VIII

В течение остальной части зимы Дюруа часто бывал у Вальтеров. Жорж там обедал постоянно один, так как Мадлена жаловалась на утомление и предпочитала оставаться дома.

Он избрал пятницу как определенный день, и мадам Вальтер уже тогда никого не принимала. Это был день Милого друга. После обеда играли в карты, кормили китайских рыбок и проводили время по-семейному.

Иногда за дверью, где-нибудь в оранжерее, в темном углу мадам Вальтер бросалась в объятия молодого человека и, прижимая его к груди, шептала:

-- Я люблю тебя!.. люблю тебя!.. люблю до смерти.

Но он холодно отталкивал ее и говорил сухим тоном:

-- Если вы начнете снова, я никогда больше не приду сюда.

В конце марта заговорили о свадьбе двух сестер. Роза выходила будто бы за графа де Латур-Ивелена, Сюзанна -- за маркиза де Казоля. Оба они стали своими близкими людьми и пользовались особым расположением.

Между Жоржем и Сюзанной установилась нежная, братская дружба; они болтали целыми часами, смеялись над всеми и, казалось, очень нравились друг другу.

Как-то патрон пригласил к себе Дюруа завтракать; мадам Вальтер была занята каким-то поставщиком. Жорж сказал Сюзанне:

-- Пойдем кормить красных рыбок.

Они взяли по большому куску хлеба и пошли в оранжерею. По краям бассейна были положены подушки, чтобы можно было стать на колени и быть ближе к рыбкам. Молодые люди взяли по подушке и, нагнувшись к воде, стали бросать хлебные шарики. Заметив их, рыбы стали подплывать, двигая хвостами, взмахивая плавниками, ворочая своими большими круглыми глазами; они ныряли, стремясь поймать круглые шарики, которые опускались на дно, и потом выплывали, как бы прося новой подачки.

Внезапно они стремительно бросались вперед, забавно открывали рты и своими движениями и видом напоминали маленьких чудовищ; красным пламенем выделялись они на золотом песке дна, прорезая огненными языками прозрачность вод, заставляя любоваться в моменты остановок синевой, окаймляющей их чешую.

Жорж и Сюзанна смотрели в воду и улыбались своему отражению.

Вдруг он спросил тихо:

-- Нехорошо, Сюзанна, что вы все скрываете от меня?

Она сказала:

-- Да что я скрываю, Милый друг?

-- Вы разве не помните, что вы обещали мне здесь в день вечера?

-- Нет.

-- Советоваться со мной каждый раз, как будут просить вашей руки.

-- Ну?

-- Ну, ее просили.

-- Кто же?

-- Вы это сами знаете.

-- Нет, клянусь.

-- Вы прекрасно знаете. Этот фат маркиз де Казоль.

-- Прежде всего, он не фат.

-- Возможно! Но он глуп, разорен игрой, истощен кутежами. Вот чудная партия для вас, такой молодой, свежей и умной.

Она ответила, улыбаясь:

-- Но что вы имеете против него?

-- Я? Ничего.

-- Как ничего? Он вовсе не то, что вы думаете.

-- Положим. Но он глуп и интриган.

Она перестала смотреть на воду и повернулась к нему.

-- Однако, что с вами?

Он произнес, как будто у него вырвали из сердца тайну:

-- Со мной... Со мной... Я ревную вас.

Она спросила несколько удивленно:

-- Вы?

-- Да, я.

-- Вот тебе раз. С чего это?

-- Я люблю вас, и вы прекрасно это знаете. Злая.

Она сказала сурово:

-- Вы сошли с ума, Милый друг!

Он продолжал:

-- Да, я сумасшедший. Разве я должен говорить вам это, я, женатый человек, вам, молодой девушке. Я больше, чем сумасшедший, я преступник, я несчастный. У меня нет никакой надежды, я теряю рассудок. И когда при мне говорят, что вы должны выйти замуж, на меня нападает такая безумная ярость, что я готов убить всех. Вы должны простить меня, Сюзанна.

Он замолчал. Рыбы, которым они больше не бросали хлеба, застыли в воде, выравнялись, как английские солдаты, и разглядывали лица молодых людей, переставших заниматься ими.

Сюзанна ответила не то печально, не то обрадовавшись:

-- Как жаль, что вы женаты. Но теперь помочь этому нельзя. Все кончено!

Он стремительно повернулся к ней и нервно сказал:

-- А если бы я был свободен, вы вышли бы за меня замуж?

Она ответила искренно:

-- Да, Милый друг, я вышла бы за вас замуж; вы мне нравитесь больше всех.

-- Благодарю... благодарю вас... Я умоляю вас, не давайте никому слова. Подождите еще немного. Я умоляю вас! Обещаете ли вы мне это?

Она прошептала смущенная, не понимая его:

-- Да, обещаю.

Дюруа бросил в воду весь ком хлеба, который был у него в руке; и убежал, не простившись, как бы окончательно потеряв голову.

Все рыбки жадно набросились на ком мякиша, который разбух и всплыл на поверхность, и стали рвать его на части. Они утащили его на другой конец бассейна, волновались и кружились под ним, образуя как бы подвижную кисть, живой, вертящийся цветок, брошенный венчиком в воду.

Сюзанна, взволнованная, удивленная, поднялась и медленно пошла назад. Журналист исчез.

Он вернулся домой спокойный и спросил Мадлену, которая писала письма:

-- Ты пойдешь в пятницу обедать я Вальтерам? Я иду.

Она неуверенно ответила:

-- Нет. Мне немного нездоровится. Я лучше останусь дома.

-- Как хочешь. Никто тебя не заставляет.

Потом взял шляпу и ушел.

Он давно наблюдал за нею, выслеживал и знал все ее похождения. Час, которого он ждал, наконец настал. Он прекрасно знал, что означали ее слова: "Я лучше останусь дома".

Все следующие дни он был любезен с ней. Вопреки своему обыкновению, казался даже веселым.

Она заметила:

-- Ты становишься опять милым.

В пятницу он рано оделся и сказал, что ему надо кое-куда еще зайти до Вальтеров. Около шести часов он ушел, поцеловав жену, взял фиакр на площади Нотр-Дам-де-Лорет и сказал кучеру:

-- Вы остановитесь против No 17 на улице Фонтен и будете стоять там, пока я не прикажу вам ехать дальше. Потом отвезете меня в ресторан на улицу Лафайета.

против своего подъезда и не спускал глаз с дверей. Через десять минут вышла Мадлена и пошла вверх по бульварам. Как только она немного удалилась, он крикнул кучеру:

-- Поезжайте.

Экипаж двинулся и доставил его в ресторан, известный в квартале. Жорж вошел в общий зал и сел обедать; он ел не спеша и от времени до времени смотрел на часы. Выпив кофе, две рюмки коньяку, медленно выкурил сигару, вышел, взял карету и поехал на улицу Ларошфуко.

Не беспокоя швейцара, он поднялся в третий этаж и позвонил. Ему открыла прислуга:

-- Господин Гибер де Лорм дома?

-- Да.

Его ввели в гостиную, попросили подождать. Вышел господин высокого роста, в орденах, с военной выправкой, у него были седые волосы, хотя он был еще молод.

Дюруа поклонился и сказал:

-- Как я и предвидел, господин комиссар, жена моя обедает со своим любовником в меблированной квартире, которую он нашел на улице Мартир.

-- Я к вашим услугам.

Жорж сказал:

-- До девяти часов, не правда ли? Позже вы не имеете нрава входить в частную квартиру, чтобы установить там факт прелюбодеяния.

-- До семи часов зимою, до девяти -- с 31-го марта. Сегодня пятое апреля, у нас есть время до девяти часов.

-- Прекрасно. У меня есть экипаж, мы возьмем агентов и поедем; подождем немного у подъезда. Чем позже мы войдем, тем вернее можем их застигнуть на месте преступления.

-- Как вам угодно.

Комиссар вышел и вернулся, надев пальто, которое скрыло его трехцветный пояс. Он посторонился, чтобы пропустить Дюруа. Но журналист, погруженный в свои мысли, отказывался выйти первым и повторял:

-- После вас... после вас...

Комиссар сказал:

-- Проходите же, я у себя дома.

Жорж поклонился и вышел.

Они отправились в комиссариат; там их ждали трое переодетых агентов; они были предупреждены, что нужны будут в этот вечер. Один из них сел на козлы рядом с кучером, двое других поместились в карете. Они поехали на улицу Мартир.

Дюруа сказал:

-- У меня есть план квартиры. Она во втором этаже. Сначала будет маленькая передняя, потом спальня. Все три комнаты сообщаются. Там всего один выход, бежать невозможно. Поблизости живет слесарь; он будет в вашем распоряжении.

Когда они подъехали к дому, было четверть девятого; они прождали молча двадцать минут у подъезда. Без четверти девять Жорж сказал:

-- Идем теперь.

Они поднялись, незамеченные швейцаром. Один из агентов остался у подъезда караулить выход. Во втором этаже они остановились; Дюруа приложил ухо к двери, потом взглянул в замочную скважину. Ничего не было слышно, ничего не было видно. Он позвонил.

Комиссар сказал агентам:

-- Вы останетесь здесь, будете ждать моих приказаний.

Не открывали. Через несколько минут Жорж позвонил снова. В глубине квартиры раздался шум, потом послышались легкие шаги. Кто-то шел на разведку. Журналист постучался. Какая-то женщина спросила:

-- Кто там?

Ясно было, что она старается изменить голос.

Комиссар ответил:

-- Именем закона, откройте.

-- Кто там?

-- Полицейский комиссар. Откройте, или я прикажу взломать двери.

-- Что вам надо?

Дюруа сказал:

-- Это я. Теперь уже вы не ускользнете от нас.

Легкие шаги удалились, утихли и через несколько секунд послышались снова.

Жорж сказал:

-- Если вы не откроете, мы взломаем двери. -- Он нажал ручку; ничего не было слышно. Тогда он налег плечом на дверь и толкнул ее; старый замок поддался, и дверь открылась.

Молодой человек чуть не упал на Мадлену, которая стояла в передней со свечой в руке. Она была босая, в рубашке и нижней юбке, волосы ее были распущены.

Он крикнул:

-- Это она; теперь они в наших руках.

Он бросился в квартиру; комиссар снял шляпу и последовал за ним. Молодая женщина, растерянная, шла сзади и освещала им путь.

Они прошли через столовую; на столе валялись пустые бутылки от шампанского, остатки паштета, куры, недоеденные куски хлеба. На буфете стояли тарелки с грудой раковин от съеденных устриц. В комнате был страшный беспорядок. На стуле было брошено женское платье, брюки свесились с кресла. Четыре башмака, два больших и два маленьких, валялись у кровати.

Это была типичная меблированная квартира с вульгарной мебелью, с отвратительным спертым воздухом. Специфический запах, присущий всем учреждениям подобного рода, исходил от занавесок, тюфяков, стен, стульев. Казалось, каждый, кто провел здесь день или полдня, оставлял здесь свой запах, и он, смешавшись с запахами живших здесь раньше, образовал невы-носимую приторную атмосферу, царящую в подобных местах.

Тарелка с пирожными, бутылка шартреза, две недопитые рюмки стояли на камине. На бронзовых часах лежала большая мужская шляпа.

Комиссар обратился к Мадлене и сказал, смотря ей прямо в глаза:

-- Вы госпожа Клер Мадлена Дю Руа, законная жена публициста Проспера Жоржа Дю Руа, здесь присутствующего?

Она сказала сдавленным голосом:

-- Да.

-- Что вы делаете здесь?

Она не ответила.

Комиссар повторил:

-- Что вы делаете здесь? Я застал вас вне дома, почти раздетую, в меблированной квартире. Зачем вы пришли сюда, спрашиваю я вас?

Он подождал немного. Она все молчала.

-- Вы не хотите мне давать объяснений, тогда мне самому придется приступить к расследованию.

В постели кто-то лежал, плотно закутанный в простыни. Комиссар подошел и сказал:

-- Милостивый государь!

Лежащий не двигался. Он повернул спину и спрятал голову под подушку.

Комиссар взял его за плечо и сказал:

-- Милостивый государь, прошу вас, не заставляйте меня прибегать к насилию.

Но он лежал неподвижно, как мертвый.

Дюруа стремительно подошел к нему, стянул одеяло, вырвал подушку и увидел мертвенно бледное лицо Лароша-Матье. Он нагнулся к нему и, весь трясясь от желания задушить его, крикнул, стиснув зубы:

-- Имейте, по крайней мере, мужество ответить за

свою низость.

Комиссар спросил:

-- Кто вы?

Растерянный любовник молчал.

-- Я полицейский комиссар и требую, чтобы вы назвали себя.

Жорж, дрожа от бешенства, крикнул:

-- Да отвечайте же, трус, или я назову ваше имя.

Лежащий в постели пробормотал:

-- Господин комиссар, как вы позволяете этому господину оскорблять меня? С кем я должен иметь дело, кому я должен отвечать, вам или ему?

Казалось, что у него совершенно пересохло во рту.

Комиссар сказал:

-- Вы должны иметь дело со мною. Но я вас спрашиваю, кто вы?

Тот молчал. Он еще плотнее завернулся в простыню и бросал на всех растерянные взгляды. Его маленькие закрученные усы казались совершенно черными на бледном лице.

-- Так вы не хотите отвечать. Тогда я принужден буду арестовать вас. Во всяком случае, вставайте. Я начну вас допрашивать, когда вы будете одеты.

Он беспомощно ворочался в постели:

-- Да не могу же я при вас.

-- Почему?

-- Потому... потому что... я совсем голый.

Дюруа презрительно расхохотался, поднял валявшуюся на полу рубашку, бросил на кровать и крикнул:

-- Ну... подымайтесь... Если вы могли раздеться при моей жене, я думаю, вы можете одеться при мне.

Он повернулся и пошел к камину.

Мадлена пришла в себя, поняла, что они в безвыходном положении, и была готова на все. Глаза ее горели огнем напускной, вызывающей смелости; она свернула кусок бумаги и зажгла, как для приема, все десять свечей

в дешевых канделябрах, стоящих на камине. Она прислонилась к мраморному камину и протянула к потухающему огню свою босую ногу, при этом юбка ее, которая едва держалась на ней, слегка приподнялась; она достала из розовой коробки папироску, зажгла ее и закурила.

Комиссар подошел к ней и молча ждал, чтобы ее соучастник оделся.

Она спросила с напускной дерзостью:

-- Что, вы часто занимаетесь этим ремеслом?

-- Избегаю по мере возможности, -- сурово ответил комиссар.

Она презрительно улыбнулась:

-- Поздравляю вас; не скажу, чтобы это было очень красивое, опрятное занятие.

Она старалась не смотреть, не видеть своего мужа. Ларош-Матье встал, надел брюки, сапоги и, застегивая жилет, подошел к ним.

Комиссар спросил его:

-- Ну, скажете ли вы мне теперь, кто вы?

Он не ответил.

-- Тогда я буду принужден арестовать вас.

-- Вы не имеете права, -- крикнул он, -- моя личность неприкосновенна.

Дюруа бросился на него, как бы желая его раздавить, и прошипел сквозь зубы:

-- Мы вас застали на месте преступления... на месте преступления... Я могу вас арестовать, если захочу... да, я могу.

Потом, дрожащим голосом:

-- Это Ларош-Матье, министр иностранных дел.

Комиссар, пораженный, пробормотал:

-- Да скажете ли вы мне, кто же вы?

Тот наконец решился и с трудом выговорил:

-- На этот раз этот негодяй не врет. Я действительно Ларош-Матье, министр.

Потом, указывая рукой на Жоржа, у которого в петлице был орден Почетного легиона, он сказал:

-- И это я дал этому подлецу орден Почетного легиона.

Дюруа побледнел, как мертвец. Быстрым движением он вырвал из петлицы орден и бросил его в камин:

-- Вот цена орденам, которые даются такими мерзавцами, как вы.

Они стояли друг против друга, один худой, другой толстый, стиснув оба зубы, взбешенные, со сжатыми кулаками.

Комиссар стал между ними и, разнимая их, сказал:

-- Господа, вы забываетесь, держите себя с достоинством.

Они замолчали и отвернулись друг от друга. Мадлена стояла неподвижная и курила, улыбаясь.

Комиссар сказал:

-- Господин министр, я вас застал здесь наедине с мадам Дю Руа; вы были в постели, она почти голая, ваше платье валялось вместе. Я устанавливаю факт прелюбодеяния. Вы не станете отрицать этого. Что вы можете сказать в свое оправдание.

Ларош-Матье пробормотал:

-- Я не имею ничего сказать. Исполняйте свой долг.

Комиссар обратился к Мадлене:

-- Признаетесь ли вы, что этот господин ваш любовник?

Она ответила вызывающе:

-- Я не отрицаю этого, он мой любовник.

-- Достаточно.

Комиссар сделал несколько заметок о расположении комнат и о состоянии квартиры.

Министр оделся, взял пальто и шляпу и спросил:

-- Нужен ли я вам еще? Что я должен делать? Могу ли я удалиться?

Дюруа повернулся и, нагло улыбаясь, сказал:

-- Помилуйте, зачем! Мы кончили. Вы можете снова лечь в постель, милостивый государь. Мы оставим вас одних.

Он взял под руку комиссара:

-- Удалимся, господин комиссар, нам здесь больше нечего делать.

Комиссар, несколько удивленный, последовал за ним; но на пороге комнаты Жорж остановился, чтобы пропустить его вперед. Тот церемонно отказывался.

Дюруа настаивал:

-- Пройдите же.

-- После вас.

Тогда журналист поклонился и с иронией сказал:

-- Теперь ваша очередь, господин комиссар. Здесь я почти что у себя дома.

Потом с напускной скромностью он осторожно запер дверь.

Через час Жорж Дюруа входил в редакцию "Французской жизни".

Господин Вальтер был уже тут, он продолжал стоять во главе своей газеты и принимал в ней самое деятельное участие; она стала очень распространенной и поддерживала все разраставшиеся операции его банка.

Редактор поднял голову и спросил:

-- Ах, это вы? Почему у вас такой странный вид? Почему вы не пришли к нам обедать? Откуда вы?

Молодой человек, уверенный в том, что его слова произведут впечатление, объявил, делая ударение на каждом слове:

-- Я только что свергнул министра иностранных дел.

Вальтер думал, что он шутит.

-- Свергли министра? Как это?

-- Я изменю состав кабинета. Вот и все. Давно уже пора убрать этого негодяя.

Старик был изумлен и думал, что его сотрудник пьян. Он сказал:

-- Помилуйте. Да что вы? сходите с ума? Что с вами?

-- То, что я сейчас застал свою жену с Ларошем- Матье. Комиссар установил факт прелюбодеяния. Министр слетит.

Вальтер, пораженный, поднял очки на лоб и спросил:

-- Что вы, смеетесь надо мной?

-- Ничуть. Сейчас я напишу об этом в хронике.

-- Но что хотите вы?

-- Свергнуть этого вора, негодяя, этого вредного общественного деятеля.

Жорж положил свою шляпу на кресло и сказал:

-- Горе тем, кто попадется мне на пути. Я никогда не прощаю.

Редактор никак не мог понять. Он пробормотал:

-- А... ваша жена?

-- Завтра я начинаю дело о разводе. Я ее отошлю к покойному Форестье.

-- Вы хотите разводиться?

-- Конечно. Я был смешон. Мне приходилось валять дурака, чтобы уличить их. Это сделано. Теперь все в моих руках.

Вальтер не мог прийти в себя. Он смотрел на Дюруа широко открытыми глазами и думал: "Черт возьми. Беда иметь с ним дело".

Жорж продолжал:

-- Теперь я свободен... У меня есть небольшое состояние. Я выставлю свою кандидатуру на новых выборах в октябре, у себя на родине; там меня знают. Я не мог занять видного положения и заставить себя уважать с этой женщиной, которая казалась всем подозрительной. Она меня провела, пленила и забрала в свои сети. Но я узнал ее и стал за ней следить, негодной.

Он расхохотался и сказал:

-- Бедный Форестье, вот кто был обманут... Он ничего и не подозревал, спокойный, доверчивый. Ну, теперь я освободился от прелести, которую он мне оставил. У меня руки развязаны. Теперь я сделаю карьеру.

Он сидел верхом на стуле и говорил, как во сне:

-- Да, я сделаю карьеру.

Старик Вальтер смотрел на него широко открытыми глазами и думал: "Да, он пойдет далеко, этот негодяй".

Жорж встал:

-- Я напишу статью. Надо сделать это осторожно. Но министр должен погибнуть. Я утоплю его. Ему нет спасения. "Французской жизни" нет больше расчета щадить его.

Старик колебался еще некоторое время, потом сказал:

-- Пишите, поделом им, пусть не занимаются таким озорством.