VII

Прошло два месяца со дня покорения Марокко. Франция, захватившая Танжер, владела всем африканским побережьем Средиземного моря до Триполи и взяла на себя гарантию долгов нового завоеванного государства.

Говорили, что двое министров заработали на этом до двадцати миллионов, и почти открыто называли Лароша-Матье.

Что касается Вальтера, весь Париж знал, что он выгадал на этом деле вдвойне: взял тридцать-сорок миллионов на займе и получил от восьми до десяти миллионов с рудников и больших участков земли, купленных за бесценок до завоевания и перепроданных колонизационным компаниям сейчас же после французской оккупации.

В несколько дней он стал одним из тех властелинов мира, одним из всесильных финансистов, могущественнее царей, которые заставляют безмолвно сгибаться перед собою спины и вызывают на свет всю низость, подлость и зависть, таящиеся в глубине человеческого сердца.

Это уже не был жид Вальтер, владелец подозрительного банка, редактор сомнительной газеты, депутат, подозреваемый в низких проделках. Это был господин Вальтер, богатый еврей.

И он захотел показать это.

Он знал, что князь Карлсбургский находится в затруднительном положении; он владел одним из лучших отелей [ здесь: особняк ] предместья Сент-Оноре, с садом, выходящим на Елисейские поля. Вальтер предложил ему продать в двадцать четыре часа весь дом со всей обстановкой, не переставляя даже ни одного стула. Предложил ему три миллиона. Князь, соблазненный этой суммой, согласился.

На следующий день Вальтер устроился в своем новом жилище.

Тогда ему пришла в голову другая идея, настоящая мысль победителя, который хочет овладеть Парижем, мысль, достойная Бонапарта.

Весь город ходил смотреть большую картину венгерского художника Карла Марковича "Иисус, идущий по волнам", выставленную у эксперта Жака Ленобля. Художественные критики были в восторге и объявили эту картину лучшим произведением века.

Вальтер купил ее за пятьсот тысяч франков и перевез к себе; этим он лишил публику возможности удовлетворить свое любопытство и заставил весь Париж говорить о себе; одни ему завидовали, другие осуждали, третьи оправдывали.

Потом он объявил в газетах, что пригласит к себе как-нибудь вечером всех более или менее видных представителей парижского общества посмотреть великое произведение иностранного художника. Тогда никто не будет обвинять его в том, что он секвестровал произведение искусства.

Двери его дома будут открыты. Каждый может войти. Достаточно будет предъявить при входе пригласительное письмо.

В нем говорилось: "Господин и госпожа Вальтер просят Вас оказать им честь пожаловать к ним тридцатого декабря, между девятью и двенадцатью часами вечера, посмотреть при электрическом освещении картину Карла Марковича "Иисус, идущий по волнам"".

В постскриптуме мелким шрифтом было напечатано: "После двенадцати часов ночи танцы".

Таким образом, кто пожелает -- останется, и среди них Вальтеры выберут своих будущих знакомых. Другие посмотрят с любопытством -- наглым или безразличным -- картину, отель, хозяев и уйдут, как пришли.

Старик Вальтер знал, что к нему придут, как приходят ко всем его собратьям-евреям, разбогатевшим так же, как он.

Надо было, чтобы все титулованные особы, имена которых упоминались в газетах, посетили его дом; и он знал, что они придут посмотреть на человека, который в шесть недель нажил пятьдесят миллионов, придут поглазеть на тех, кто будет у него; придут потому, что у него хватило умения и находчивости позвать их любоваться христианской картиной у себя, сына Израиля.

Казалось, он им говорил: "Смотрите, я заплатил пятьсот тысяч франков за религиозный шедевр Марковича "Иисус, идущий по волнам", и этот шедевр останется у меня, останется навсегда в доме еврея Вальтера".

В высшем свете долго обсуждали это приглашение и решили, что оно, в сущности, ни к чему не обязывает. Каждый пойдет, как ходили смотреть акварели в галерею Пти. Вальтерам принадлежало одно из лучших произведений искусства; они открывали свои двери на один вечер всем тем, кто желал любоваться им. Чего же лучше?

В течение двух последних недель каждое утро появлялись во "Французской жизни" заметки о вечере тридцатого декабря, заметки, имевшие целью возбудить общее любопытство.

Успех патрона бесил Дюруа.

Жорж стал считать себя богатым, когда ему удалось выманить у жены пятьсот тысяч франков, а теперь, сравнивая свое жалкое состояние с тем потоком

миллионов, который заливал все вокруг него и не приносил ему никакой выгоды, он считал себя бедным, нищим. Раздражение и злоба росли в нем с каждым днем. Он был зол на весь мир, на Вальтеров, у которых перестал бывать, на жену, которая под влиянием Лароша отсоветовала ему купить марокканские акции, и, главным образом, на самого министра, который обманул, подвел его, обедая у него аккуратно два раза в неделю.

Жорж служил ему секретарем, агентом, и, когда он писал под диктовку министра, им овладевало безумное желание задушить этого торжествующего фата. Ларош как министр не имел успеха и, чтобы сохранить за собой портфель, должен был скрывать, что этот портфель туго набит золотом. Но Дюруа знал это; золото чувствовалось в более высокомерном тоне этого адвоката- выскочки, в манерах его, ставших более развязными, в более смело выраженных мнениях, в его самодовольстве.

Ларош царил теперь в доме Дюруа, занял место графа Водрека и обращался с прислугой, как второй хозяин.

Жорж едва выносил его и бесился, как собака, которая готова укусить, но не смеет. Он бывал часто груб и резок с Мадленой, которая пожимала плечами и обращалась с ним, как с невоспитанным ребенком. Она удивлялась, что он всегда в дурном настроении, и говорила:

-- Я тебя не понимаю. Ты постоянно недоволен, а между тем твое положение прекрасно.

Он поворачивал спину и ничего не отвечал.

Он объявил сперва, что ни за что не пойдет на вечер к Вальтеру и что ноги его не будет у этого презренного жида.

В течение двух месяцев мадам Вальтер ежедневно писала ему, умоляла его прийти, назначить ей где угодно свидание, чтобы она могла передать ему семьдесят тысяч франков, выигранных ею для него.

Он не отвечал на эти письма, полные отчаяния, и сжигал их. Он и не думал отказываться от своей доли в общем выигрыше, но хотел измучить ее, извести своим презрением, бросить ее к своим ногам. Она была богата. Он хотел быть гордым.

Когда в день осмотра картины Мадлена сказала ему, что он должен пойти к Вальтерам, он ответил:

-- Оставь меня в покое. Я не пойду.

После обеда он вдруг объявил:

-- Мне придется, однако, отбыть эту повинность. Одевайся!

Она ждала этого.

-- Я буду готова через четверть часа.

Одеваясь, он все время ворчал, и даже в карете продолжал злиться и брюзжать.

Подъезд Карлсбургского отеля был освещен четырьмя электрическими фонарями, которые стояли по углам и были похожи на четыре маленьких голубоватых луны. Роскошный ковер покрывал ступени лестниц, и на каждой площадке неподвижно, как статуи, стояли лакеи в ливреях.

Дюруа пробормотал:

-- Что за безобразие.

Он презрительно пожимал плечами; но зависть мучила его.

Жена сказала ему:

-- Помалкивай: постарайся сам добиться того же.

Они вошли и передали свои шубы лакеям. Тут уже было довольно много народу, все раздевались, и слышен был шепот:

-- Как красиво, как великолепно!

Огромный вестибюль был обит роскошными коврами, на которых была изображена любовь Марса и Венеры. Справа и слева возвышались крылья гигантской лестницы, которые сходились в первом этаже. Перила тонкой и изящной работы были сделаны из кованого железа, старая слегка потемневшая позолота их бросала бледные отблески на красный мрамор ступеней.

При входе в залы две маленькие девочки -- одна в розовом, другая в голубом -- раздавали дамам цветы. Все находили это очень милым.

Уже собралось довольно много народу. Б о льшая часть женщин были в темных выходных платьях, они хотели этим подчеркнуть, что пришли сюда, как на частную выставку. Те, которые думали остаться на танцы, были декольтированы.

Мадам Вальтер, окруженная друзьями, сидела во второй комнате и благосклонно отвечала на приветствия посетителей. Многие не знали ее и осматривали отель, как музей, не обращая внимания на хозяев дома.

Увидев Дюруа, она взволновалась, изменилась в лице и готова была броситься к нему. Но не сдвинулась с места и ждала его. Он ей низко и вежливо поклонился, а Мадлена осыпала ее ласками и комплиментами. Оставив жену с хозяйкой дома, Жорж постарался слиться с толпой и прислушаться ко всем неприязненным толкам, которые должны были раздаваться со всех сторон.

Пять зал следовали одна за другой; они были обиты дорогими материями, итальянскими вышивками, восточными коврами всевозможных оттенков и стилей; на стенах висели картины старинных мастеров. Особенный восторг вызывала комната в стиле Людовика XVI, маленький будуар, обитый голубым шелком с розовыми цветами. Мебель из золоченого дерева удивительно тонкой работы была обита тем же шелком.

Жорж увидел тут всех знаменитостей: герцогиню де Феррачини, графа и графиню де Равенель, генерала князя д'Андремона, прекрасную маркизу де Дюн и всех тех, кто бывает на первых представлениях.

Кто-то схватил его за руку и радостно прошептал ему на ухо:

-- Ах, вот и вы, Милый друг. Почему не приходили к нам?

Это была Сюзанна Вальтер, смотревшая на него из-под облака кудрявых белокурых волос своими эмалевыми глазами.

Он обрадовался, увидев ее, и искренно пожал ей руку. Потом извинился:

-- Я не мог, я был так занят эти два месяца, почти не выходил.

-- Это очень, очень нехорошо, -- ответила она серьезно. -- Вы нас очень огорчаете, ведь мы вас обожаем, мама и я. Я не могу жить без вас. Когда вас нет, я смертельно скучаю. Я говорю вам это откровенно, чтобы этим лишить вас права исчезать. Пойдем, я сама хочу вам показать "Иисуса, идущего по волнам". Папа поместил картину в конце за оранжереей, чтобы гости должны были пройти через все комнаты. Прямо смешно, как папа носится с этим отелем.

Они медленно пробирались сквозь толпу. Все любовались красивым молодым человеком и этой очаровательной куколкой.

Один из известных художников сказал:

-- Вот чудная пара. Просто прелесть.

Жорж думал: "Вот на ком я должен был жениться. А ведь это было возможно. Как я не подумал об этом? Как я увлекся той? Что за глупость! Всегда поступаешь слишком быстро, необдуманно".

И зависть, горькая зависть проникала ему в душу, отравляла радость и окрашивала все в тусклый цвет.

-- О, приходите почаще, Милый друг, -- сказала Сюзанна. -- Теперь, когда пап а так разбогател, мы будем веселиться, будем безумствовать.

-- Теперь вы выйдете замуж за какого-нибудь князя, красивого и разорившегося, и мы не будем больше видеться.

-- О нет, нет еще, я буду ждать, чтобы мне кто-нибудь понравился, очень понравился, совсем понравился. Я достаточно богата -- за двоих.

Он улыбнулся слегка насмешливо и высокомерно и стал указывать ей в толпе тех, которые продали свои ветхие, ржавые титулы дочерям богатых финансистов, а теперь живут с женами или отдельно, свободно и беспутно, всеми чтимые и уважаемые.

-- Через шесть месяцев и вы попадетесь на эту удочку, -- сказал он. -- Вы станете маркизой, графиней, княгиней и будете смотреть на меня свысока.

Она возмутилась, ударила его слегка веером по руке и клялась ему, что выйдет замуж только по любви.

Он расхохотался:

-- Увидим. Вы слишком богаты для этого.

-- Но ведь и вы получили наследство.

-- Помилуйте, стоит ли об этом говорить. Двадцать тысяч годового дохода. Это такие пустяки.

-- Но ваша жена получила столько же.

-- Да. Миллион на двоих. Сорок тысяч годового дохода. Мы не имеем даже возможности держать лошадей.

Так они дошли до последнего зала и увидали великолепный зимний сад. Высокие тропические растения дали у своего подножья приют роскошным клумбам самых редких и изысканных цветов. Мягкими серебристыми волнами проникал свет сквозь густую листву, чувствовалась свежая прохлада влажной земли и опьяняющее благоухание. Во всем этом было что-то неестественное, чарующее и отравляющее, полное неги и страсти. Они шли между рядами густых кустарников, по коврам, подобным мху. Вдруг Дюруа увидел под широким сводом гигантских пальм огромный бассейн из белого мрамора. По краям его стояли четыре белых лебедя из дельфийского фаянса; из полуоткрытых клювов их струилась вода. Дно бассейна было усыпано золотым песком.

Огромные красные рыбы с большими глазами, с чешуей с темно-синим отливом по краям, какие-то китайские чудовища плавали в нем; эти властелины вод, извивающиеся на золотом фоне дна, напоминали причудливые вышивки китайских тканей.

Дюруа стоял пораженный, сердце его замерло. "Вот, вот настоящая роскошь, -- думал он. -- Вот как надо жить. Другие достигли этого. Отчего же я не могу?" Он придумывал различные способы добиться того же, не находил и злился на свое бессилие.

Сюзанна стояла молчаливая, задумчивая.

Он посмотрел на нее и подумал еще раз: "А ведь стоило только жениться на этой марионетке".

-- Пойдемте, -- сказала она, как бы очнувшись от сна. Они пробрались сквозь толпу и быстро повернули направо.

Среди причудливых растений, протягивающих свои трепетавшие листья, как руки с тонкими пальцами, неподвижно среди моря стоял человек.

Впечатление было поражающее. Картина, края которой терялись в живой зелени, казалась большим окном, открывавшимся в фантастическую, заманчивую даль. Надо было внимательно приглядеться, чтобы понять, в чем дело.

Рама пересекала лодку, в которой сидели апостолы, слабо освещенные косыми лучами фонаря; один из них был на борту лодки и направлял свет на удалявшегося Христа. Христос ступил на волну, она утихла и, покорная, нежная, ласковая, приникла к божественным стопам. Царила полная тьма вокруг Богочеловека. Одни только звезды сияли в небе. Лица апостолов, освещенные бледными отблесками фонаря, казалось, застыли от удивления.

Это было великое и неожиданное произведение большого мастера, одно из тех произведений, которые волнуют мысль и на долгие годы остаются для нас мечтой.

Все молча осматривали картину, уходили задумчивые и погруженные в себя, и только спустя некоторое время могли говорить о ее достоинствах.

Дюруа, осмотрев ее, сказал:

-- Это недурно -- иметь возможность приобрести такую безделушку.

Его толкали, и он ушел, держа под руку Сюзанну и слегка пожимая ее маленькую ручку.

Она спросила:

-- Не хотите ли стакан шампанского? Пойдем в буфет. Пап а там.

Они медленно прошли по залам обратно. Народу становилось все больше, все шумели и чувствовали себя как дома. Это было самое изысканное общество, которое можно встретить на публичных праздниках.

Вдруг Жорж услыхал:

-- Вон Ларош и мадам Дюруа.

Эти слова донеслись до его уха, как отдаленный шум ветра. Кто произнес их? Он оглянулся и увидел жену свою под руку с министром. Они смеялись, интимно болтали и смотрели друг другу в глаза.

Ему казалось, что все перешептываются, указывая на них, и у него явилось бессмысленное и грубое желание броситься и убить их обоих.

Она делала его смешным. Он вспомнил Форестье. И про него, быть может, говорят: "Этот рогоносец Дюруа". И что она представляла собой! Какая-то выскочка, довольно ловкая, правда, но, в сущности, ничего особенного. Ее посещали, потому что опасались его, чувствовали его силу, но не особенно, должно быть, стеснялись, когда говорили об этой семье журналистов. Он никогда ничего не достигнет с этой женщиной, которая всегда компрометирует себя, с этой женщиной, в которой все выдает интриганку. Она всегда будет служить ему помехой во всем. Ах, если бы он сообразил, если бы он знал! Он бы мог повести более крупную, более верную игру. Какой бы это был выигрыш, если бы ему досталась Сюзанна! Чем он был ослеплен, как он не понял этого?

Они вошли в столовую; это была громадная комната с мраморными колоннами, стены ее были обиты старинными гобеленами.

Увидев своего сотрудника, Вальтер бросился к нему и стал пожимать ему руки. Он был опьянен радостью.

-- Все ли вы видели? Сюзанна, все ли ты ему показала? Сколько народу, Милый друг, не правда ли? Видели ли вы князя де Герша? Он только что был здесь, выпил стакан пуншу.

Потом он бросился навстречу сенатору Рисолену, который вел свою жену, наряженную крикливо и безвкусно.

Сюзанне поклонился какой-то высокий и стройный молодой человек, немного лысый, с белокурыми баками и светскими изысканными манерами. Жорж слышал, как его называли "маркиз де Казоль", и его неожиданно охватил порыв ревности. Когда она познакомилась с ним? Должно быть с тех пор, как она разбогатела? Конечно, это был претендент.

Кто-то взял его за руку. Это был старый поэт Норбер де Варен; у него был безразличный и скучающий вид.

-- Вот что они называют весельем, -- сказал он. -- Сейчас будут танцы; потом лягут спать; барышни будут в восторге. Выпейте шампанского, прекрасное шампанское. -- Он наполнил свой стакан, чокнулся с Дюруа и сказал: -- Я пью за победу мысли над миллионами. -- Потом тихо прибавил: -- Они мне не мешают в чужих карманах, и я не завидую миллионерам. Но я протестую во имя принципа.

Жорж не слушал его. Он искал глазами Сюзанну, которая исчезла с маркизом де Казолем. Он покинул поэта и пустился в погоню за молодой девушкой.

Густая толпа, которая стремилась к буфету, остановила его. Когда он протиснулся сквозь нее, то очутился лицом к лицу с супругами де Марель.

С женой он виделся постоянно, а мужа не встречал уже давно. Де Марель бросился к нему и стал жать ему руки:

-- Как я вам благодарен, дорогой мой, -- сказал он, -- за совет, который вы мне дали через Клотильду. На марокканском займе я выиграл сто тысяч. Я этим всецело обязан вам. Вы просто бесценный друг.

Мужчины оглядывались на красивую и изящную брюнетку. Дюруа ответил:

-- В награду за мою услугу, дорогой мой, я беру вашу жену, или, вернее, предлагаю ей руку. Надо всегда разъединять супругов.

Де Марель поклонился:

-- Это верно. Если я потеряю вас из виду, мы встретимся здесь через час.

-- Прекрасно.

Молодые люди стали пробираться сквозь толпу. За ними шел муж.

Клотильда говорила:

-- Какие ловкие эти Вальтеры. Вот что значит понимать в делах.

Жорж ответил:

-- Да! Сильные люди всегда добиваются своего, так или иначе.

-- Вот две девушки, у которых от двадцати до тридцати миллионов приданого у каждой. Да при этом Сюзанна еще и хорошенькая.

Он ничего не ответил. Собственная мысль, высказанная другим, возмутила его.

Она еще не видела "Иисуса, идущего по волнам". Он предложил проводить ее. Они сплетничали, злословили и высмеивали проходящих. Сен-Потен прошел мимо них, весь увешанный орденами; это их очень позабавило. За ним следовал какой-то бывший посланник, но у него было меньше орденов.

Дюруа сказал:

-- Какая смесь одежд и лиц!

Буаренар пожал ему руку; у него в петлице была желтая и зеленая лента -- его секундантский значок.

Виконтесса де Персмюр, громадная и наряженная, беседовала с каким-то герцогом в маленьком будуаре в стиле Людовика XVI.

Жорж прошептал:

-- Милый tête-à-tête.

Но проходя через оранжерею, он увидел свою жену и Лароша-Матье. Они укрылись за зеленью тропических растений и, казалось, говорили: "Мы назначили друг другу свидание, здесь, на виду у всех. Нам плевать на общественное мнение".

Мадам де Марель нашла, что "Иисус" Карла Марковича удивительно хорош. Они вернулись. Ее мужа уже не было.

Он спросил:

-- А Лорина все еще на меня сердится?

-- Да, по-прежнему. Она не хочет тебя видеть и уходит, когда говорят о тебе.

Он ничего не ответил. Внезапная неприязнь этой девочки огорчала и угнетала его.

У дверей их остановила Сюзанна.

-- А, вот вы, наконец! Ну, Милый друг, вы останетесь одни. Я похищаю прекрасную Клотильду, хочу показать ей свою комнату.

И обе женщины поспешно удалились. Они пробирались сквозь толпу теми волнообразными движениями ящерицы, которыми женщины умеют так ловко пользоваться в толпе.

Вслед за этим кто-то тихо сказал:

-- Жорж!

Это была мадам Вальтер. Прибавила шепотом:

-- О, как вы жестоки! Как вы меня заставляете страдать. Я поручила Сюзетте увести ту, которая была с вами, чтоб сказать вам несколько слов. Слушайте, я должна... я должна... поговорить с вами сегодня вечером... или... или... вы не можете себе представить, что я сделаю. Пойдите в оранжерею. Там налево есть дверь, выходите через нее в сад. Идите прямо по аллее. В конце вы увидите тоннель. Ждите меня там через десять минут. Если вы на это не согласитесь, то, клянусь вам, я устрою вам скандал здесь, сейчас же.

Он ответил высокомерно:

-- Хорошо. Через десять минут я буду в указанном вами месте.

И они расстались. Но Жак Риваль чуть не заставил его опоздать. Он взял его под руку и стал рассказывать ему новости. Он был очень возбужден. Должно быть, только что вышел из буфета. Наконец Дюруа удалось оставить его с де Марелем, которого они встретили в дверях.

Он поспешил уйти. Надо было устроиться так, чтобы жена и Ларош не видели его. Ему это легко удалось, так как они были очень увлечены друг другом. Он вышел в сад.

Холодный воздух сразу охватил его. "Черт возьми, я схвачу насморк", -- подумал он и завязал себе шею носовым платком. Медленно шел по аллее. После блестящего освещения зал здесь казалось темно.

Направо и налево виднелись ряды кустарников; листья опали, казалось, голые ветви вздрагивали. Бледные отблески скользили по деревьям, отблески от ярко освещенных окон отеля. Перед ним мелькнуло что-то белое; это была мадам Вальтер; шея и руки ее были обнажены.

-- Ах, это ты, -- прошептала она дрожащим голосом. -- Ты хочешь меня убить?

Он ответил спокойно.

-- Прошу тебя без сцен, а то я сейчас уйду.

Она обвила его шею руками, так что его губы почти касались ее губ, и сказала:

-- Но что я тебе сделала? За что ты так обращаешься со мной? Что я тебе сделала?

Он пытался оттолкнуть ее:

-- В последний раз, когда мы виделись, ты намотала свои волосы на мои пуговицы, и это чуть не привело меня к разрыву с женой.

Она была поражена, потом отрицательно покачала головой.

-- О, твоей жене это безразлично. Должно быть, одна из твоих любовниц сделала тебе сцену.

-- У меня нет любовниц.

-- Не говори мне этого! Но почему ты не хочешь больше меня видеть? Почему отказываешься у нас обедать хоть раз в неделю? Если бы ты знал, как я страдаю, как я люблю тебя. У меня нет ни одной мысли, которая не принадлежала бы тебе; на что бы я ни смотрела, ты все время у меня перед глазами, я вижу только тебя, я боюсь сказать слово, чтобы не произнести твоего имени! Ты этого не понимаешь! Мне кажется, что меня кто-то держит в тисках, что меня завязали в мешок, я сама не знаю, что со мной! Воспоминания о тебе преследуют меня, сдавливают мне горло, разрывают мне что-то тут, в груди, под сердцем; у меня подкашиваются ноги, и я не в состоянии двигаться. Я целыми днями сижу на стуле, как безумная, и думаю о тебе.

Он смотрел на нее, удивленный. Перед ним была не та шаловливая, взрослая девчонка, к которой он привык, а женщина растерявшаяся, отчаявшаяся, способная на все.

У него зародился какой-то новый план. Он ответил:

-- Милая моя, любовь не вечна. Люди отдаются друг другу, потом расходятся. Но когда это так продолжительно, как у нас, то становится в тягость. Я не хочу больше этого. Вот истина. Но если ты можешь быть благоразумной, принимать меня и обращаться со мной, как с другом, то я буду бывать у тебя как раньше. Способна ли ты на это?

Она положила ему руки на плечи и прошептала:

-- Я готова на все, чтобы только видеть тебя.

-- Итак, решено, -- мы друзья и больше ничего.

Она прошептала:

-- Да, решено.

Потом протянула губы.

-- Еще один поцелуй... последний.

Он мягко отказал ей:

-- Нет. Надо держаться принятого решения.

Она отвернулась, вытерла слезы, достала маленький пакет, перевязанный шелковой розовой ленточкой, и протянула его Дюруа:

-- Возьми, это твоя доля выигрыша на марокканском деле. Я была так рада получить эти деньги для тебя. Ну, бери же...

Он хотел отказаться:

-- Нет, я не возьму этих денег!

Тогда она рассердилась:

-- Нет, ты не сделаешь этого! Эти деньги твои, только твои. Если ты их не возьмешь, я их выброшу. Ты не сделаешь этого, Жорж?

Он взял маленький пакетик и опустил его в карман.

-- Надо вернуться, -- оказал он. -- Ты схватишь воспаление легких.

Она прошептала:

-- Тем лучше! Если бы я могла умереть!

Она схватила его руку и целовала ее страстно, безумно, с отчаянием. Потом убежала домой.

Он шел медленно, задумчивый. Вошел в оранжерею с высоко поднятой головой и с улыбкой на губах. Жены его и Лароша здесь уже не было. Народу стало меньше. Стало ясно, что многие не останутся на бал. К нему подошла Сюзанна под руку с сестрой. Они просили его танцевать первую кадриль с ними и с графом де Латур-Ивеленом.

Он ответил:

-- А это еще кто?

Сюзанна сказала лукаво:

-- Это новый друг моей сестры.

Роза покраснела и прошептала:

-- Ты злая, Сюзетта: он такой же мой друг, как и твой.

Она улыбнулась:

-- Я знаю, что говорю.

Роза рассердилась и ушла.

Дюруа взял молодую девушку под руку и своим вкрадчивым голосом сказал:

-- Слушайте, дорогая, считаете ли вы меня своим другом?

-- О, да, Милый друг.

-- Вы доверяете мне?

-- Вполне.

-- Помните ли вы, о чем мы недавно говорили?

-- По поводу чего?

-- По поводу вашего брака, или, вернее, человека, за которого вы выйдете замуж.

-- Да.

-- Так обещаете ли вы мне одну вещь?

-- Да, но что?

-- Советоваться со мной каждый раз, как будут просить вашей руки, и не давать никому согласия, не спросивши об этом меня.

-- Да, я согласна.

-- Это должно остаться между нами. Ни слова ни отцу, ни матери.

-- Ни слова.

-- Вы клянетесь?

-- Клянусь.

Вбежал Риваль с деловым видом:

-- Вас пап а зовет танцевать.

Она сказала:

-- Идем, Милый друг.

Но он отказался, так как решил сейчас же уехать. Ему хотелось быть одному. Слишком много нового ворвалось в его душу. Он стал искать свою жену. Вскоре он увидел ее, она пила шоколад в буфете с двумя незнакомыми мужчинами. Она им представила мужа, но не назвала их.

Он спросил:

-- Поедем?

-- Как хочешь.

Он взял ее под руку, и они пошли по залам; народу стало совсем мало.

Она спросила:

-- А где хозяйка? Я хотела бы с ней проститься.

-- Не стоит. Она будет нас задерживать, а мне это и так надоело.

-- Ты прав.

Всю дорогу они молчали. Как только они вошли в комнату, Мадлена, улыбающаяся, не снимая вуали, сказала ему:

-- Знаешь, у меня есть для тебя сюрприз.

Он сердито спросил:

-- Что такое?

-- Догадайся.

-- Стану я стараться.

-- Ну так вот! послезавтра первое января.

-- Да.

-- Теперь время подарков.

-- Да.

-- Вот твой подарок, Ларош мне только что его передал.

Она протянула ему маленькую черную коробочку, напоминавшую собой футляр для драгоценностей. Он открыл ее безразлично и увидел орден Почетного легиона.

Он слегка побледнел, улыбнулся и объявил:

-- Я предпочел бы десять миллионов. Это не дорого стоит ему.

Она ждала, что он обрадуется, его холодность разозлила ее:

-- Прямо удивительно, ты ничем не доволен.

Он ответил спокойно:

-- Этот человек мне платит только свой долг. Он мне еще много должен.

Удивленная его тоном, она спросила:

-- А ведь это недурно в твоем возрасте?

Он ответил:

-- Все относительно. Могло быть лучше.

Взял футляр, открыл его, положил на камин и любовался блестящей звездой. Потом закрыл его и лег в постель, пожимая плечами.

Действительно, в официозе первого января было объявлено, что публицист Проспер Жорж Дю Руа получает за свои выдающиеся заслуги звание кавалера Почетного легиона. Его фамилия была написана двумя словами, и это доставило ему даже больше удовольствия, чем само получение ордена.

Через час после того, как он прочел эту новость, теперь уже всем известную, он получил письмо от мадам Вальтер. Она умоляла его прийти к ней с женой обедать, чтобы отпраздновать вместе это событие. Он колебался несколько минут; потом бросил в огонь ее письмо, написанное довольно двусмысленно, и сказал Мадлене:

-- Мы пойдем сегодня обедать к Вальтерам.

Она очень удивилась.

-- Как! Ты ведь говорил, что твоей ноги не будет у них.

Он пробормотал:

-- Я изменил свое решение.

Когда они приехали, мадам Вальтер была одна в своем маленьком будуаре в стиле Людовика XVI; она избрала его для своих интимных приемов. Она

была вся в черном, волосы были напудрены, и она была очаровательна. Издали она казалась старой, вблизи -- совсем молодой; это был пленительный обман зрения.

-- Вы в трауре? -- спросила Мадлена.

Она ответила печально:

-- Да и нет. Я никого не потеряла из своих близких. Но я достигла того возраста, когда носят траур по своей жизни. Сегодня я надела траур, чтобы освятить его. Отные я буду носить его в своем сердце.

Дюруа подумал: "Долго ли продолжится это решение?"

Обед был мрачный. Только Сюзанна болтала без умолку. Роза казалась озабоченной. Все поздравляли журналиста.

Вечером пошли бродить по залам и оранжерее. Дюруа шел сзади; хозяйка дома задержала его.

-- Слушайте, -- оказала она тихо... -- Я ничего не буду вам больше говорить, никогда... Но приходите ко мне, Жорж. Вы видите, я с вами больше не на "ты". Но я не могу жить без вас, не могу. Это невероятная пытка. Я вас чувствую, вы все время у меня на глазах, в сердце, в теле, день и ночь. Вы как будто напоили меня какой-то отравой, которая подтачивает меня. Я не могу больше. Нет. Не могу. Я хочу быть для вас только старой женщиной. Сегодня у меня седые волосы; видите... Но приходите к нам, приходите хоть иногда, как друг.

Она взяла его руку, крепко сжала ее, вонзая свои ногти в его тело.

Он ответил спокойно:

-- Это решено. Лишнее говорить об этом. Вы же видите, я пришел сегодня, как только получил ваше письмо.

Вальтер шел впереди со своими двумя дочерьми и Мадленой; он остановился у "Иисуса, идущего по волнам", и ждал Дюруа.

-- Представьте себе, -- сказал он, смеясь, -- вчера я застал жену перед этой картиной на коленях, как в церкви. Она молилась. Вот я смеялся!

Мадам Вальтер ответила твердым голосом, голосом, в котором чувствовалось скрытое волнение:

-- Этот Христос спасет меня. Он дает мне силу и бодрость каждый раз, как я смотрю на него.

И, указывая на Бога, стоящего на волнах, она прошептала:

-- Как он прекрасен! Как они боятся его и любят, эти люди! Смотрите на его голову, вглядитесь в его глаза, как он прост и сверхъестественен в одно и то же время!

-- Но как он похож на вас, Милый друг, -- воскликнула Сюзанна. -- Поразительно похож. Если бы у вас были баки, или он был бритым, это были бы совершенно одинаковые лица. О, это удивительно.

Она попросила его стать рядом с картиной; все признали, что, действительно, они похожи друг на друга!

Все удивились. Вальтер нашел, что это прямо невероятно. Мадлена, улыбаясь, объявила, что у Христа более мужественный вид.

Мадам Вальтер стояла неподвижно и напряженным взором смотрела на лицо Христа. Она была так же бела, как были белы ее волосы.