VI

Церковь была обтянута черным сукном; на дверях красовалась корона -- в знак того, что хоронили дворянина. Церемония кончилась; присутствующие медленно расходились, проходя мимо гроба. Племянник графа де Водрека благодарил всех и любезно раскланивался.

Жорж Дюруа и жена его вышли из церкви и направились домой, молчаливые, озабоченные.

Наконец Жорж сказал, как бы самому себе:

-- Однако это странно!

-- Что, мой друг? -- спросила Мадлена.

-- Что Водрек нам ничего не оставил.

Она покраснела; казалось, легкая розовая вуаль покрыла ее бледную кожу; краска залила ей лицо:

-- Почему он должен был нам что-нибудь оставить? У него не было на это никаких оснований.

Через некоторое время она прибавила:

-- А может, и есть завещание у какого-нибудь нотариуса. Но мы еще не знаем об этом.

Он сказал:

-- Да, это возможно, он был наш лучший друг. Он обедал у нас два раза в неделю, приходил во всякое время. У нас он чувствовал себя как дома. Он любил тебя, как отец; у него не было семьи, детей, братьев, сестер; один только этот племянник, да и с ним он не был близок. Должно быть, есть завещание. Я не хотел бы много, но хоть какой-нибудь пустяк, в знак того, что он подумал о нас, любил нас, ценил нашу привязанность.

Она сказала задумчиво и равнодушно:

-- Возможно, конечно, что есть завещание.

Когда они вернулись домой, лакей подал Мадлене письмо. Она прочла его и передала мужу.

"Контора нотариуса Ламанера. 17, улица Вогезов.

Милостивая государыня! Имею честь просить вас пожаловать ко мне в контору с двух до четырех во вторник, среду или четверг по делу, касающемуся вас. Примите и пр. Ламанер ".

Жорж покраснел.

-- Это т о и есть. Однако странно, что он зовет тебя, а не меня, законного главу семейства.

Она не ответила, потом, подумав, сказала:

-- Хочешь, пойдем туда сегодня.

-- Да, пойдем.

Они позавтракали и отправились.

Когда они вошли в контору Ламанера, главный писец встал с преувеличенной поспешностью и проводил их к патрону.

Нотариус был маленький толстый человек, совершенно круглый. Голова его напоминала шар, лежащий на другом шаре, к которому были прикреплены короткие толстые ножки, тоже похожие на шары.

Он поклонился, попросил их сесть и сказал Мадлене:

-- Милостивая государыня, я вас пригласил, чтобы передать вам завещание графа Водрека, касающееся вас.

Жорж не мог удержаться и пробормотал:

-- Я догадывался об этом.

Нотариус добавил:

-- Я вам сообщу сейчас его содержание. Это недолго.

Он взял из папки, лежащей перед ним, завещание и прочел его:

-- "Я, нижеподписавшийся, Поль Эмиль Сиприен Гонтран граф де Водрек, в здравом уме и твердой памяти, сим выражаю последнюю волю свою.

На случай смерти своей составляю сие духовное завещание, которое должно храниться у нотариуса Ламанера.

Не имея прямых наследников, я оставляю все свое имущество, состоящее из ценных бумаг на шестьсот тысяч франков и недвижимости на пятьсот тысяч франков, Клер Мадлене Дю Руа, без всяких с ее сторон обязательств.

Прошу ее принять этот дар от умершего друга в знак преданности и глубокой привязанности".

Нотариус сказал:

-- Вот и все. Это завещание составлено в августе месяце и заменило собой другое, такое же, составленное два года тому назад на имя Клер Мадлены Форестье. У меня сохранено первое завещание; в случае протестов со стороны родственников оно может служить доказательством того, что воля графа была неизменна.

Мадлена сидела побледневшая, не поднимая глаз. Жорж нервно крутил усы. Нотариус после нескольких минут молчания сказал:

-- Само собою разумеется, что жена ваша не может принять этого дара без вашего согласия.

Дюруа встал и сухо ответил:

-- Я должен это обдумать.

Нотариус улыбнулся и любезно сказал ему:

-- Я понимаю вашу щепетильность и ваши колебания. Я должен сообщить вам, что племянник графа де Водрека ознакомился сегодня утром с последней волей своего дяди и готов ей подчиниться, если ему будут предоставлены сто тысяч франков. Завещание это неоспоримо, но процесс наделал бы много шуму, которого вы, может быть, захотите избежать. В обществе так легко возникают неблагожелательные толки. Во всяком случае, попрошу вас дать мне ответ по всем пунктам до субботы.

-- Хорошо, -- ответил Жорж, поклонился, пропустил жену, которая за все время не сказала ни слова, и вышел такой сердитый и суровый, что нотариус перестал улыбаться.

Когда они вернулись домой, Дюруа захлопнул дверь, бросил шляпу на постель и крикнул:

-- Ты была любовницей Водрека?

Мадлэна, снимавшая вуаль, вздрогнула и повернулась к нему:

-- Я? О!

-- Да, ты. Никто не оставляет всего своего состояния женщине, без того...

Руки ее дрожали, и она не могла найти булавок, которыми была прикреплена ее вуаль.

Понемногу она пришла в себя и взволнованным голосом сказала:

-- Но опомнись... что с тобой... ты сходишь с ума... ты... ты... Разве ты сам... только что... ты не... не надеялся... что он тебе что-нибудь оставит?

Жорж стоял около нее и следил за малейшими проявлениями ее чувств и волнения, как следователь, который старается уловить промахи подсудимого. Он сказал, делая ударение на каждом слове:

-- Да... он мог оставить что-нибудь мне... мне, твоему мужу... мне, своему другу... но не тебе... своему другу... тебе, моей жене. В этом громадная, существенная разница, с точки зрения обычая... и общественного мнения.

Мадлена тоже пристально смотрела на него. Своим пытливым, странным взором она старалась заглянуть в самую глубину его глаз. Казалось, она хотела прочесть в них что-то, хотела проникнуть в те неведомые тайники души, которые открываются на мгновение в минуты полной беспомощности и растерянности, когда человек теряет способность владеть собой. Как в полуоткрытые дверцы, смотрела она в глубину его души. Медленно и раздельно она сказала:

-- Однако мне кажется, что если... что нашли бы так же странным, если бы он завещал все свое состояние... тебе.

-- Почему же? -- спросил он резко.

-- Потому что... -- Она замялась, потом сказала: -- Потому что ты мой муж... что ты его знаешь так мало... что я его старый друг... что в своем первом завещании, составленном еще при жизни Форестье, он оставлял все мне.

Жорж нервно ходил взад и вперед. Он объявил:

-- Ты не можешь принять этого наследства.

Она ответила спокойно:

-- Хорошо; тогда не стоит ждать до субботы, можно сейчас же предупредить Ламанера.

Он подошел к ней вплотную. Они стояли молча и упорно смотрели друг другу в глаза, стараясь проникнуть в самые сокровенные тайники души, добраться до самой сути оголенной мысли. Они страстно, без слов, вопрошали друг друга, надеясь в этом безмолвном созерцании прочесть сокровенные мысли: это была скрытая борьба двух существ, которые жили вместе, но не знали друг друга, вечно подозревали, следили, подстерегали, не умея постичь скрытые помыслы друг друга.

Он нагнулся к ней и прошептал ей прямо в лицо:

-- Скажи, признайся, ты была любовницей де Водрека?

Она пожала плечами:

-- Что за глупости... Водрек был очень привязан ко мне, очень, но не более... вот и все.

Он топнул ногой:

-- Ты лжешь. Это не так.

-- А между тем это так, -- ответила она спокойно.

Он стал бегать по комнате, потом остановился и сказал:

-- Так объясни мне, почему он оставил все свое состояние тебе...

Она ответила безучастно и небрежно:

-- Это очень просто. Как ты только что говорил, у него не было друзей, кроме нас, или, вернее, меня; он ведь знал меня еще ребенком. Мать моя была компаньонкой у его родственников. Он постоянно бывал у нас; у него не было прямых наследников, он и подумал обо мне. Возможно, что он любил меня немного. Но какая женщина не была так любима? Быть может, эта тайная, скрытая любовь подсказала ему мое имя, когда он взялся за перо, чтобы выразить свою последнюю волю. Он каждый понедельник приносил мне цветы. Ты же не удивлялся этому? Тебе ведь он не приносил цветов? Не правда ли? Теперь он завещает мне свое состояние по той же причине, и еще потому, что ему некому оставить его. Наоборот, было бы странно, если бы он завещал все тебе. С какой стати? Что ты ему?

Она говорила так естественно и непринужденно, что Жорж смутился.

-- Однако, мы не можем принять этого наследства при данных условиях. Это произвело бы неприятное впечатление. Каждый стал бы подозревать; все сплетничали бы и смеялись надо мной. Мои товарищи и так завидуют мне и нападают на меня. Я должен, больше чем кто-либо, дорожить своею честью и репутацией. Я не могу допустить, чтобы жена моя приняла такой дар от человека, которого общественная молва навязала бы ей в любовники. Форестье, быть может, согласился бы на это, но я -- нет, ни за что.

Она ответила спокойно:

-- Хорошо, мой друг, откажемся, одним миллионом будет у нас меньше. Вот и все.

Он ходил по комнате и говорил, не обращаясь к жене, как бы размышляя вслух.

-- Ну, да! одним миллионом меньше... Бог с ним... И неужели он не понимал, в какое смешное и ложное положение он меня ставил... Конечно, все зависит от того, какой оттенок придать делу. Стоило только завещать половину мне, и все было бы хорошо.

Он сел, положил ногу на ногу и стал крутить усы, как он это делал в минуты волнения, досады и затруднений.

Мадлена взяла работу и стала вышивать.

-- Я буду молчать, -- спокойно сказала она. -- Предоставляю тебе решить.

Он долго не отвечал, потом сказал нерешительно:

-- Общество никогда не поймет, почему Водрек сделал тебя своей единственной наследницей и как я допустил это. Принять это наследство таким образом, значит сознаться... сознаться, с твоей стороны, в преступной связи, с моей -- в позорной снисходительности...

Понимаешь ли ты, как истолковали бы наше согласие? Надо придумать какую-нибудь уловку, найти выход из этого положения. Следовало бы распустить, например, слух, что он разделил свое состояние между нами, завещая половину мне, половину тебе.

Она спросила:

-- Я не понимаю, как можно это сделать, раз существует завещание и при составлении его были соблюдены все формальности.

Он ответил:

-- О, это очень просто! Ты можешь передать мне половину наследства по дарственной записи. У нас нет детей; это вполне возможно. Таким образом мы положили бы конец всем сплетням.

Она возразила несколько нетерпеливо:

-- Я не понимаю, как этим мы положили бы конец сплетням, раз существует документ, подписанный Во- дреком.

Он рассердился:

-- Кто же заставляет нас показывать всем завещание и вывешивать его на стенах? Ты не понимаешь? Мы скажем, что Водрек оставил нам обоим свое состояние... Вот и все... Ты не можешь ведь принять это наследство без моего разрешения. Я даю тебе его только при условии, если ты согласишься на раздел. Так, по крайней мере, я не стану посмешищем для всех.

-- Как хочешь. Я согласна.

Тогда он встал и начал ходить по комнате. Казалось, он колеблется и избегает пронизывающего взгляда жены.

Он сказал:

-- Нет... решительно нет... пожалуй, лучше совсем отказаться... это будет достойнее... честнее... почетнее... При таком повороте дела не будет места разным предположениям. Самые подозрительные люди не смогут ни к чему придраться.

Он подошел к Мадлене:

-- Ну, дорогая моя, хочешь, я пойду сейчас один к Ламанеру, посоветуюсь с ним и объясню ему, в чем дело. Я поделюсь с ним своими сомнениями и скажу, что мы решились на этот раздел из приличия, чтобы избежать всяких толков. Раз я принимаю половину этого наследства, то никто уже не будет сплетничать. Это значит объявить во всеуслышание: "Моя жена принимает это наследство, потому что принимаю я, ее муж, законный судья того, что она может делать, не компрометируя себя". Иначе это был бы скандал.

Мадлена сказала спокойно:

-- Делай, как хочешь.

Потом он стал говорить поспешно, захлебываясь:

-- Да, этот раздел делает все ясным, как день. Мы получим наследство от друга, который не хотел делать различия между нами, не хотел, казалось, сказать: "Я отдаю предпочтение одному перед другим после смерти, как я это делал при жизни". Он любил больше жену, конечно, но оставил свое состояние и тому, и другому, он хотел подчеркнуть, что это предпочтение было чисто платоническим. И будь уверена, если бы он подумал об этом, он так бы и сделал. Это не пришло ему в голову, он не предвидел последствий. Как ты только что совершенно верно говорила, он каждую неделю приносил тебе цветы, он захотел оставить свой последний дар, не давая себе отчета...

Она перебила его с некоторым раздражением:

-- Уже решено. Я понимаю. Не нужны все эти объяснения. Иди сейчас к нотариусу.

Покраснев, он пробормотал:

-- Ты права. Я иду.

Он взял шляпу, потом, выходя:

-- Я постараюсь покончить с племянником на пятидесяти тысячах франков. Не правда ли?

Она ответила высокомерно:

-- Нет. Дай ему сто тысяч франков, как он просит. Возьми их из моей доли, если хочешь.

Пристыженный, он прошептал:

-- Ах нет, мы поделим. Если мы дадим по пятидесяти тысяч, нам останется ровно миллион.

Потом прибавил:

-- До свидания, моя маленькая Мад.

Он пошел к нотариусу сообщить ему комбинацию, придуманную якобы его женой. На другой день они подписали дарственную запись на пятьсот тысяч франков, которые Мадлена Дюруа передавала своему мужу.

Погода была прекрасная. Выйдя из конторы, Жорж предложил жене пройтись пешком по бульварам. Он старался быть любезным, нежным, внимательным. Он смеялся, радовался всему, был счастлив; она шла молчаливая, задумчивая.

Был холодный осенний день. На улице было много народу, все шли быстро, казалось, спешили куда-то.

Дюруа подвел жену к магазину и показал ей хронометр, который давно уже нравился ему.

-- Я куплю тебе какую-нибудь вещицу, -- сказал он.

Она ответила безучастно:

-- Как хочешь.

Они вошли в магазин. Он спросил:

-- Что хочешь, ожерелье, браслет, серьги?

При виде золотых вещей ее напускная холодность исчезла, глаза заблестели, и она с увлечением стала рассматривать витрины.

-- Вот хорошенький браслет, -- сказала она. Видно было, что ей хочется иметь его. Это была причудливая золотая цепь, усыпанная драгоценными каменьями.

Жорж спросил:

-- Что стоит этот браслет?

Ювелир ответил:

-- Три тысячи франков.

-- Уступите за две тысячи пятьсот, я возьму сейчас же.

Тот, подумав, сказал:

-- Нет. Это невозможно.

-- Вот что, -- сказал Дюруа, -- я возьму еще этот хронометр, дайте мне его за полторы тысячи франков, всего будет четыре тысячи. Я заплачу сейчас же. Согласны? Если нет, я ухожу.

Ювелир постоял в нерешительности, но потом согласился.

-- Пусть будет по-вашему.

Журналист дал свой адрес и сказал:

-- Прикажите вырезать на хронометре мои инициалы: Ж. Р. К., а сверху баронскую корону.

Мадлена, удивленная, улыбнулась.

-- Вы можете положиться на меня, барон, -- сказал ювелир, -- в четверг все будет готово.

Когда они вышли, она нежно взяла его под руку. Она находила, что он очень остроумный и ловкий. Теперь, когда у него были деньги, ему нужен был титул.

Они проходили мимо театра "Водевиль". Там была объявлена новая пьеса.

-- Пойдем сегодня вечером в театр, -- сказал он. -- Возьмем сейчас ложу.

Они зашли в кассу и взяли ложу.

-- Пообедаем в ресторане, -- предложил он.

-- Отлично, -- сказала она.

Он был счастлив, чувствовал себя всесильным и старался еще что-нибудь придумать.

-- А если бы мы зашли за мадам де Марель и пригласили бы ее провести с нами вечер? Мне говорили, что муж ее здесь. Я буду очень рад его повидать.

Они пошли к ней. Жорж боялся первой встречи со своей любовницей и был рад, что жена с ним; так можно избежать всяких объяснений. Но Клотильда сделала вид, что ничего не помнит, и сама уговорила мужа принять их приглашение.

За обедом была весело; вечер они провели очень мило.

Жорж и Мадлена поздно вернулись домой. Газ был потушен. Журналист освещал путь, зажигая время от времени восковые спички.

На площадке первого этажа свет случайно упал на зеркало; в нем отразились их фигуры. Они были похожи на призраки, явившиеся неизвестно откуда и готовые исчезнуть во мраке ночи.

Дюруа высоко поднял спичку, осветил их лица и торжественно произнес:

-- Вот идут миллионеры.