II

-- Квартира господина Форестье?

-- В третьем этаже, -- левая дверь.

Привратник сказал это любезным тоном, с заметным уважением к своему жильцу.

И Жорж Дюруа стал подниматься по лестнице.

Он чувствовал себя слегка смущенным, не в своей тарелке. Надел фрак в первый раз в жизни и волновался по поводу всего своего костюма. Чувствовал

его погрешности -- ботинки не лакированные, хотя и довольно изящного покроя; сорочка, за четыре пятьдесят, купленная в это же утро в Лувре, с слишком тонкою грудью, которая уже начала топорщиться. Другие его сорочки, которые он носил постоянно, были все более или менее серьезно повреждены, и даже наиболее крепкую из них он не решился сегодня надеть.

Чересчур широкие брюки плохо обрисовывали ноги, заворачиваясь вокруг икр, как вещь, случайно очутившаяся на данном теле. И только фрак сидел недурно, случайно найденный как раз на его рост.

Он медленно подымался по ступеням, с бьющимся сердцем и тоскою в душе, мучимый больше всего боязнью показаться смешным; и неожиданно он увидал против себя элегантного господина, смотревшего на него. Они очутились так близко друг к другу, что Дюруа сделал движение по направлению к нему, но остановился в изумлении: это был он сам, в отражении большого -- во весь рост -- зеркала на площадке первого этажа. Он весь затрепетал от радости, найдя себя несравненно лучше, чем он ожидал.

Дома у него было только маленькое зеркало для бритья, в котором нельзя было увидать себя всего, и так как он еле мог рассмотреть в него отдельные части своего импровизированного туалета, то преувеличил их несовершенства и ужасался, воображая себя смешным.

А теперь, увидав внезапно себя в зеркале, он даже не узнал самого себя; принял себя за другого, за светского щеголя, которого он, на первый взгляд, нашел очень представительным, шикарным.

И, рассматривая себя уже детально, он решил, что, и в самом деле, общий вид был вполне приличен.

Затем он сделал самому себе экзамен, как это делают актеры, изучая роли. Улыбнулся, протянул руку, сделал несколько жестов, выражающих чувства: удивления, радости, одобрения; заготовил несколько образцов улыбок и взглядов для выражения галантности в обращении с дамами.

Дверь на лестницу отворилась. Боясь, что его могут застать врасплох, он стал быстро подыматься наверх, обеспокоенный, не увидал ли кто-нибудь из приглашенных к его другу, как он кокетничал перед зеркалом.

Добравшись до второго этажа, он увидал снова зеркало и замедлил шаг, чтобы посмотреть себя на ходу. И нашел, что держит он себя на самом деле отлично. Походка превосходная. И вдруг почувствовал к самому себе безграничное уважение. Конечно, он далеко пойдет с такой наружностью и жаждою успеха, твердостью и независимостью характера, которые он в себе знал. Ему захотелось побежать, перепрыгнуть чрез ступени последнего этажа. Остановился у третьего зеркала, закрутил ус привычным движением руки, снял шляпу, чтобы поправить волосы, и пробормотал вполголоса, как он это часто делал, обращаясь к самому себе: "Вот превосходная идея". Затем протянул руку к звонку и позвонил.

Дверь почти тотчас отворилась, и он увидал лакея в черном фраке, важного, бритого, с такой внушительной осанкой, что Дюруа вновь почувствовал себя охваченным смутным беспокойством -- быть может, от машинального сравнения своего и его костюма. Лакей, у которого были лакированные ботинки, спросил, беря у Дюруа пальто, которое он держал на руке, боясь, как бы не заметили на нем пятен:

-- Как прикажете доложить?

И выкрикнул фамилию перед поднятой портьерой салона, куда надо было войти.

Но Дюруа, вдруг потерявший весь свой апломб, почувствовал себя снова охваченным страхом и беспокойством. Ему предстояло сделать первый шаг навстречу этой новой, страстно желаемой им жизни. Все же он решился войти. Перед ним стояла молодая белокурая женщина, ожидавшая его одна, в большой, хорошо освещенной комнате, заставленной, словно оранжерея, растениями.

Он вдруг остановился в замешательстве. Кто эта женщина, которая улыбается? Потом он вспомнил, что Форестье женат; и мысль, что эта изящная блондинка -- жена его друга, окончательно его смутила...

Он пробормотал:

-- Сударыня, я...

Она протянула ему руку:

-- Я знаю, сударь. Шарль рассказал мне о вашей вчерашней встрече, и я очень рада, что ему пришла счастливая мысль пригласить вас с нами сегодня отобедать.

Он покраснел до ушей, не зная, что ему больше сказать; и почувствовал, что его экзаменуют, осматривают с головы до пят, -- взвешивают, оценивают...

Ему хотелось извиниться, выдумать причину, объясняющую погрешности его костюма; но он ничего не нашел и не осмелился заговорить об этом щекотливом предмете.

Он сел в указанное ему кресло, и когда почувствовал его эластичную и мягкую упругость, приятное, ласкающее прикосновение его обитых ручек и спинки, которые так любовно приняли его в свои объятия, то ему показалось, что он уже вступает в новую, пленительную жизнь, что он уже обладает чем-то восхитительным, что он становится чем-то, что он уже спасен; и он посмотрел на госпожу Форестье, взгляд которой все еще не отрывался от него.

На ней было платье из бледно-голубого кашемира, отлично обрисовывавшее ее стройную талию и полную грудь. Руки и шея выступали из пены белых кружев, которыми был отделан корсаж и короткие рукава; волосы, собранные на макушке, слегка вились на затылке, образуя светлое пушистое облако над шеей.

Дюруа несколько успокоил ее взгляд, напомнивший ему чем-то взгляд женщины, встреченный им вчера в Фоли-Бержер. У нее были серые с синеватым оттенком глаза, которым этот оттенок придавал странное выражение, -- тонкий нос, плотные губы, немного мясистый подбородок -- неправильное, но привлекательное личико, -- милое и лукавое. Одно из тех женских лиц, каждая черта которого дышит особой прелестью, обладает способностью при каждом движении обнаруживать новое очарование...

После короткого молчания она спросила его:

-- Вы уже давно в Париже?

Он ответил, мало-помалу овладев собой:

-- Всего несколько месяцев, сударыня. Я служу на железной дороге, но Форестье дал мне надежду, что я могу чрез его посредство заняться журналистикой...

Она улыбнулась еще приветливее, еще ярче; и пробормотала вполголоса:

-- Я знаю.

Снова раздался звонок. Лакей возвестил:

-- Госпожа де Марель.

Это была небольшая брюнетка, из тех, которых называют "брюнеточками". Вошла она проворной походкой; фигуру ее от шеи до ног плотно облегало темное простое платье. И только одна красная роза выделялась в черных волосах, подчеркивала характер лица, придавала ей задорный и пикантный вид.

За ней следовала девочка-подросток. Госпожа Форестье бросилась им навстречу:

-- Здравствуй, Клотильда.

-- Здравствуй, Мадлена.

Они поцеловались. Затем девочка подставила свой лоб с уверенностью взрослой, говоря:

-- Здравствуй, кузина.

Госпожа Форестье нацеловала ее, потом представила:

-- Господин Жорж Дюруа, близкий товарищ Шарля. Госпожа де Марель, моя подруга, дальняя родственница, -- и прибавила: -- Прошу вас не стесняться, -- мы здесь у себя попросту, без всяких церемоний. Надеюсь, что и вы также, -- не правда ли?

Молодой человек поклонился.

Но дверь отворилась снова, и показался маленький, кругленький человек под руку с высокой, красивой дамой, гораздо выше и моложе его, державшейся с серьезным достоинством. Это был господин Вальтер, депутат, финансист, делец, биржевик, еврей-южанин, главный редактор "Французской жизни", и его жена, урожденная Базиль-Равало, дочь банкира.

Затем появились один за другим Жак Риваль, очень элегантный, и Норбер де Варен, у которого лоснился ворот фрака от ниспадающих длинных волос, перхоть сыпалась с них на плечи. Его плохо завязанный галстук имел далеко не свежий вид. Держался он с изяществом красивого старика и, взяв руку госпожи Форестье, поцеловал ее в кисть. Когда он наклонился к ее руке, его седая грива покрыла, точно волной, обнаженную руку молодой женщины.

Пришел, наконец, Форестье, извиняясь за опоздание. Но его задержало в редакции дело Мореля. Господин Морель, депутат-радикал, только что делал запрос в министерстве относительно кредита на колонизацию Алжира.

Лакей возвестил:

-- Обед подан!

Перешли в столовую.

Дюруа очутился за столом между госпожой де Марель и ее дочерью. Он снова почувствовал смущение, боясь сделать какой-нибудь промах в обращении с прибором или рюмками. Перед ним стояли четыре рюмки, одна голубоватого цвета. Для чего предназначалась эта последняя?

Во время супа все молчали, затем Норбер де Варен спросил:

-- Читали процесс Готье? Что за потеха!

Стали обсуждать этот случай адюльтера, перемешанного с шантажом. Говорили о нем совсем не так, как говорят в семейных домах о событиях, рассказанных в уличных листках, но так, как говорят между собой врачи о болезни, зеленщики -- об овощах. Никто не возмущался, не удивлялся фактам; доискивались скрытых пружин, секретных поводов, с профессиональным любопытством и абсолютным равнодушием к самому преступлению. Старались выяснить детально причины поступков, установить все интеллектуальные факторы, обусловившие драму, -- результат научно обоснованного патологического случая... Дамы тоже увлеклись этим исследованием, разбором дела. Затем обсуждались другие события последнего времени; комментировались, выворачивались на все лады, взвешивались и оценивались с особой практической точки зрения специалистов, спекулирующих на новостях и торгующих ими вразвес, подобно тому, как купцы выворачивают и взвешивают товар, который они затем предложат покупателям.

Потом разговор зашел о дуэли, и Жак Риваль взял слово. Это была его специальность: никто другой не смел касаться этого предмета.

Дюруа боялся проронить слово. От времени до времени он посматривал на свою соседку, круглая шейка которой соблазняла его. С кончика ее уха свешивался брильянт на золотой нитке, похожий на каплю воды, соскользнувшую с кожи. Иногда она делала замечания, сопровождавшиеся всегда улыбкой на губах. У нее был забавный, легкий ум, беспечность и веселость школьницы, относящейся ко всему с легким, незлобивым скептицизмом.

Дюруа тщетно старался подыскать ей комплимент, но, ничего не придумав, занялся дочерью, наливал ей вино, передавал кушанья, услуживал. Девочка, более сдержанная, чем мать, благодарила серьезным тоном, быстрыми кивками головы: "Вы очень любезны, сударь", и слушала разговор взрослых с созерцательным видом.

Обед был превосходный, и все пришли от него в восторг. Господин Вальтер ел точно людоед, почти ничего не говорил, рассматривая косым взглядом из-под очков блюда, которые ему подносили. Норбер де Варен составлял ему пару, от времени до времени роняя капли соуса на грудь своей сорочки.

Форестье, улыбающийся и серьезный, наблюдал за всем, обмениваясь с женою дружескими взглядами на манер дельцов, обделывающих вместе трудное дело, идущее как по маслу.

Лица гостей раскраснелись, голоса становились громче. От времени до времени лакей нашептывал каждому из обедающих на ухо:

-- "Кортон"? "Шато Лароз"?

Дюруа нашел кортон по вкусу и каждый раз давал наполнить им свой стакан. По всему его телу разлилась восхитительная веселость; горячая волна, поднимавшаяся от его желудка к голове, разливалась по всем его членам, охватывала его всего. И почувствовал необычай-ную легкость и благодушие во всех мыслях и чувствах.

Ему захотелось говорить, обратить на себя внимание, быть выслушанным, признанным, подобно всем этим людям, малейшее замечание которых вызывало детальное обсуждение.

Разговор, который беспрерывно лился, перескакивая с предмета на предмет, цепляясь за малейший повод, после обзора всех злободневных событий и попутно тысячи других вещей перешел наконец к большому запросу Мореля о колонизации Алжира. Господин Вальтер между двумя блюдами сказал несколько каламбуров, обнаруживших его скептический и скабрезный ум. Форестье рассказал содержание своей завтрашней статьи. Жак Риваль требовал военного правления, с тем чтобы каждому офицеру, прослужившему тридцать лет в колониях, давали участок земли.

-- Таким образом, -- говорил он, -- вы создадите деятельное общество, которое с течением времени привыкнет любить свой край, ознакомившись с его языком и со всеми главными местными условиями, составляющими обычно камень преткновения для всех вновь приезжающих.

Норбер де Варен прервал его:

-- Да... они будут знать все, кроме агрикультуры. Будут говорить по-арабски, но не будут знать, как пересаживать свеклу или сеять хлеб. Будут очень искусны в фехтовании, но ни аза не понимать в удобрении. Наоборот, следовало бы широко открыть доступ в новые земли всем желающим. Люди способные найдут там себе место -- другие погибнут. Это -- социальный закон.

Последовало короткое молчание. Все улыбались; Жорж Дюруа открыл рот и произнес, удивленный звуком собственного голоса, точно он его никогда не слыхал:

-- То, в чем там чувствуется недостаток, это -- хорошая земля. Плодородные участки стоят столько же, сколько во Франции, и раскупаются богачами парижанами. Настоящие же колонисты, бедняки, отправляющиеся туда искать пропитания, оттесняются в пустыню, где ничего не растет вследствие отсутствия воды.

Все присутствующие посмотрели на него. Он почувствовал, что краснеет. Господин Вальтер спросил его:

-- Вы знаете Алжир, сударь?

Он отвечал:

-- Да, сударь. Я пробыл там двадцать восемь месяцев и жил в трех провинциях.

Внезапно, позабыв о деле Мореля, Норбер де Варен задал ему вопрос относительно одной детали нравов, которую ему сообщил один офицер. Вопрос касался Мзаба -- этой курьезной маленькой арабской республики, зародившейся в середине Сахары, в самой иссушенной части этой палящей области.

Дюруа два раза был в Мзабе. И он описал нравы этой любопытной страны, где капли воды ценятся на вес золота, где всякий житель привлекается к общественной службе, где коммерческая честность стоит гораздо выше, чем у культурных народов.

Он говорил красноречиво, с некоторым бахвальством, возбужденный вином и тщеславием, -- рассказывал полковые анекдоты, черты арабской жизни, военные приключения. Даже нашел некоторые колоритные выражения для описания этих обнаженных желтых пространств, спаленных всепожирающим пламенем солнца.

Все женщины устремили на него взгляды. Госпожа Вальтер пробормотала своим томным голосом:

-- Вы бы могли составить из ваших воспоминаний очаровательную серию статей...

После этого Вальтер начал рассматривать молодого человека поверх очков, как он всегда рассматривал лица. Блюда он рассматривал из-под очков.

Форестье воспользовался моментом:

-- Дорогой патрон, я уже вам говорил о господине Жорже Дюруа, прося у вас позволения взять его себе в помощники для политических информаций. С тех пор как Марамбо ушел от нас, у меня нет никого для собирания необходимых и конфиденциальных сведений, и газета от этого страдает.

Господин Вальтер принял серьезный вид и приподнял окончательно очки, чтобы посмотреть прямо в лицо Дюруа. Потом сказал:

-- Несомненно, что Дюруа обладает оригинальным умом. Если он пожелает прийти поговорить со мной завтра в три часа, мы это устроим. -- Потом, помолчав и обернувшись совсем к молодому человеку: -- Но дайте нам теперь же небольшую серию заметок об Алжире.

Вы опишете там ваши воспоминания и коснетесь вопроса колонизации, как вы это сделали сейчас. Это злободневно, -- очень своевременно, и я уверен, что это понравится нашим читателям. Но торопитесь! Первую статью мне нужно завтра или послезавтра, чтобы заинтересовать публику, пока в палате обсуждается запрос.

Госпожа Вальтер прибавила с милой серьезностью, придававшей всем ее словам легкий покровительственный оттенок:

-- И это очаровательное заглавие: "Воспоминания африканского охотника", -- не правда ли, господин Норбер?

Старый поэт, поздно добившийся известности, ненавидел и побаивался всех новичков. Он ответил сухим тоном:

-- Да, превосходно, но при условии, что последующее будет в том же стиле, что весьма трудно; не выдержать -- это то же самое, что в музыке взять не тот тон.

Госпожа Форестье бросила Дюруа ласковый и ободряющий взгляд -- взгляд знатока, говорящий: "О, ты далеко пойдешь". Госпожа де Марель все время оборачивалась к нему, и брильянт в ее ухе беспрестанно дрожал, и прозрачная капля, казалось, сейчас оторвется и упадет...

Девочка сидела неподвижно и серьезно, склонив голову над тарелкой.

Лакей снова обходил стол, наливая в голубые рюмки иоганнисбергское вино, и Форестье предложил тост в честь господина Вальтера:

-- За процветание "Французской жизни"!

Все присутствующие поклонились патрону, который улыбался. Опьяненный успехом, Дюруа выпил свой стакан залпом: ему казалось, что он выпил бы также целую бочку, проглотил бы целого быка, удушил бы льва. Он чувствовал во всем теле необычайную бодрость, в уме непреклонную решительность и безграничные упования. Теперь он был своим в среде этих людей; пришел, чтобы занять положение, отвоевать себе место. Он уже смотрел на лица всех с большей уверенностью и осмелился наконец обратиться к своей соседке:

-- Сударыня, у вас самые красивые серьги, которые я когда-либо видел.

Она обернулась к нему с улыбкой:

-- Это моя выдумка -- подвешивать брильянты так просто за нитку... Можно подумать, что это росинки, не правда ли?

Он пробормотал, смущенный своей смелостью, боясь сказать глупость:

-- Это очаровательно... но ваше ушко еще более украшает эту вещь.

Она поблагодарила его взглядом -- одним из лучезарных взглядов женщины, проникающим в самое сердце.

Повернув голову, он встретился со взглядом госпожи Форестье, таким же благожелательным, но в котором теперь он подметил большую живость, кокетливость...

Теперь все мужчины говорили сразу, жестикулируя, повысив голоса; обсуждали грандиозный проект подземной железной дороги. Предмет был исчерпан только к концу десерта; у всякого нашлось что сказать относительно медленности путей сообщения в Париже, неудобств, докучливости омнибусов и нахальства извозчиков. Потом все встали из-за стола, чтобы идти пить кофе. Дюруа ради шутки предложил руку девочке; она важно поблагодарила его и поднялась на цыпочки, чтобы просунуть свою руку под локоть своего собеседника.

Когда он вошел в салон, ему показалось, что он попал в оранжерею. Пальмовые деревья раскинули свою листву по четырем углам комнаты, подымаясь до потолка и ниспадая подобно струям водопада. По бокам камина круглые, колоннообразные стволы каучуковых деревьев громоздили друг на друга свои продолговатые, темно-зеленые листья, а на рояле два растения неизвестного вида, усыпанные цветами, -- одно розовое, другое белое, -- производили впечатление чего-то сказочного, слишком прекрасного для действительности... Воздух был свежий и напоен благоуханием, неуловимым, неведомым и нежным.

Теперь, когда Дюруа несколько овладел собой, он принялся внимательно рассматривать комнату. Она была невелика; кроме растений, ничто не поражало в ней; ничего не было яркого или кричащего; но в ней чувствовались непринужденность, комфорт, уют; мягкие тона, теплый колорит материй, все ласкало, все нежило глаз и чувство.

Стены были затянуты старинной материей лилового цвета, испещренной желтыми шелковыми цветочками величиной с муху. На дверях -- портьеры из светлого синего солдатского сукна с вышитыми красным шелком гвоздиками; сиденья всевозможных фасонов и размеров, начиная от миниатюр и кончая огромными, разбросанными по всей комнате качалками; пуфы и табуреты были обиты шелковой материей в стиле Людовика XVI и утрехтским бархатом -- гранатовый узор по кремовому фону.

-- Не хотите ли кофе, господин Дюруа?

И госпожа Форестье протянула ему налитую чашку с приветливой улыбкой, которая не сходила с ее уст.

-- Да, сударыня, благодарю вас.

Он взял чашку, и в то время как робко наклонился над сахарницей, чтобы достать серебряными щипчиками кусок сахара, молодая женщина сказала ему вполголоса:

-- Поухаживайте за госпожой Вальтер.

Потом удалилась раньше, чем он успел открыть рот.

Сначала он выпил кофе, который боялся опрокинуть на ковер; затем, освободившись от этой обузы, стал размышлять, как бы ему подсесть к супруге своего нового патрона и завязать с нею разговор. Вдруг он заметил, что она держит в руках пустую чашку; и так как вблизи не было стола, она не знала, куда ее поставить.

Он подскочил к ней.

-- Позвольте, сударыня.

-- Благодарю, сударь.

Он отнес чашку, потом вернулся:

-- Если бы вы знали, сударыня, какими хорошими минутами я обязан "Французской жизни" во время моего пребывания там, в пустыне. Положительно, -- это единственная газета, которую можно читать вне Франции, потому что это самая литературная, самая остроумная и самая занятная из всех газет. В ней можно найти все.

Она улыбнулась с любезной снисходительностью и серьезно заметила:

-- Господину Вальтеру стоило немалого труда создать тип газеты, отвечающей современным требованиям.

И они принялись болтать. Он говорил банальные вещи вкрадчивым голосом, бросая обольстительные взгляды, пленяя своими неотразимыми усами, курчавящимися над верхней губой, приятного рыжеватого цвета с белокурым оттенком на концах.

Беседовали о Париже, об его окрестностях, берегах Сены, курортах, летних развлечениях, -- обо всех пустяках, о которых можно, не утомляясь, болтать без конца.

Потом, увидя подходящего Норбера де Варена с рюмкой ликера в руках, Дюруа скромно удалился.

Госпожа де Марель, только что беседовавшая с госпожой Форестье, подозвала его:

-- Итак, сударь, -- сказала она ему, -- вы хотите попробовать журналистики?

Он заговорил о своих намерениях, потом начал с ней тот же разговор, что и с госпожой Вальтер; но теперь он уже лучше знал предмет и блеснул своими познаниями, выдавая за свои слова, которые он только что слышал. При этом он, не отрываясь, смотрел собеседнице в глаза, как бы придавая особенно глубокий смысл своим словам.

Она рассказала ему в свою очередь несколько анекдотов с непринужденной веселостью женщины, уверенной в своем остроумии и желающей постоянно дурачиться; и, сделавшись фамильярной, клала руку на его плечо, понижала голос, рассказывала всякий вздор, придававший их беседе интимный характер. Он был в восторге -- чувствовал, что нравится нравящейся ему женщине. Ему хотелось тотчас доказать ей чем-нибудь свою преданность, защитить ее, пожертвовать для нее чем-нибудь, и, замедляя ответы, он делал вид, что всецело поглощен своими мыслями.

Но вдруг без всякого повода госпожа де Марель позвала: "Лорина", -- и девочка подошла к ней.

-- Сядь сюда, дитя мое, ты простудишься у окна.

Дюруа вдруг безумно захотелось поцеловать девочку, точно часть этого поцелуя могла передаться матери.

Он спросил развязно отеческим тоном:

-- Вы мне разрешите вас поцеловать?

Девочка подняла на него удивленные глаза. Госпожа де Марель сказала, смеясь:

-- Отвечай. Я вам разрешаю это, сударь, на сегодня; но в другой раз этого не должно быть.

Дюруа тотчас уселся, взял Лорину на колени, потом прикоснулся губами к ее волнистым тонким волосам.

Мать удивилась:

-- Смотрите, она не сбежала; это удивительно. Обыкновенно она позволяет себя целовать только женщинам. Вы неотразимы, господин Дюруа.

Он покраснел, ничего не говоря, и слегка стал покачивать девочку на одном колене.

Госпожа Форестье подошла и воскликнула удивленно:

-- Смотрите, Лорину приручили. Вот чудо!

Жак Риваль тоже подошел, с сигарой во рту, и Дюруа поднялся уходить, боясь испортить одним неловким словом дело, начатое так успешно.

Он раскланялся, нежно пожал ручки всем дамам, затем крепко потряс руки мужчин. При этом он заметил, что рука Жака Риваля была сухая, горячая и дружески отвечала на его пожатие; рука Норбера де Варена -- мокрая, холодная, еле касалась пальцев; рука Вальтера -- сырая и пухлая, без всякой экспрессии, вялая; рука Форестье -- мягкая и влажная. Последний сказал ему вполголоса:

-- Завтра, в три часа, -- не забудь.

-- О, не беспокойся! не забуду.

Очутившись на лестнице, он почувствовал желание побежать бегом, так обуревала его радость, и запрыгал через две ступеньки; но вдруг увидал в зеркале второго этажа господина, бегущего ему навстречу, и сразу

остановился, точно уличенный в какой-нибудь провинности.

Потом он долго рассматривал себя, удивляясь тому, что в самом деле он такой красивый малый; потом самодовольно улыбнулся и простился со своим отражением, отвесив ему низкий и почтительный поклон, точно значительной особе.