставала до тех пор, пока он не зеленел от раздражения.

Ему казалось, что она должна понимать, что в любви нужно соблюдать известные границы, что, отдаваясь ему, она, зрелая мать семейства, светская женщина, должна была вести себя сдержанно и строго, и если уже плакать, то слезами Дидоны, а не Джульетты.

Она повторяла беспрестанно:

-- Как я люблю тебя, моя крошка! Скажи, ты меня так же любишь, деточка?

Он уже не мог слышать этих слов "крошка", "деточка" без того, чтобы у него не являлось желания назвать ее "моя старушка".

Она говорила ему:

-- Как глупо я сделала, что уступила тебе... Но я об этом не жалею. Любить так хорошо!

Все это в ее устах раздражало Жоржа. Она шептала "Любить так хорошо", точно театральная любовница.

Кроме того, она раздражала его своею неопытностью в любовных делах... В ней проснулась чувственность от поцелуев этого красивого малого, зажегшего в ней кровь, но она приступала к ласкам с таким неумением и серьезным старанием, что это доводило Дюруа до смеха, и ему приходили на ум старички, пробующие учиться грамоте.

И когда она душила его в своих объятиях, страстно глядя на него глубоким и значительным взглядом женщин бальзаковского типа, великолепных в своей последней любви, когда она стискивала его безмолвно-трепещущими губами, прижимая к своему полному горячему телу, утомленному, но ненасытному, она трепыхалась, как девчонка, и сюсюкала, желая ему понравиться:

-- Я тебя так люблю, моя крошка. Так люблю. Люби меня так же, свою маленькую женку!

Тогда у него являлось желание выругаться, схватить шляпу и уйти, хлопнув дверью.

В первое время они часто встречались в Константинопольской улице, но Дюруа, опасавшийся встречи с госпожою де Марель, находил теперь тысячи предлогов, чтобы избегать этих свиданий.

Он должен был являться к ней чуть не ежедневно, то завтракать, то обедать. Она жала ему руку под столом, срывала поцелуй за дверями. Но ему гораздо больше нравилось шутить с Сюзанной, забавлявшей его своими проказами. Под ее наружностью куколки скрывался живой и лукавый ум, непосредственный и находчивый, умевший вовремя выскочить подобно ярмарочной марионетке. Она смеялась надо всем и над всеми, язвительно и находчиво. Жорж подзадоривал ее веселость, поощрял иронию, и они отлично ладили друг с другом.

Она беспрестанно обращалась к нему: "Послушайте, Милый друг. Подите сюда, Милый друг". И он тотчас покидал мамашу, чтобы бежать к дочери, шептавшей ему на ухо какую-нибудь злую шутку, и они смеялись от всей души.

В то же время, пресыщенный любовью матери, он начинал чувствовать к ней непреодолимое отвращение; и не мог уже ее видеть, ни слышать, ни думать о ней без злости. Перестал ходить к ней, отвечать на ее письма и уступать ее мольбам.

Наконец она поняла, что он ее больше не любит, и это ее жестоко уязвило. Но все же преследовала его, подсматривала за ним, поджидала его в экипаже со спущенными шторами у дверей редакции, на улицах, где она надеялась его встретить.

Ему хотелось сделать ей какую-нибудь неприятность, оскорбить ее, ударить, сказать ей откровенно: "Брысь, с меня довольно, -- вы мне надоели". Но он тянул эту канитель, главным образом из-за газеты, и старался при помощи холодности, сухости, жестких слов дать ей понять, что всему конец.

Она в особенности упорствовала в стараниях заманить его в Константинопольскую улицу, и он постоянно дрожал при мысли, что обе женщины встретятся когда-нибудь носом к носу у входа.

Наоборот, привязанность его к госпоже де Марель в течение лета возросла; он называл ее "мальчишкой", и положительно она ему нравилась. У них было много общего в природе; у обоих в крови была склонность к авантюризму, свойственная великосветским прохвостам и цыганам, кочующим на больших дорогах.

Лето они провели очаровательно, точно кутящие студенты, ездящие позавтракать или пообедать в Буживаль, в Аржантей, в Пуасси; проводили целые часы в лодке, рвали и собирали цветы. Она обожала сенскую жареную рыбу, разные фрикасе и матлоты [ кушанье из свежей рыбы и вина ], беседки загородных кабачков, окрики лодочников... Он любил уезжать с ней в хорошую погоду на империале пригородного поезда и, болтая разный вздор, объезжать окрестности Парижа, где разбросаны безвкусные дачи богачей. Но когда ему нужно было возвращаться и идти обедать к госпоже Вальтер, он проклинал свою надоевшую стареющую любовницу, вспоминая молодую, с которой он только что расстался и в объятиях которой он оставил весь свой пыл.

Он уже думал, что наконец развязался с патронессой, которой он ясно, почти грубо заявил о своем желании порвать, когда получил в редакцию телеграмму, призывавшую его к двум часам в Константинопольскую улицу. Он перечел ее на ходу:

"Мне необходимо с тобой сегодня переговорить. Дело очень, очень важное. Жди меня в два часа в Константинопольской улице. Я могу тебе оказать большую услугу. Верная тебе до гроба -- Вирджиния".

Подумал: "Что ей еще от меня нужно, этой старой сове? Держу пари, что никакого дела нет. Она будет мне повторять, что обожает меня. Впрочем, посмотрю. Она говорит о каком-то важном деле и большой услуге. Может быть, это и правда. А Клотильда, которая должна прийти в четыре часа? Нужно мне отправить первую никак не позже трех часов. Черт побери! Только бы они не встретились. Наказание с этими женщинами!"

И он подумал, что, в сущности, только его жена никогда его не мучила. Она жила своею жизнью и, казалось, очень любила его в часы, предназначенные для любви, так как не допускала нарушения неизменного хода их обычных занятий.

Он медленно направлялся к своей квартире, мысленно негодуя на патронессу: "Ну! Я же и встречу ее любезно, если ей нечего мне сказать. Язык Камброна покажется академическим после моего... [ Камброн -- персонаж романа В. Гюго "Отверженные", офицер, ответивший бранью на предложение сдаться ] Объявлю ей, что никогда больше нога моя не будет у ней".

И он вошел, чтобы подождать госпожу Вальтер.

Она вошла почти вслед за ним и, увидав его, воскликнула:

-- Ах, ты получил мою телеграмму! Какое счастье!

Он сделал злое лицо:

-- Черт возьми, мне ее подали в редакции, в момент, когда я направлялся в палату. Что тебе еще от меня нужно?

Она приподняла вуалетку, чтобы поцеловать его, и приближалась с робким и покорным видом часто наказываемой собаки.

-- Как ты со мной жесток... Как грубо говоришь со мной! Что я тебе сделала? Ты не можешь себе представить, как я страдаю из-за тебя.

Он проворчал:

-- Ты опять начинаешь?..

Она стояла возле него, дожидаясь улыбки, жеста, который бы бросил ее в его объятия. Прошептала:

-- Не нужно было сходиться со мною, чтобы так издеваться; нужно было оставить меня счастливой и спокойной, какой я была. Помнишь, что ты мне говорил в церкви и как ты заставил меня войти насильно в этот дом? А теперь как ты со мной говоришь? Как ты меня встречаешь! Господи Боже мой! как ты меня терзаешь!

Он топнул ногою и яростно:

-- Ну! Перестань! С меня довольно. Я не могу видеть тебя ни одной минуты без того, чтобы не начиналась эта волынка. Можно подумать, что я тебя соблазнил в двенадцать лет и что ты была невинна, как ангел. Нет, моя милая, восстановим факты. Здесь не было развращения малолетней... Ты мне отдалась в полном уме и здравой памяти. Я тебе за это очень признателен, бесконечно признателен; но не могу же я быть привязанным к твоей юбке до самой смерти. У тебя есть муж, у меня есть жена, мы не свободны, ни я, ни ты. Мы позволили себе каприз, благо он прошел незамеченным, но теперь -- баста.

Она сказала:

-- О! какой ты скот! Какой нахал, бесстыжий! Нет, я не была молоденькой девочкой, но до тебя я никого не любила, никогда не изменяла...

Он прервал ее:

-- Ты мне это уже повторяла двадцать раз. Я это знаю. Но у тебя было двое детей, значит, не я лишил тебя невинности...

Она возмутилась:

-- О! Жорж, это подло!

И, закрыв обеими руками грудь, она начала всхлипывать, готовясь разрыдаться.

Когда он увидал, что начинаются слезы, он схватил шляпу с камина:

-- А, ты собираешься плакать, -- в таком случае, до свидания. Ради этого зрелища ты меня заставила сюда прийти?

Она сделала шаг, чтобы преградить ему дорогу; вынув из кармана носовой платок, быстрым движением вытерла глаза, сделала над собой усилие и более твердым голосом, прерываемым горестными всхлипываниями:

-- Нет... я пришла для того, чтобы тебе сообщить новость... политическую новость... которая даст тебе возможность заработать пятьдесят тысяч франков... или даже больше... если ты захочешь.

Он спросил, внезапно смягчившись:

-- Каким образом? Что ты хочешь сказать?

-- Я случайно подслушала несколько слов из разговора моего мужа с Ларошем. Впрочем, они не особенно скрывали это от меня. Но Вальтер советовал министру не посвящать тебя в тайну, так как ты можешь проговориться.

Дюруа положил шляпу на стул. Он слушал с большим вниманием.

-- Ну, так в чем же дело?

-- Они собираются захватить Марокко!

-- Рассказывай!.. Я завтракал с Ларошем, который мне почти продиктовал проекты кабинета.

-- Нет, мой дорогой, они тебя провели, опасаясь, как бы ты не разоблачил их комбинаций.

-- Садись, -- сказал Жорж.

И сел сам на кресло. Она придвинула низенькую скамеечку и уселась на нее у ног молодого человека. Начала вкрадчивым голосом:

-- Так как я всегда думаю о тебе, то я прислушиваюсь теперь ко всему, о чем вокруг меня шепчутся.

И она стала тихо объяснять ему, как она догадалась, что с некоторого времени приготовляется какое-то дело помимо его, что им пользуются, опасаясь его соперничества. Сказала:

-- Ты знаешь, когда любишь, делаешься хитрой.

Наконец, вчера она все поняла. Дело шло о большом, грандиозном предприятии, подготовлявшемся втихомолку. Теперь она улыбалась, радуясь своей хитрости, говорила с увлечением, как жена финансиста, привыкшая к биржевым спекуляциям, эволюциям ценностей, повышениям и понижениям курса, разоряющим в какие-нибудь два часа тысячи мелких обывателей, вложивших свои сбережения в предприятия, гарантированные известными именами уважаемых политических и финансовых деятелей. Она повторяла:

-- О! Они хватили широко, очень широко. Руководит всем Вальтер, а уж он понимает дело. И действительно, дело стоящее.

Его начинали выводить из себя эти предисловия. -- Ну же, говори скорей.

-- Ну, слушай. Экспедиция в Танжер была ими решена в тот день, когда Ларош получил портфель министра. Затем постепенно они скупили все марокканские акции, которые упали до шестидесяти четырех или шестидесяти пяти франков. Они совершили эту покупку очень искусно при посредстве ловких агентов, не возбудивших ни малейшего недоверия. Им даже удалось провести Ротшильдов, удивлявшихся такому спросу на марокканские акции. В ответ на это им называли скупщиков с плохой репута-цией, стоявших в стороне. Это успокоило крупных банкиров. Теперь туда пошлют войска, и как только наши будут там, французское правительство гарантирует долг. Наши друзья выиграют пятьдесят, шестьдесят миллионов. Понимаешь, в чем дело? Понимаешь также, почему они боятся решительно всех, боятся малейшей огласки?

Она положила голову на колени к молодому человеку, прижалась к нему, чувствуя, что теперь она его заинтересовала, готовая сделать все, пойти на все, за одну ласку, за одну улыбку.

Он спросил:

-- Ты в этом уверена?

Она ответила с уверенностью:

-- Я думаю!

Он заявил:

-- Действительно, это широко хвачено. Что касается этого негодяя Лароша, пусть он мне попадется! О! Подлец! Пусть он бережется! Пусть он бережется! Я ему пересчитаю его министерские ребра!

Затем он погрузился в размышления и прошептал: -- Нужно, однако, этим воспользоваться.

-- Ты можешь еще купить акции, теперь они стоят только семьдесят два франка.

Он возразил:

-- Да, но у меня нет свободных денег.

Она подняла на него умоляющие глаза.

-- Я об этом подумала, мой котик, и если бы ты был милый, если бы ты меня немного любил, ты позволил бы мне тебе одолжить...

Он ответил резко, почти грубо:

-- Что касается этого, не может быть и речи.

Она прошептала с мольбой:

-- Слушай, можно устроить это так, что тебе не придется занимать деньги. Я хотела купить себе этих акций на десять тысяч франков, чтобы запастись маленьким капитальцем. Ну так вот, -- я куплю их на двадцать тысяч! Тебе будет принадлежать половина. Ты понимаешь, что я не стану отдавать их Вальтеру. Тебе же не придется ничего платить. Если дело выгорит, ты получишь семьдесят тысяч франков. Если не выгорит, ты будешь мне должен десять тысяч франков, которые заплатишь, когда захочешь.

Он повторил еще раз:

-- Нет, мне не нравится подобная комбинация.

Тогда она стала его уговаривать, доказывать ему, что он, в сущности, занимает десять тысяч на слово, и, таким образом, ничем не рискует, что она не дает ему ничего вперед, так как платить будет банк Вальтера...

Кроме того, она указала ему, что благодаря его политической кампании в газете осуществление этого проекта сделалось возможным и что он поступил бы непростительно глупо, не воспользовавшись этим.

Он все еще колебался. Она прибавила:

-- Ну, представь себе, будто Вальтер выдал тебе авансом десять тысяч, а ведь ты оказал ему услуг на гораздо большую сумму.

-- Ну, хорошо! Пусть будет так, -- сказал он, -- я буду твоим пайщиком. Если деньги пропадут, я тебе верну десять тысяч франков.

Она была так рада, что вскочила, схватила обеими руками его голову и принялась его страстно целовать.

Сначала он не сопротивлялся, но видя, что она становится все смелее, сжимая его в объятиях и осыпая ласками, и вспомнив, что сейчас придет другая, и если он уступит, то истратит весь пыл, предназначенный для молодой, на старую, тихонько оттолкнул ее:

-- Ну же, будь благоразумна.

Она посмотрела на него с отчаянием:

-- О! Жорж! Ты мне уже больше не позволяешь себя целовать.

Он ответил:

-- Нет, не сегодня, у меня болит голова, и это мне неприятно.

Тогда она послушно села снова у его ног. И спросила:

-- Придешь завтра к нам обедать? Какое ты мне этим доставишь удовольствие!

Он колебался, но не решился отказаться:

-- Ну да, конечно.

-- Благодарю тебя, милый.

Она медленно терлась щекой о грудь молодого человека, и ее длинный черный волос зацепился за пуговку жилета. Она заметила это, и ей пришла в голову одна из тех сумасбродных фантазий, заполоняющих иногда вдруг разум женщины. Она принялась тихонько обматывать этот волос вокруг пуговицы. Потом обмотала другой вокруг следующей, третий и так далее вокруг каждой пуговицы.

Он встанет и вырвет их одним движением. Он причинит ей боль, какое счастье! И он, сам не зная того, унесет с собою частицу ее, маленькую прядку волос, попросить которую ему никогда не придет в голову. Это будет таинственная нить, связывающая их, -- не-видимые, тайные узы! Талисман, который она оставит ему... И помимо своей воли он будет думать о ней, вспоминать, мечтать и, может, завтра, вследствие этого, будет с ней нежнее...

Вдруг он сказал:

-- Мне придется тебя оставить, потому что меня ждут в палате к концу заседания; я не могу сегодня пропустить.

Она вздохнула:

-- О! уже. -- Потом покорно: -- Иди, мой милый, и завтра приходи обедать.

И быстро поднялась, почувствовала острую мгновенную боль, точно ей вонзили в тело иглы. Сердце ее билось; но она была счастлива, что пострадала ради него.

-- До свиданья, -- сказала она.

Он обнял ее со снисходительной улыбкой и холодно поцеловал в глаза.

Но она, обезумевшая уже от одного прикосновения, прошептала:

-- Так скоро?

И ее умоляющий взгляд указывал на комнату, дверь в которую была открыта...

Он отстранил ее и сказал, торопясь:

-- Я должен идти, не то опоздаю.

Тогда она протянула ему губы, которых он едва коснулся: подал ей зонтик, который она оставила, говоря:

-- Идем, идем скорее, -- уже больше трех часов.

Она вышла, повторяя:

-- Завтра в семь часов.

Он ответил:

-- Завтра в семь часов.

Они расстались. Она повернула направо, он -- налево.

Дюруа дошел до бульвара. Потом спустился на бульвар Мальзерба и медленно пошел вниз... Проходя мимо кондитерской, он увидал глазированные каштаны в хрустальной вазе и подумал: "Возьму фунт для Клотильды". И купил пакет этих засахаренных фруктов, которые она любила до безумия. В четыре часа он был уже дома и ожидал свою молоденькую возлюбленную.

Она немножко опоздала, так как муж ее приехал на неделю. Спросила:

-- Можешь прийти к нам завтра обедать? Он будет в восторге повидать тебя.

-- Нет, я обедаю у патрона. У нас теперь масса всяких дел, политических и финансовых.

Она сняла шляпу. Расстегивала лиф, который ее стеснял.

Он указал ей пакет на камине:

-- Я купил тебе глазированных каштанов.

Она захлопала в ладоши.

-- Какое счастье! Какой ты душка! -- Взяла, попробовала и объявила: -- Они восхитительны, я чувствую, что не оставлю ни одного.

Потом прибавила, глядя на Жоржа загоревшимся взглядом:

-- Ты, значит, поощряешь даже мои недостатки?

Она медленно ела, беспрестанно заглядывая в пакет, как бы для того, чтобы удостовериться, что там еще есть каштаны. Сказала:

-- Ну, садись в кресло, а я устроюсь у твоих ног, буду грызть конфеты, и мне будет очень хорошо.

Он улыбнулся, сел и усадил ее у своих ног точь-в-точь так же, как только что сидела госпожа Вальтер.

Она поднимала голову, чтобы разговаривать с ним, и болтала с набитым ртом:

-- Ты знаешь, мой милый, я видела тебя во сне; видела, что мы вдвоем едем куда-то далеко на верблюде. У него два горба, и мы сидим верхом на них и проезжаем через пустыню. У нас с собою в бумаге сандвичи и бутылка вина, и мы закусываем, сидя на горбах. Но мне это надоело, так как мы ничего другого не могли делать; мы были слишком далеко друг от друга, и мне захотелось сойти.

Он ответил:

-- Мне тоже хочется "сойти".

Он смеялся, забавляясь этой чепухой, заставлял ее говорить глупости, болтать, нести весь этот вздор, который занимает влюбленных. И вся эта чепуха, которую он находил милой в устах госпожи де Марель, раздражала бы его в устах госпожи Вальтер.

Клотильда также называла его: "Мой милый, мой мальчик, мой котик". Эти названия он находил милыми. Но как только их произносила другая, это раздражало и выводило его из себя. Ибо слова любви всегда принимают отпечаток уст, которыми произносятся.

Но, забавляясь всеми этими проделками, он не переставал думать о семидесяти тысячах франков, которые ему предстояло выиграть, и вдруг, прервал болтовню своей подруги, слегка дотронувшись пальцами до ее головы:

-- Слушай, моя кошечка. Я дам тебе поручение к твоему мужу. Скажи ему от меня, чтобы он завтра же купил на десять тысяч франков марокканских акций, которые теперь по семьдесят два франка; я обещаю ему, что меньше, чем через три месяца он выиграет на этом от шестидесяти до восьмидесяти тысяч франков. Но посоветуй ему об этом никому не говорить. Передай ему также от меня, что экспедиция в Танжер решена и что французское правительство гарантирует марокканский заем. Только смотри, никому не проболтайся. Я доверяю тебе государственную тайну.

Она серьезно слушала. Потом прошептала:

-- Благодарю тебя. Я передам это моему мужу сегодня же вечером; ты можешь положиться на него; он не проболтается. Это человек надежный, его опасаться нечего.

Она покончила с каштанами, скомкала пакет и бросила его в корзину. Потом сказала:

-- Идем в постель.

И, не вставая, начала расстегивать жилет Жоржа.

Вдруг она остановилась и, вытащив длинный волос, запутавшийся за пуговицу, рассмеялась:

-- Вот так штука... Ты притащил волос Мадлены. Вот верный муж!

Потом с серьезным лицом долго исследовала на руке найденный волос и прошептала:

-- Это волос не Мадлены, -- это волос брюнетки.

Он улыбнулся:

-- Это, вероятно, волос горничной.

Но она продолжала рассматривать жилет с внимательностью сыщика и нашла другой волос, обмотанный вокруг пуговицы; затем третий; и, побледнев, слегка дрожа, воскликнула:

-- О! Ты валялся с женщиной, которая обмотала тебе волосы вокруг пуговиц.

Он удивился, забормотал:

-- Да нет же, ты с ума сошла. -- Потом вдруг он вспомнил, понял, сначала смутился, потом начал, смеясь, отрицать, в глубине души польщенный тем, что она его ревнует...

Она продолжала искать и все находила волосы, которые разматывала быстрым движением и бросала на ковер. Инстинктом женщины она угадала, в чем дело, и бормотала, взбешенная, раздраженная, готовая заплакать:

-- Она тебя любит! И хотела, чтобы ты унес частичку ее... О! какой ты неверный.

Вдруг она вскрикнула с дикой радостью:

-- О! О! вот седой волос! А! ты теперь возишься со старухами! Разве они тебе платят?.. Скажи, разве они тебе платят?.. А! Так ты взялся за старух! В таком случае я тебе больше не нужна. Оставайся с тою...

Она вскочила, схватила корсаж, брошенный на стул, и начала быстро одеваться.

Он хотел ее удержать, бормоча:

-- Но нет же, Кло, как ты глупа, я не знаю, откуда это... Послушай... Оставайся. Ну же... Оставайся...

Она повторяла:

-- Возись со своей старухой, оставайся с ней, закажи себе кольцо из ее волос, из ее седых волос... У тебя их достаточно.

Она быстро, порывисто оделась и надела шляпу; а когда он хотел ее удержать, она залепила ему изо всей силы пощечину. Пока он стоял, ошеломленный, она открыла дверь и исчезла.

Как только он остался один, его охватила бешеная злоба к этой старой кобыле -- Вальтерше. "Ну! Теперь уж я ее пошлю к черту. Уж будет помнить".

Он обмыл водой свою раскрасневшуюся щеку. Потом тоже вышел, обдумывая, как бы ему отомстить. На этот раз он не простит. Ну нет!

Он спустился на бульвар и, прогуливаясь, остановился перед магазином ювелира посмотреть на хронометр, который ему давно хотелось купить и который стоил тысячу восемьсот франков.

Вдруг он вспомнил и подумал с радостью: "Если я выиграю семьдесят тысяч, я могу его купить". И стал мечтать обо всех вещах, которые он приобретет на эти семьдесят тысяч. Прежде всего он сделается депутатом, затем купит хронометр, потом будет играть на бирже, потом... потом еще...

Ему не хотелось идти в редакцию: он хотел поговорить с Мадленою до свидания с Вальтером и составления статьи и направился домой. Дойдя до улицы Друо, он остановился; вспомнил, что забыл узнать, как здоровье графа де Водрека, который жил на шоссе д'Антен. Вернулся, продолжая фланировать, думая о тысяче вещей, приятных, сладостных, о скором богатстве, а также об этом негодяе Лароше и старой карге Вальтерше. Впрочем, ссора с Клотильдой не беспокоила его; он знал, что она скоро забывает...

Спросил у привратника дома, в котором жил граф де Водрек:

-- Как здоровье графа де Водрека? Я слышал, что в последние дни он чувствует себя неважно...

Человек ответил:

-- Графу очень плохо, сударь. Предполагают, что он не переживет и ночи. Подагра подступила к сердцу...

Дюруа был так поражен, что не знал, что ему делать. Водрек умирает! В голове его пронесся целый рой смутных и тревожных мыслей, в которых он боялся сам себе признаться. Пробормотал:

-- Благодарю, я еще зайду... -- не отдавая себе отчета в том, что он говорит.

Потом вскочил в фиакр и приказал везти себя домой. Жена его была дома. Он вбежал, запыхавшись в ее комнату, и выпалил:

-- Ты знаешь, -- Водрек умирает?

Она сидела и читала письмо. Подняла на него глаза и три раза подряд спросила:

-- Что? Что ты говоришь... ты говоришь... ты говоришь?

-- Я тебе говорю, что Водрек умирает от припадка подагры, подступившей к сердцу. -- Потом прибавил: -- Что ты думаешь теперь делать?

Она поднялась бледная, с подергивающимися щеками, потом вдруг зарыдала, закрыв лицо руками. И стояла, потрясаемая рыданиями, подавленная горем.

Вдруг она овладела собой, отерла глаза:

-- Я поеду туда... Не беспокойся обо мне. Я не знаю, когда вернусь. Не жди меня...

Он отвечал:

-- Хорошо, иди.

Они пожали друг другу руки, и она вышла так стремительно, что позабыла захватить перчатки.

Жорж пообедал один и принялся писать статью. Написал ее согласно указаниям министра, давая понять читателям, что экспедиция в Марокко не состоится. Затем отнес статью в редакцию, поболтал несколько минут с патроном и направился домой, покуривая, с облегченным сердцем, сам не зная почему...

Жена его еще не возвращалась. Он лег и заснул.

Мадлена вернулась около полуночи. Жорж, разбуженный ее приходом, сел на постель. Спросил:

-- Ну, что?

Он никогда не видел ее такой бледной и взволнованной. Прошептала:

-- Он умер.

-- А! и... ничего тебе не сказал?

-- Ничего. Он был уже без сознания, когда я пришла.

Жорж задумался. На губах его вертелись вопросы, которые он не осмеливался предложить.

-- Ложись, -- сказал он. Она быстро разделась и улеглась рядом с ним. Он спросил:

-- Был ли кто из родных при его кончине?

-- Только один племянник.

-- А! Он часто видался с этим племянником?

-- Никогда. Они не встречались в течение десяти лет.

-- Были ли у него другие родные?

-- Нет... не думаю.

-- Значит... этот племянник является наследником?

-- Не знаю.

-- Водрек был очень богат?

-- Да, очень богат.

-- Не знаешь, приблизительно, какое у него состояние?

-- Наверное не знаю. Один или два миллиона...

Он замолчал. Она задула свечу. И они лежали рядом в тишине ночи, молча, погрузившись каждый в свои мысли.

Ему не хотелось спать. Ничтожными казались теперь ему семьдесят тысяч франков, обещанные госпожою Вальтер. Вдруг ему показалось, что Мадлена плачет. Он окликнул ее, чтобы удостовериться в этом.

-- Ты спишь?

-- Нет.

Голос ее дрожал, в нем слышались слезы. Он продолжал:

-- Да, я забыл тебе сказать, что твой министр нас ловко надул.

-- Как так?

И он рассказал ей со всеми подробностями комбинацию, подготовляемую Ларошем и Вальтером.

Когда он кончил, она спросила:

-- Как ты это узнал?

Он отвечал:

-- Я тебе не могу этого сказать. У тебя есть свои источники для справок, которых я не касаюсь. У меня есть свои, которые я тоже желаю сохранять в тайне. Во всяком случае, я ручаюсь за точность моих сведений.

Тогда она прошептала:

-- Да, это возможно... Я тоже подозреваю, что они что-то задумывают помимо нас...

Жоржу не хотелось спать; он пододвинулся к жене и нежно поцеловал ее в ухо. Она резко оттолкнула его:

-- Прошу тебя, оставь меня в покое... Я совершенно не расположена дурачиться.

Он покорно повернулся к стене, закрыл глаза и вскоре заснул.