III

Когда Жорж Дюруа вышел на улицу, он стал думать о том, что ему делать. Ему хотелось мечтать, идти вперед, думая о будущем, вдыхая нежный ночной воздух, но мысль о ряде статей, заказанных ему Вальтером, преследовала его, и он решил сейчас же идти домой и приняться за работу. Он повернул и быстро пошел по бульвару до улицы Бурсо, на которой жил.

Шестиэтажный дом был населен двумя десятками семейств рабочих и мелких буржуа. Подымаясь по лестнице, освещая восковыми спичками грязные ступени, на которых валялись клочки бумаги, окурки, кухонные отбросы, он почувствовал отвращение и непреодолимое желание поскорее уйти отсюда и поселиться, подобно богатым людям, в чистом жилище, убранном коврами. Тяжелый запах еды, отхожих мест и человеческих отбросов, ужасный запах помоев и жилья стоял во всем доме и, казалось, невозможно было проветрить его.

Комната молодого человека, в пятом этаже, выходила на беспредельное полотно Западной железной дороги; она находилась как раз над самым выходом из туннеля вблизи вокзала Батиньоль. Дюруа открыл окно и облокотился на заржавленный подоконник. Под ним, в глубине мрачной пропасти, три красных неподвижных сигнала казались огромными глазами зверя; вдали были видны еще фонари.

Ежеминутно в тишине ночи раздавались свистки, то короткие, то продолжительные, одни ближе, другие едва слышные со стороны Аньера. Они менялись, как человеческий голос. Один из свистков приближался, испуская непрерывно жалобный крик, который увеличивался с секунды на секунду, и вскоре показался огромный желтый фонарь, движущийся с треском и шумом. И Дюруа смотрел, как длинная цепь вагонов исчезала в туннеле.

Потом он сказал: "Ну, за работу!" Поставил лампу на стол, но в тот момент, как принялся писать, он заметил, что у него есть только одна тетрадка почтовой бумаги.

Делать нечего, он употребит ее, развернув лист во всю его величину. Он обмакнул перо в чернила и написал заголовок своим лучшим почерком: "Воспоминания африканского охотника".

Потом задумался над началом первой фразы. Он сидел, поддерживая голову рукою, с глазами, устремленными на белый квадрат, лежащий перед ним. С чего начать? Он не мог вспомнить сейчас ничего из того, что только что рассказывал, ни одного факта, ни одного случая, ничего. Вдруг он придумал: "Я должен начать со своего отъезда". Написал: "Это было в 1874 году, около 15 мая, когда истощенная Франция отдыхала после бедствий ужасного года..."

Он остановился беспомощно, не зная, как продолжать, как рассказать свое путешествие, свои первые впечатления. После десятиминутного размышления он решил отложить на завтра начало и приняться сейчас за описание Алжира. Он написал: "Алжир -- это город весь белый...", не умея сказать ничего другого. Вспомнил красивый, светлый город, ниспадающий уступами плоских домов с вершины горы в море, но не находил слов, чтоб передать то, что видел, что пережил. После долгих усилий он прибавил: "Он населен частью арабами..." Потом бросил перо на стол и встал.

На его маленькой железной кровати, на которой от тяжести его тела образовалась впадина, валялось его старое будничное платье, истрепавшееся, похожее на отрепья покойника. А на соломенном стуле его единственная шелковая шляпа лежала как бы для сбора милостыни.

На стенах комнаты, оклеенной серыми обоями с голубыми букетами, было столько же пятен, сколько цветов, старых, подозрительных, происхождение которых было трудно определить; были ли то раздавленные насекомые или капли масла, следы пальцев, жирных от помады, или брызги мыльной пены. Тут чувствовалась унизительная бедность, ютящаяся в меблированных домах Парижа. В нем поднялось ожесточение против бедности. Он решил, что надо уйти отсюда сейчас же, что завтра же надо покончить с этим докучным существованием.

Охваченный внезапно пылом к работе, он присел к столу и опять стал искать слова, чтобы верно передать страшную и пленительную физиономию Алжира, этого преддверия таинственной глубины Африки, Африки кочевых арабов и невиданных негров, Африки неизведанной и манящей, той Африки, из которой привозят в общественные сады фантастических животных, как бы созданных для феерических сказок -- страусов, диковинных кур, газелей, божественных коз, удивительных и уродливых жирафов, верблюдов, чудовищных степенных гиппопотамов, безобразных носорогов и горилл, этих страшных братьев человека.

Он смутно чувствовал, как в нем возникали мысли; он мог бы передать их устно, но не удавалось выразить их на бумаге. Бессилие его раздражало, он снова встал, руки его были влажны от пота и кровь стучала в висках.

Когда он увидел счет от прачки, принесенный в тот же вечер швейцаром, его сразу охватило полное отчаяние. Его покинули радость, доверие к себе и вера в будущее.

Он вернулся к окну как раз в тот момент, когда поезд выходил из туннеля со стремительным и яростным шумом. Он шел туда, через поля и долины, к морю. И воспоминание о родителях проснулось в сердце Дюруа. Этот поезд пройдет там, всего за несколько верст от их дома. Пред ним предстал маленький домик на вершине холма, возвышавшегося над Руаном и долиной Сены, при въезде в деревню Кантеле.

Его отец и мать содержали маленький трактир, харчевню с вывеской "A la Belle-Vue" [ "Красивый вид" (фр.). ], в которую окрестные мещане приходили завтракать по воскресеньям. Они решили сделать из своего сына барина и отдали его в училище. Кончив курс и срезавшись на бакалавра, он поступил на военную службу с намерением стать офицером, полковником, генералом. Но почувствовал отвращение к своей службе и раньше пятилетнего срока стал мечтать о карьере в Париже.

Кончив службу, поехал в Париж, не внял просьбам отца и матери, которые мечтали оставить его у себя. Он верил в будущее, верил, что счастливый случай, пока еще неведомый, даст ему победу. Он создаст благоприятные обстоятельства и воспользуется ими.

Он имел успех в полку, ему везло, у него были любовные интриги с женщинами более высокого круга. Он соблазнил дочь сборщика податей, готовую все бросить ради него, и жену поверенного, которая пыталась даже утопиться, боясь, что он может бросить ее.

Товарищи говорили про него: "Хитрый малый, проныра и пройдоха, он всегда выпутается". Он решил стать пронырой и пройдохой.

Его чистая душа нормандца, опошленная будничной гарнизонной жизнью, мародерством, обычным в Африке, незаконными поборами, подозрительными проделками, подстрекаемая понятиями о чести, господствующими в армии, кичливостью военных, патриотическими чувствами, геройскими рассказами унтер-офицеров и мелким тщеславием этой среды, превратилась в какое-то вместилище, где можно было найти все что угодно. Но жажда успеха преобладала над всем.

Незаметно для себя он замечтался, как бывало с ним каждый вечер. Он рисовал себе невероятное любовное похождение, благодаря которому сразу осуществились бы все его надежды. Он женится на дочери банкира или важного господина, которую встретит на улице и сразу пленит.

Пронзительный свисток локомотива, выскочившего из туннеля, как кролик из норы, и мчавшегося на всех парах в гараж на отдых, сразу отрезвил его.

Охваченный смутной и радостной надеждой, почти не покидавшей его, он послал в темную ночь любовный поцелуй неведомой женщине, пламенный поцелуй желанному богатству.

Он закрыл окно; медленно раздевался: "Ну, завтра я буду лучше настроен. У меня голова не работает сегодня. Я, кажется, много выпил. Мне трудно писать". Лег в постель, потушил свечу и скоро заснул.

Рано проснулся, как просыпаешься в дни больших надежд или тревог, вскочил с кровати, подбежал к окну, открыл его, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Дома на Римской улице, по ту сторону широкого полотна железной дороги, блестели в лучах восходящего солнца, как бы окрашенные белым светом. Направо вдали в голубоватой и легкой мгле виднелись холмы Аржантея, высоты Сануа и мельницы Оржемона; казалось, прозрачная, трепещущая вуаль охватила горизонт.

Дюруа смотрел несколько минут вдаль: "Хорошо быть там в такой день, как сегодня". Он решил работать, позвал сына швейцара, дал ему десять су и послал его в правление сказать, что он болен.

Сел к столу, обмакнул перо в чернильницу, оперся головой на руку и задумался. Все было напрасно. Ничего не выходило.

Он не впадал в отчаяние. Подумал: "Да, я не привык. Это такое ремесло, как и все другие, надо поучиться. Мне должны помочь. Пойду к Форестье; он мне наладит статью в десять минут". Он оделся. Вышел на улицу, решил -- рано еще идти к товарищу, он, верно, поздно встает. Дюруа медленно стал гулять по бульвару.

Не было еще девяти часов, когда он дошел до парка Монсо; там было свежо после утренней поливки. Сел на скамью, стал мечтать. Какой-то элегантный молодой человек быстро ходил взад и вперед, без сомненья, ожидая женщину. Вскоре она показалась под вуалью; взяла его руку, пожала ее, и они удалились.

Бурная жажда любви охватила Дюруа -- жажда изящной, благоуханной, нежной любви. Он встал и направился к Форестье, думая о нем: "И везет же ему".

Когда подошел к подъезду, товарищ выходил из дому.

-- Ты! так рано! Что тебе надо?

Дюруа, смущенный этой неожиданной встречей, бормотал:

-- Дело... Дело в том, что я никак не могу справиться со статьей, заказанной мне Вальтером. Это неудивительно, я ведь никогда не писал. Нужна практика. Я скоро научусь, но как начать, как взяться за дело. Мысли у меня есть, но я не могу их выразить.

Остановился в нерешительности. Форестье лукаво улыбнулся:

-- Мне это знакомо.

-- Да, да, верно, все так вначале. Вот я пришел... Хотел просить тебя помочь. В десять минут ты все наладишь, покажешь мне, как взяться за дело. Без тебя мне не справиться.

Форестье весело улыбался, потрепал своего старого товарища по плечу:

-- Ступай, -- сказал он, -- к моей жене, она тебе поможет лучше меня. Я приучил ее к этому делу. Я же, к сожалению, сейчас занят.

Дюруа, внезапно смущенный, колебался, не смел: -- Но в такой час, не могу же я беспокоить ее... -- Отлично можешь. Она уже встала. Сидит в моем кабинете, приводит в порядок мои заметки.

Дюруа упорствовал:

-- Нет... это невозможно.

Форестье взял его за плечи, повернул на каблуках и толкнул на лестницу.

-- Да иди же, чудак, когда я говорю тебе; не заставишь же ты меня подняться снова на третий этаж, чтоб объяснить твое дело.

Дюруа решился:

-- Спасибо, я иду. Я ей скажу, что ты меня заставил.

-- Да-да. Она не съест тебя, будь покоен. Главное, не забудь: в три часа.

-- Не бойся, не забуду.

Форестье ушел своим торопливым шагом, а Дюруа медленно подымался по лестнице, обдумывая, что сказать, волнуясь -- какой ему будет оказан прием.

Лакей открыл, в синем фартуке, со щеткой в руках: -- Барыня дома, -- сказал он, не дожидаясь вопроса.

Дюруа настаивал:

-- Спросите мадам Форестье, может ли она принять меня, и скажите, что я пришел к ней от ее мужа, которого я встретил на улице.

Он ждал. Человек вернулся, открыл дверь направо, доложил:

-- Барыня ждет вас.

Она сидела за письменным столом в небольшой комнатке, стены которой были заставлены полками из черного дерева, на которых были правильно расположены книги. Переплеты всех цветов, красные, желтые, зеленые, лиловые, голубые оживляли и украшали однообразные ряды книг.

Она повернулась, улыбающаяся, одетая в белый изящный пеньюар, отделанный кружевами, протянула ему руку, которая вся обнажилась из-под широкого рукава.

-- Так рано, -- сказала она. Потом прибавила. -- Ведь это не упрек, а простой вопрос.

-- Простите, -- пробормотал он, -- я не хотел подниматься, ваш муж меня заставил. Я так смущен, что не смею сказать, что меня привело к вам.

Она указала ему стул:

-- Садитесь и говорите.

Она держала в руке гусиное перо, искусно вращая его между двумя пальцами. Перед нею лежал большой лист бумаги, исписанный наполовину. Работа была прервана приходом молодого человека.

За этим столом она чувствовала себя как дома, так же как в гостиной, за своим обычным делом. От ее пеньюара веяло нежным ароматом только что совершенного туалета.

Дюруа рисовал себе, почти предугадывал, ее молодое, чистое, полное и горячее тело, нежно окутанное мягкой тканью.

Она спросила:

-- Ну, в чем дело?

Он нерешительно пробормотал:

-- Вот... но право... я не смею... Вчера я работал очень поздно... Сегодня с раннего утра... Пытался написать

статью об Алжире по просьбе Вальтера... но у меня ничего не выходит... я порвал свои черновики... я не привык к этому труду; я пришел просить Форестье помочь мне... на этот раз...

Она прервала его, весело смеясь, довольная, польщенная:

-- Он прислал вас ко мне?.. Это мило...

-- Да. Он сказал мне, что вы поможете мне лучше его... Но я не смел, не хотел. Вы понимаете?

Она встала:

-- Да, это очень милое сотрудничество. Я в восторге от этого. Сядьте на мое место, мой почерк известен в редакции. Мы сейчас напишем статью, великолепную статью.

Он сел, взял перо, лист бумаги и ждал.

Мадам Форестье стоя смотрела на его приготовления, взяла с камина папироску и закурила ее.

-- Я не могу работать без папиросы. Ну, что же вы мне расскажете?

Он удивленно поднял голову.

-- Я не знаю, за этим-то я и пришел к вам.

-- Да, я помогу вам. Я сделаю приправу, но все же мне нужно блюдо.

Сидел смущенный, наконец робко сказал:

-- Я хочу рассказать свое путешествие с самого начала.

Она села против него, по другую сторону стола, смотря ему в глаза:

-- Ну расскажите мне, мне лично, не спеша, с самого начала, -- я выберу все подходящее.

Он не знал, как начать; она стала допрашивать его, как священник на исповеди, точно ставила вопросы, которые напоминали ему забытые подробности, встречи.

Она заставила его рассказывать четверть часа, вдруг перебила:

-- Теперь мы начнем. Представьте себе, что вы описываете свои впечатления другу; это даст возможность наговорить кучу вздора, подходящих замечаний, быть естественным, забавным. Начните:

"Милый Анри, ты хочешь знать, что такое Алжир, -- я скажу тебе. Я хочу прислать тебе из моей маленькой мазанки нечто вроде дневника, описывая жизнь, день за днем, час за часом. Благо мне делать нечего. Порой это будет немного грубо, но ведь ты не обязан показывать его своим знакомым дамам"...

Она прервала, зажгла потухшую папироску, и тихое скрипение гусиного пера прекратилось.

-- Мы продолжаем:

"Алжир -- большое французское владение, расположенное на границе неисследованных стран, пустыни Сахары, центральной Африки и т. п."

"Алжир -- ворота, белые прекрасные ворота, ведущие к этому своеобразному материку. Но туда надо добраться. Не для всех это легко. Ты знаешь, я прекрасный наездник, я выезжаю лошадей полковника; но ведь можно быть хорошим наездником и плохим моряком. Это касается меня. Помнишь ли ты майора Симдрета, которого мы называли доктор Ипека ? Когда нам хотелось

побыть сутки в лазарете в этой благословенной стране, мы отправлялись к нему. Он сидел на стуле, расставив толстые ноги в красных панталонах, положив руки на колени так, что они образовывали мост, локти на отлете, и вращал большими круглыми глазами, покусывая свой белый ус".

"Ты помнишь его диагноз: "У этого солдата расстройство желудка; дайте ему рвотное No 3 по моему рецепту, двенадцать часов отдыха; ему станет хорошо". Рвотное это было всемогущее и действовало неотразимо. Его пили, делать было нечего. Испытав прописанное доктором Ипека, пользовались двенадцатичасовым отдыхом".

"Так вот, милый мой, чтобы попасть в Африку, надо в течение сорока часов страдать после приема рвотного по рецепту "Трансатлантической компании"".

Она потирала руки, очень довольная своей выдумкой.

Встала, начала ходить, закурив папироску, и диктовала, выпуская струйки дыма; они сперва выходили прямо из тонких сжатых губ, потом расширялись, расплывались и оставляли в воздухе как бы серые следы, прозрачный туман, дым, похожий на тонкую паутину. Она то рукой отгоняла эти легкие следы, то рассекала их указательным пальцем и внимательно смотрела, как постепенно исчезали легкие струйки дыма.

Дюруа, устремив на нее взор, следил за ее жестами, движениями, поворотами ее тела, выражением лица, когда она забавлялась этой пустой игрой, не отвлекавшей ее мысли.

Она придумывала перипетии путешествия, описывала вымышленных попутчиков, рассказывала любовную историю с женой армейского капитана, которая возвращалась к своему мужу.

Потом села, расспрашивая Дюруа о топографии Алжира, о которой она не имела никакого понятия. В десять минут она была вполне осведомлена; составила очерк колониальной и политической географии, ознакомила с нею читателя, чтоб подготовить его к пониманию серьезных вопросов, разбираемых в следующих статьях.

Далее следовала экскурсия в Оранскую провинцию, фантастическая экскурсия, в которой описывались мавританки, еврейки, испанки.

-- Только это и интересует читателей, -- сказала она.

Она закончила пребыванием в Саиде, у подножия высоких гор, и забавной интригой между унтер-офицером Жоржем Дюруа и испанской работницей на фабрике в Анн-эль-Гадьяра. Описывала их свидания в скалистых горах ночью, когда шакалы, гиены и собаки арабов кричат, лают и воют.

Она весело сказала:

-- Продолжение завтра!

Потом добавила:

-- Вот как пишут статьи, дорогой мой. Подпишитесь...

Он колебался.

-- Да подпишитесь же.

Он засмеялся и написал внизу страницы: "Жорж Дюруа".

Она ходила и курила; он все смотрел на нее, не зная, как ее благодарить, счастливый ее присутствием, полный благодарности и чувственного наслаждения от их зарождающейся близости. Ему казалось, что все окружающее составляет часть ее, все, даже стены, уставленные книгами. Кресла, мебель, воздух, слегка пропитанный табачным дымом, носили какой-то особенный отпечаток; во всем было разлито неясное, милое очарование, исходящее от нее.

Неожиданно она спросила:

-- Какого вы мнения о моей подруге мадам де Марель?

Он удивился:

-- Да... я нахожу ее... нахожу ее очень привлекательной...

-- Не правда ли!

-- Да, конечно.

Ему хотелось прибавить: но далеко не такой, как вы. Он не посмел.

-- Если бы вы знали, какая она забавная, оригинальная, умная! Это богема, настоящая богема. За это ее и не любит ее муж. Он видит только ее недостатки и совсем не ценит ее достоинств.

Дюруа был поражен, узнав, что мадам де Марель замужем. Хотя это было вполне естественно.

-- Неужели... она замужем? Что же делает ее муж?

Мадам Форестье слегка повела плечами и бровями с каким-то недоумевающим видом:

-- Он инспектор Северной линии железных до-рог. Каждый месяц он на неделю приезжает в Париж.

Жена его называет это "обязательной службой", или "недельной барщиной", или еще "святой неделей". Когда вы с ней ближе познакомитесь, вы увидите, какая это тонкая и милая женщина. Навестите ее в один из ближайших дней.

Дюруа не думал уходить, ему казалось, что он тут навсегда, что он у себя.

Но вдруг дверь тихо открылась, и вошел высокий господин, без доклада.

Он остановился, увидев мужчину. Мадам Форестье сконфузилась на секунду, легкая краска покрыла ее шею и лицо; она сказала своим обычным голосом:

-- Войдите, мой дорогой. Позвольте вам представить товарища Шарля, Жоржа Дюруа, будущего журналиста.

Она сказала другим тоном:

-- Наш лучший и самый близкий друг -- граф де Водрек.

Мужчины раскланялись, посмотрели друг другу в глаза, и Дюруа удалился.

Его не удерживали. Он пробормотал несколько слов благодарности, пожал руку молодой женщины, поклонился гостю, который стоял с холодным и серьезным лицом светского человека. И вышел смущенный, точно сделал какую-нибудь глупость.

Когда он очутился на улице, ему стало грустно, как-то не по себе; глухая печаль давила его.

Он шел, не понимая, откуда пришла эта неожиданная тоска. Он не находил объяснения; но строгое лицо графа де Водрека, уже старого, с седыми волосами, со спокойным и дерзким видом богатого человека, уверенного в себе, не выходило у него из памяти.

Он заметил, что приход этого незнакомца, нарушивший их милый tête-à-tête, казавшийся ему уже привычным, произвел на него впечатление холодной безнадежности, которая охватывает нас иногда при случайно услышанном слове, каком-нибудь пустяке.

Ему казалось, что этот человек был недоволен его присутствием там.

Ему нечего было делать до трех часов; сейчас было только двенадцать. У него было шесть франков пятьдесят сантимов: он пошел завтракать к Дювалю . Бродил по бульвару. Когда пробило три часа, он поднялся в редакцию "La Vie Française" .

Служители, скрестив руки, сидели в ожидании на скамейке, швейцар стоял за прилавком, похожим на кафедру, и сортировал прибывшую корреспонденцию. Обстановка была внушительная и производила впечатление на посетителей. Служащие умели держать себя с достоинством, с шиком, как подобает в прихожей большой газеты.

Дюруа спросил:

-- Можно видеть господина Вальтера?

Швейцар ответил:

-- Господин редактор на заседании. Не угодно ли вам подождать?

Показал приемную, переполненную народом.

Тут были важные люди с орденами, бедные посетители, плохо одетые, в сюртуках, застегнутых доверху, с пятнами на груди, напоминающими очертания морей и континентов на географических картах. Среди них были три женщины. Одна из них, красивая, улыбающаяся, нарядная, была похожа на кокотку; другая, с трагическим лицом, в морщинах, строго одетая, имела вид бывшей артистки; в ней было что-то напоминающее поддельную молодость, прогоркший запах залежавшихся духов.

Третья женщина, в трауре, стояла в углу с видом неутешной вдовы. Дюруа думал, что она пришла за милостыней.

Никого не принимали, хотя прошло уже более двадцати минут.

Дюруа сказал швейцару:

-- Господин Вальтер назначил мне прийти в три часа. Досмотрите, тут ли мой друг Форестье.

Тогда его провели по длинному коридору в большой зал, где четыре господина писали за широким зеленым столом.

Форестье стоял у камина, курил сигару, играл в бильбоке . Он был искусен в этой игре и каждый раз насаживал громадный деревянный шар на маленький деревянный гвоздик. Считал: "Двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять".

Дюруа сказал:

-- Двадцать шесть.

Форестье взглянул на него, не прерывая правильных движений руки.

-- Ах, это ты. Вчера я выбил пятьдесят семь раз в один прием. Только Сен-Потен сильнее меня в этой игре. Ты видел патрона? Ничего нет смешнее смотреть, как этот старый хрен Норбер играет в бильбоке. Он при этом открывает рот, как будто хочет проглотить шар.

Один из сотрудников поднял голову:

-- Знаешь, Форестье, я знаю, где продают чудное бильбоке из очень дорогого дерева. Оно принадлежало испанской королеве. Просят пятьдесят франков -- это недорого.

Форестье спросил:

-- Где это?

Промахнулся на тридцать седьмом ударе, открыл шкап, в котором Дюруа увидел около двадцати штук великолепных бильбоке, аккуратно уложенных и перенумерованных, как сокровища в коллекции. Положив свое бильбоке на место, он спросил:

-- Где же находится эта драгоценность?

Журналист ответил:

-- У продавца билетов в театре Водевиль. Я тебе принесу завтра эту вещь. Согласен?

-- Хорошо. Я куплю, если оно действительно хорошее: бильбоке не может быть лишним.

Повернувшись к Дюруа:

-- Пойдем со мной, я проведу тебя к патрону, а то будешь здесь киснуть до семи часов вечера.

Они прошли через приемную; те же лица сидели на своих прежних местах. Как только появился Форестье, молодая женщина и старая артистка быстро подошли к нему.

Он подвел каждую из них по очереди к окну, и хотя они говорили очень тихо, однако Дюруа заметил, что он им обеим говорил "ты".

Затем, толкнув обитую дверь, они вошли к редактору.

Заседание, длившееся уже более часа, состояло в партии экарте с некоторыми из тех господ в плоских шляпах, которых Дюруа видел накануне.

Господин Вальтер держал карты с сосредоточенным видом, а его противник бил, ловко маневрируя цветными листиками с уменьем опытного игрока. Норбер де Варен писал статью, сидя в редакторском кресле, а Жак Риваль, развалившись на диване с закрытыми глазами, курил сигару.

Чувствовался затхлый запах -- кожи, старого табаку и типографии: особенный редакционной запах, хорошо знакомый всем журналистам. На столе из черного дерева с медными украшениями возвышалась груда бумаг: письма, карточки, газеты, журналы, счета поставщиков, всевозможные печатные бланки.

Форестье пожал руки всем стоящим за игроками и, не сказав ни слова, следил за игрой; как только Вальтер выиграл, он представил:

-- Мой друг Дюруа.

Редактор быстро взглянул поверх очков на молодого человека и спросил:

-- Вы принесли статью? Она пойдет сегодня вместе с прениями по запросу Мореля.

Дюруа вынул из кармана вчетверо сложенные листки:

-- Вот.

Патрон казался довольным:

-- Хорошо, хорошо. Вы сдержали слово. Надо мне пересмотреть это, Форестье?

Форестье ответил:

-- Не стоит, господин Вальтер: я писал вместе с ним статью, чтобы приучить его к этому делу. Статья хороша.

Директор собрал карты, сдаваемые высоким сухопарым господином, депутатом левого центра, и сказал:

-- Ну, великолепно.

Форестье не дал ему приступить к новой партии, нагнулся к нему и шепнул:

-- Вы обещали мне взять Дюруа на место Марамбо. Разрешите взять его на тех же условиях?

-- Да, хорошо.

Взяв товарища под руку, он увлек его из комнаты; Вальтер уже принялся снова за игру.

Норбер де Варен не поднял головы; казалось, он не видел или не узнал Дюруа. Жак Риваль, наоборот, демонстративно пожал ему руку, показывая этим, что он может рассчитывать на него как на хорошего товарища.

Когда они вернулись в приемную, все вопросительно смотрели на них; Форестье обратился к молодой женщине достаточно громко, чтобы его слышали другие посетители:

-- Редактор вас примет сейчас. Он совещается с двумя членами бюджетной комиссии.

Затем он поспешно удалился, с озабоченным и важным видом, точно ему нужно было послать сейчас экстренную телеграмму.

Вернувшись в редакционный зал, Форестье немедленно взялся за бильбоке и, прерывая слова счетом ударов, сказал Дюруа:

-- Ты будешь приходить ежедневно в три часа, я буду тебе указывать, куда нужно пойти днем, утром или вечером. -- Раз! -- я тебе дам рекомендательное письмо к начальнику бюро полицейской префектуры, -- два -- он направит тебя к одному из своих чиновников. Ты условишься с ними, как получать интересные новости, -- три -- от служащих в префектуре, новости официальные и полуофициальные. За подробностями обратишься к Сен-Потену, он в курсе дела, -- четыре -- ты увидишь его завтра или сейчас. Главное, тебе придется приучиться выжимать все из людей, с которыми я сведу тебя, -- пять -- проникать всюду, даже через закрытые двери, -- шесть! -- Ты будешь получать двести франков в месяц и по два су за строчку интересных сенсационных новостей, -- восемь.

Потом он занялся только своей игрой и медленно продолжал считать:

-- Девять, -- десять, -- одиннадцать, -- двенадцать, -- тринадцать. -- Промахнулся на четырнадцатом и выругался: -- Несчастное число тринадцать, оно мне всегда приносит неудачу. Я, верно, умру тринадцатого.

Один из сотрудников, кончив работу, взял свое бильбоке из шкапа; это был маленький человек, совсем похожий на ребенка, хотя ему было больше тридцати пяти лет; вошли другие журналисты; каждый из них брал свою игрушку.

Вскоре их было шесть человек, стоящих рядом, спиной к стене; одинаковыми правильными движениями они бросали в воздух красные, желтые или черные шары. Началось состязание; два журналиста, работавшие за столом, встали и следили за игрой.

Форестье выбил на одиннадцать ударов больше. Маленький человек, похожий на ребенка, проиграл, позвонил служителя и сказал ему:

-- Девять бокалов пива.

И снова принялся за игру. Дюруа выпил бокал пива со своими новыми друзьями; потом спросил Форестье:

-- Что мне делать?

Тот отвечал:

-- У меня нет к тебе дела сегодня. Можешь уйти.

-- А наша... наша статья... пойдет сегодня вечером?

-- Да, не беспокойся о ней! я буду править корректуру. Приготовь завтра продолжение и приходи сюда в три часа.

Дюруа пожал руки всем этим людям, имена которых ему были неизвестны, и ушел радостный и оживленный.