IV

Жорж Дюруа плохо спал эту ночь; его волновало желание скорее увидеть напечатанной свою статью. Лишь только рассвело, он встал и бросился на улицу, гораздо раньше, чем газетчики начинают бегать от одного киоска к другому.

Он направился к вокзалу Сен-Лазар, думая, что здесь "Французская жизнь" поступила в продажу раньше, чем в его квартале. Так как было еще рано, ему пришлось бродить по тротуару.

Он видел, как пришла торговка открыть свою лавку, потом встретил человека, несущего огромную кипу газет. Это были "Фигаро", "Жиль Блаз", "Голуа", еще два-три утренних листка. "Французской жизни" не было.

Его объял страх. Что, если статья отложена до следующего дня, что, если случайно в последнюю минуту она не понравилась Вальтеру?

Вернувшись к киоску, он заметил, что газета уже продается. Он опять заволновался. Бросив три су газетчику, он в нервном волнении развернул газету и быстро пробежал заголовок.

-- Ничего.

Сердце у него радостно забилось, когда он нашел внизу столбца свою подпись большими буквами: "Жорж Дюруа".

-- Нашел... Какая радость...

Уже с газетой в руках он начал бродить по тротуару, ни о чем не думая, со шляпой, надетой набок, готовый остановить каждого проходящего и сказать ему:

-- Купите эту газету -- здесь моя статья.

Ему хотелось кричать, как-то делают газетчики по вечерам на бульварах:

-- Прочтите "Французскую жизнь", прочтите статью Жоржа Дюруа "Воспоминания африканского охотника".

И вдруг ему захотелось самому прочесть свою статью в общественном месте, в кафе, в толпе.

Он стал искать такое учреждение, где бы уже собрались посетители. Ему пришлось долго бродить, пока наконец он не решил остановиться на виноторговле. Войдя, он сел за стол и спросил себе, несмотря на ранний час, рому, как спросил бы абсенту.

Потом подозвал лакея и велел ему подать "Французскую жизнь". Но человек в белом фартуке, подбежав к нему, заявил:

-- У нас нет такой газеты, мы получаем другие газеты.

Дюруа взбесился и, негодующим голосом:

-- Вот там лавка... Сходите и принесите мне ее. -- Тот побежал и мгновенно принес ему газету.

Тогда Жорж Дюруа принялся читать свои "Воспоминания", несколько раз громко повторяя: -- Отлично... Отлично... Очень хорошо, -- чтобы привлечь внимание соседей и возбудить в них желание узнать, что есть интересного в этой газете.

Потом он встал и, уходя, оставил газету на столе. Заметив это, хозяин обратился к нему:

-- Господин, господин. Вы позабыли вашу газету.

Дюруа ответил ему:

-- Я уже прочел ее и потому оставляю вам. Сегодня в ней напечатана очень интересная статья.

Он не указал, собственно, какая, но, уходя, видел, как один из посетителей взял ее.

Выйдя на улицу, он подумал: "Что я теперь буду делать?" И решил отправиться в свое правление, получить месячное жалованье и подать в отставку. Он трепетал от восторга при одной мысли, как удивятся и вытаращат глаза его начальник и сослуживцы.

Нарочно шел медленно, чтобы не прийти раньше половины десятого, зная, что касса открывается только в десять часов.

Правление, выходившее во двор, узкий и темный, напротив других контор, занимало большое темное помещение, в котором зимою целый день горел газ. Здесь были восемь служащих, а в углу за ширмами находился помощник начальника.

Дюруа сперва пошел получить свои сто восемнадцать франков двадцать пять сантимов, положенных в желтый конверт, спрятанный в ящике кассира; потом с видом победителя прошел в огромный зал, в котором провел столько дней.

Как только он вошел, помощник начальника Потель позвал его и сказал:

-- А! Это вы, господин Дюруа. Начальник уже несколько раз требовал вас. Вы ведь знаете, что он не разрешает не являться на службу два дня сряду без медицинского свидетельства.

Дюруа, стоявший посреди комнаты, предвосхищая весь эффект своего заявления, ответил громким голосом:

-- Мне, положим, наплевать на это!

Служащие были поражены; показалась голова Потеля, высунувшегося из-за ширмы, за которой он скрывался от простуды. Настала такая тишина, что слышно было, как пролетали мухи.

-- Что вы сказали? -- спросил наконец Потель нерешительно.

-- Я сказал, что мне наплевать. Я пришел сегодня только для того, чтобы подать в отставку. Я поступил в качестве сотрудника в редакцию "Французской жизни" с жалованьем в пятьсот франков, не считая построчного гонорара. Сегодня я дебютировал.

Ему хотелось продлить эту приятную минуту, но он не смог не сказать всего сразу.

Эффект был полный. Никто даже не шевельнулся.

Тогда Дюруа произнес:

-- Я пойду сейчас объявить об этом господину Пертюи, потом прощусь с вами.

И он вышел, чтоб отправиться к начальнику, который крикнул, встретив его:

-- А! Вот и вы... Вы знаете, что я не хочу...

Но Дюруа прервал его:

-- Достаточно... Не стоит так кричать.

Господин Пертюи, человек плотный, толстый, красный, как петуший гребень, был ошеломлен и поражен.

Дюруа продолжал:

-- Мне надоела ваша дыра... Я выступил сегодня в газете... Мне предложили прекрасное место... Имею честь кланяться.

И вышел.

Он вернулся пожать руки своих бывших сослуживцев, которые еле осмеливались с ним говорить, боясь скомпрометировать себя, так как они через открытую дверь слышали его разговор с начальником.

Наконец Дюруа очутился на улице со своим жалованьем в кармане.

Он позавтракал в хорошо ему знакомом недорогом ресторане, опять послал за газетой и оставил ее на столе.

Затем зашел в несколько магазинов, накупил всяких пустяков только для того, чтобы их доставили ему на его имя:

-- Жорж Дюруа, сотрудник "La Vie Française".

Обозначив улицу и номер дома, он прибавил:

-- Вы оставите их у швейцара.

Так как у него было еще время, он зашел в литографию, в которой моментально, в присутствии заказчиков изготовляли визитные карточки, и заказал себе сотню, обозначив под фамилией свое новое звание.

Потом он отправился в редакцию.

Форестье принял его высокомерно, как принимают подчиненных.

-- А! Вот и ты... отлично. У меня есть несколько поручений. Обожди меня минут десять. Я сперва кончу мою работу.

И продолжал начатое письмо.

На другом углу большого стола маленький человек, очень бледный, жирный, лысый, одутловатый, с черепом белым и блестящим, писал, уткнув нос в бумагу вследствие сильной близорукости.

Форестье спросил его:

-- Сен-Потен, скажи, в котором часу ты пойдешь интервьюировать наших господ?

-- В четыре.

-- Ты возьмешь с собою Дюруа, молодого человека, стоящего сейчас перед тобой, и откроешь ему тайны ремесла.

-- Хорошо.

Потом, обратившись к Дюруа, Форестье прибавил:

-- Принес ли ты продолжение статьи об Алжире? Пока начало имело большой успех.

Смущенный Дюруа проговорил:

-- Нет... Я думал, что у меня найдется время после обеда... У меня такая масса дел, что я никак не мог...

Форестье недовольно пожал плечами:

-- Если ты не будешь аккуратен, то ты рискуешь своим будущим. Вальтер рассчитывал на твою статью. Я скажу ему, чтобы он отложил до завтра... Если ты думаешь, что тебе будут платить за безделье... ошибаешься, друг мой.

После некоторого молчания он прибавил:

-- Надо ковать железо, пока оно горячо, черт возьми!

В это время встал Сен-Потен.

-- Я готов, -- сказал он.

Тогда Форестье, повернувшись на стуле и приняв почти торжественную позу, чтобы дать надлежащие приказания, обратился к Дюруа:

-- Так вот... У нас в Париже уже два дня находятся китайский генерал Ли Чен Фао, остановившийся в "Континентале", и раджа Тапосаиб Рамадерао Пали, в гостинице "Бристоль". Вы увидите их и побеседуете с ними.

Потом обратился к Сен-Потену:

-- Не забудь главных пунктов, на которые я тебе указывал. Спроси у раджи и у генерала, что думают они о проделках Англии на Дальнем Востоке, о ее колонизационной политике и господстве в колониях; каковы их надежды на вмешательство Европы вообще и Франции в частности.

Он замолчал, потом прибавил в сторону:

-- Нашим читателям интересно будет знать, что думают в Китае и в Индии по поводу вопросов, так сильно волнующих сейчас общественное мнение.

Обратился к Дюруа:

-- Следи за тем, как это делает Сен-Потен, -- он великолепный репортер, -- и старайся научиться выпытать у человека все в течение пяти минут.

После этого он опять с важным видом взялся за перо, желая быть в стороне и указать надлежащее место своему товарищу и новому сослуживцу.

Как только они вышли за дверь, Сен-Потен начал смеяться и сказал Дюруа:

-- Вот фокусник! Он, кажется, нас принял за своих читателей.

Они пошли на бульвар, и репортер спросил:

-- Выпьем что-нибудь?

-- Хорошо. С удовольствием. Ужасно жарко.

Они вошли в кафе и потребовали себе прохладительные напитки. Сен-Потен много говорил, рассказывал о газете, обо всех с поразительными подробностями.

-- Патрон? Настоящий еврей! Вы знаете, еврея не переделаешь. Что за раса! -- И он стал приводить целый ряд примеров его скупости, столь свойственной сынам Израиля, рассказывать о его грошовой экономии, торгашестве до упаду и вообще о его ростовщических наклонностях.

-- При этом он умелый делец, который никому не верит и управляет всеми. Его газета официальная, католическая, республиканская, либеральная, орлеанист- ская ; этот пирог с кремом или лавочка с чем угодно служит ему только для поддержки биржевых операций и всевозможных предприятий. В этом отношении он молодец, зарабатывает миллионы, основывая общества, не имеющие ни гроша капитала...

Он продолжал, называя Дюруа "дорогим другом".

-- Он говорит, как Бальзак, этот скряга. Представьте себе, какой случай. На днях я был у него в кабинете, там был старый хрен Норбер и "Дон-Кихот" Риваль; пришел Монтелен, наш управляющий, со своим известным всему Парижу сафьяновым портфелем под мышкой. Вальтер поднял голову и спросил: "Что нового?" Монтелен наивно ответил: "Я только что заплатил пятнадцать тысяч франков, наш долг за бумагу".

Патрон подскочил на месте. "Вы говорите?.." -- "Что я заплатил господину Прива". -- "Да вы сошли с ума!" -- "Почему?" -- "Почему... почему... почему..." Снял очки, вытер их. Потом улыбнулся той странной улыбкой, которая всегда пробегает по его толстым щекам, когда он собирается сказать что-нибудь хитрое или важное; насмешливым и убежденным тоном сказал: "Почему? Потому что мы могли получить скидку на этом от четырех до пяти тысяч франков". Монтелен, удивленный, возразил: "Но, господин редактор, все счета были мною проверены и вами признаны". Тогда патрон, уже серьезно, заметил: "Нельзя быть таким наивным, как вы. Знаете, Монтелен, надо всегда копить долги и потом уже заключать полюбовные сделки".

И, кивнув головой с видом знатока, Сен-Потен прибавил:

-- Ну-с?.. Не в бальзаковском ли стиле все это?

Дюруа никогда не читал Бальзака, но убежденно ответил:

-- Да, черт возьми.

Потом репортер назвал мадам Вальтер толстой индюшкой, Норбера де Варена старым неудачником, сказал, что Риваль подражает Ферваку . Дошел до Форестье:

-- Ну, этому повезло, нашел такую жену, вот и все. Дюруа спросил:

-- А что такое, собственно говоря, его жена?

Потен, потирая руки:

-- О, это тонкая штучка. Любовница старого жуира Водрека, графа Водрека, он дал приданое и выдал ее замуж...

Дюруа вдруг почувствовал озноб, какую-то нервную дрожь; ему хотелось выругать и отколотить этого болтуна. Но он перебил его и спросил:

-- Это ваше имя -- Сен-Потен?

Тот, ничего не подозревая, ответил:

-- Нет, меня зовут Тома. Меня в редакции прозвали Сен-Потеном .

Дюруа заплатил за питье и сказал:

-- Кажется, уже поздно, нам надо еще посетить этил двух вельмож.

Сен-Потен расхохотался:

-- Какой вы наивный! Так вы думали, что я пойду на самом деле спрашивать у этого китайца и индийца, что они думают об Англии? Я лучше их знаю, что они должны думать для читателей "Французской жизни". Я уже интервьюировал пятьсот штук этих китайцев, индусов, чилийцев, японцев и др. У меня они все говорят одно и то же. Мне только надо взять статью о последнем из них и переписать ее от слова до слова. Изменить надо только заголовок или титул, возраст, свиту. О, тут уже ошибаться нельзя, а то уличат меня "Фигаро" или "Голуа". Но на счет этого я получу самые верные сведения в пять минут от швейцаров отелей "Бристоль" или "Континенталь". Пойдем туда, покурим по доро-ге. А потом можно потребовать в конторе пять франков на извозчика. Вот, дорогой мой, как устраивают свои дела практические люди.

Дюруа спросил:

-- При таких условиях, верно, выгодно быть репортером.

Журналист таинственно ответил:

-- Да, но выгоднее всего хроника, -- это всегда замаскированная реклама.

Они встали и пошли по бульвару по направлению к церкви Мадлен. Сен-Потен неожиданно сказал своему спутнику:

-- Знаете ли, если у вас есть дело, вы мне не нужны.

Дюруа пожал ему руку и удалился.

Мысль о том, что ему надо вечером писать статью, мучила его, и он задумался. Он шел и припоминал факты, разные случаи, анекдоты; так он дошел до авеню Елисейских полей, где изредка попадались гуляющие; Париж был пуст в эти жаркие дни.

Пообедав в маленьком ресторанчике близ арки Этуаль , он медленно вернулся домой по бульварам и присел к своему письменному столу.

Но как только он увидел перед собою большой лист бумаги, весь собранный им материал вылетел у него из головы, как будто бы испарился. Он старался вызвать в себе обрывки воспоминаний, закрепить их; но они исчезали по мере того, как он припоминал их, или же являлись в спутанном виде, и он не знал, как передать их, какую придать им форму, с чего начать.

Просидев целый час и испортив пять страниц начальными фразами, он подумал: "Я еще не наловчился. Надо взять еще урок". И пред ним предстала возможность провести еще одно утро за работой с мадам Форестье, в этом долгом, интимном, сердечном tête-à-tête; при этой мысли он весь затрепетал. Решился лечь, не брался снова за работу, как бы боясь испортить ее.

На другое утро он встал поздно, не торопился, как бы предвкушая заранее удовольствие предстоящего визита. Было больше десяти часов, когда он позвонил к своему другу.

Лакей сказал:

-- Барин занят.

Дюруа не подумал о том, что муж может быть дома.

Однако он сказал:

-- Скажите, что это я, по спешному делу.

Через пять минут его ввели в кабинет, где он провел такое чудное утро.

Место, где он тогда сидел, было занято Форестье; он был в халате, в мягких туфлях, в колпаке. Жена его в том же пеньюаре стояла у камина и диктовала с папироской в зубах.

Дюруа, остановившись у порога, пробормотал:

-- Простите, я вам помешал.

Товарищ его, сердито подняв голову, проворчал:

-- Что тебе еще надо? Говори скорей! Мы торопимся.

Тот сконфуженный, лепетал:

-- Ничего, ничего, прости.

Но Форестье рассердился.

-- К делу, черт возьми! некогда время терять; не для того же ты вошел сюда, чтобы поздороваться с нами.

Дюруа, сильно смущенный, решился:

-- Нет... вот... дело в том... что я опять не могу написать статьи... а ты.... а вы были так милы в прошлый раз. Я надеялся, поэтому я и посмел прийти...

Форестье оборвал его:

-- Ты смеешься над нами, в конце концов! Так ты думал, что я буду исполнять твое дело, а ты будешь получать в кассе в конце месяца? Ну, хорош же гусь!

Молодая женщина продолжала курить, не сказав ни слова, и все время улыбалась неопределенной улыбкой, прикрывавшей ее внутреннюю иронию.

И Дюруа, краснея, лепетал:

-- Простите меня, я надеялся, я думал...

Потом вдруг ясно выговорил:

-- Тысячу извинений, сударыня, простите; позвольте вас горячо поблагодарить за прелестную статью, которую вы мне написали вчера.

Потом он поклонился Шарлю:

-- Я буду в три часа в редакции.

Быстрыми шагами вернулся к себе, ворча:

-- Хорошо, я сейчас напишу эту статью сам, они увидят...

Возбужденный гневом, придя домой, он сейчас же сел писать.

Он продолжал описание приключения, начатое мадам Форестье, нагромождая подробности, взятые из фельетонных романов, придумывая неправдоподобные случайности; все это было написано неуклюжим слогом гимназиста. Через час он кончил статью, которая была каким-то хаосом, и, уверенный в себе, понес ее в редакцию.

Первым он там встретил Сен-Потена, который, пожав ему руку как сотруднику, спросил его:

-- Читали мой разговор с китайцами и с индусами? Смешно ведь? Весь Париж смеялся. А я не видел даже кончика его носа.

Дюруа, который еще ничего не читал, взял газету, стал пробегать глазами длинную статью, озаглавленную "Индия и Китай", пока репортер указывал ему и подчеркивал самые интересные места.

Пришел Форестье, запыхавшийся, с деловым и озабоченным видом:

-- Вот хорошо, вы мне оба нужны.

Он им указал ряд политических справок, которые они должны были раздобыть ему к вечеру.

Дюруа дал ему свою статью.

-- Вот продолжение об Алжире.

-- Хорошо, дай, я передам ее патрону.

На этом разговор кончился.

Сен-Потен увлек своего нового друга, и когда они вышли в корридор, спросил его:

-- Были вы уже в кассе?

-- Нет. Зачем?

-- Зачем? А чтобы получить деньги. Всегда нужно брать жалованье за месяц вперед. Мало ли что может случиться.

-- Ну... конечно, я буду рад.

-- Я вас представлю кассиру. Он выдаст вам. Здесь платят хорошо.

Дюруа получил двести франков, двадцать восемь франков за статью, да еще у него были деньги от железнодорожного жалованья; всего триста сорок франков. Никогда у него не было в руках такой суммы, и ему казалось, что он богат надолго.

Потом Сен-Потен повел его в редакции четырех или пяти газет, конкурирующих с их газетой, надеясь там уже раздобыть нужные ему новости и выведать их своим многословием и хитростью.

Вечером Дюруа нечего было делать; он вздумал пойти в Фоли-Бержер. Набравшись дерзости, он подошел к контролю:

-- Я -- Жорж Дюруа, сотрудник "Французской жизни". На днях я был здесь с господином Форестье, обещавшим мне устроить даровой вход. Не знаю, -- не забыл ли он сказать.

Посмотрели список, его имени там не было. Однако контролер любезно сказал:

-- Войдите и обратитесь к управляющему, он уважит вашу просьбу.

Он вошел; сейчас же встретил Рашель, женщину, которую он увел с собой в первый вечер. Она подошла к нему:

-- Здравствуй, милый, как поживаешь?

-- Хорошо, а ты?

-- Я недурно. Знаешь, я тебя дважды видела во сне за это время.

Дюруа, польщенный, улыбнулся.

-- Ну, ну, что же это доказывает?

-- Это значит, что ты мне понравился, чудак, и что мы начнем снова, когда захочешь.

-- Сегодня, если хочешь.

-- Да, я хочу.

-- Хорошо, но вот что... -- Он колебался, смущенный тем, что он хотел сказать. -- Дело в том, что сегодня у меня нет денег; я был в клубе и все спустил там.

Она заглянула ему в глаза, чувствуя ложь инстинктом проститутки, привыкшей к обманам и торгашествам мужчин. Она сказала:

-- Ты лжешь. Это нехорошо с твоей стороны.

Он смущенно улыбнулся:

-- Хочешь десять франков, все, что у меня осталось?

С бескорыстием куртизанки, удовлетворяющей свой каприз, она прошептала:

-- Сколько хочешь, милый. Я хочу тебя.

Устремив взор на пленительные усы молодого человека, она взяла его под руку, нежно оперлась на нее и сказала:

-- Выпьем гренадину, потом погуляем немного. Мне хотелось бы пройтись с тобой в Оперу, чтобы показать тебя. Мы ведь рано пойдем домой, не правда ли?

Он долго спал у нее. Был уже день, и он решил купить "Французскую жизнь". Дрожащей рукой развернул он газету: его статьи там не было; он стоял и бессмысленным взглядом пробегал газетные столбцы, все еще надеясь найти ее.

Что-то тяжелое легло ему на сердце: он был утомлен любовной ночью -- и эта неприятность, присоединившаяся к его усталости, казалась ему большим несчастием.

Он поднялся к себе и заснул на постели одетый.

Через несколько часов он отправился в редакцию; вошел к Вальтеру:

-- Я сегодня утром был очень удивлен, когда увидел, что не помещена моя вторая статья об Алжире.

Редактор поднял голову и сухо сказал:

-- Я передал ее вашему другу Форестье, прося его просмотреть; он нашел ее неудовлетворительной, вам придется исправить ее.

Дюруа, взбешенный, вышел, не сказал ни слова, быстро вошел в кабинет своего друга и спросил:

-- Почему ты не поместил сегодня моей статьи?

Журналист курил, развалившись в кресле; положив ноги на стол, он каблуками пачкал начатую статью.

Спокойно, скучным и слабым голосом, как бы доносящимся из ямы, он сказал:

-- Патрон нашел, что она не годится, и поручил мне передать ее тебе для исправления. Вот она, возьми.

И он рукой указал на листы, лежавшие под пресс-папье.

Дюруа, сконфуженный, не знал, что сказать.

Положил листы в карман. Форестье продолжал:

-- Сегодня ты сперва отправишься в префектуру...

И он указал ему целый ряд деловых визитов и сведений, которые ему нужно было собрать. Дюруа вышел молча, не найдя язвительного слова, которого жаждал.

На другой день он принес свою статью. Ему опять вернули. Он в третий раз переделал ее. Получив ее обратно, он понял, что только Форестье может помочь ему.

Он не говорил больше о "Воспоминаниях африканского охотника"; решил быть уступчивым и хитрым, раз это необходимо, а пока старательно исполнял свои обязанности репортера.

Он познакомился с театральными и политическими кулисами, с коридорами и прихожими государственных людей и депутатов, с важными лицами членов кабинета и с нахмуренными физиономиями заспанных швейцаров.

У него установились постоянные сношения с министрами, с привратниками, генералами, полицейскими агентами, князьями, сутенерами, куртизанками, послами, епископами, со сводниками, выскочками, с людьми из общества, с извозчиками, гарсонами кафе и многими другими; он стал безразличным приятелем всех, приятелем из расчета; они все были смешаны в одну кучу; он мерил их на один аршин, судил о них с одной и той же точки зрения, так как встречался с ними ежедневно, переходил от одного к другому и со всеми говорил об одних и тех же профессиональных делах. Он сравнивал себя с человеком, который перепробовал образцы всевозможных вин и теперь уже не отличает больше "Шато Марго" от "Аржантёя".

Он скоро стал хорошим репортером, уверенным в своих сведениях; хитрым, быстрым, тонким, настоящим кладом для газеты, как говорил Вальтер, знавший толк в этом деле.

Однако он получал только по десяти сантимов за строчку и двести франков жалованья, а жизнь на бульварах, в кафе и в ресторанах стоит дорого; так что у него никогда не бывало денег, и он приходил в отчаяние от своей бедности.

Тут есть какой-то особый секрет, думал он, когда видел, что некоторые его сотрудники имели карманы, полные золота; но он не понимал, какими такими средствами они добывали себе благосостояние. Он подозревал, что существуют какие-то неизвестные подозрительные способы, какие-то непонятные услуги, какая-то общепринятая контрабанда. И зависть разбирала его. Следовательно, ему необходимо открыть эту тайну, вступить в этот союз, подружиться с сотрудниками, наживавшимися без него.