XXII.

О том, как придворные КвинтъЭссенции совершают различные вещи, и о том, как королева пригласила нас в качестве сотрудников.

Я видел после того, как многие придворные Квинт-Эссенции мыли негров до-бела.

Другие пахали морской песок на трех парах лисиц в ярме, и семена их не пропадали.

Третьи мыли черепицы и смывали с них краску.

Четвертые извлекали воду из так называемой пемзы; они долгое время толкли ее в ступке и изменяли её субстанцию.

Пятые стригли ослов и получали с них славную шерсть.

Шестые рвали виноград с терновника и фиги с репейника.

Седьмые доили козлов и собирали молоко в сито, к великой хозяйственной прибыли!

Восьмые мыли голову ослам, и труд их не пропадал даром.

Некоторые ловили ветер сетями и брали ими раков.

Кто ломал колбасы, придерживая коленом.

Другие сдирали кожу с угрей, которые кричали как меленские угри.

Другие создавали великие вещи из ничего и обращали в ничто великие вещи.

Иные резали огонь ножом и черпали неводом воду.

Некоторые делали фонари из пузырей и железные печки из облаков. Мы увидели также двенадцать человек их, пировавших под деревьями и пивших четыре сорта прекрасного вина, и нам сказали, что они таким образом прояснивали погоду, по местному обычаю, и что таким же точно образом Геркулес, прояснил погоду вместе с Атласом.

Другие превращали необходимость в добродетель, и я нашел это дело прекрасным и полезным.

Иные зубами добывали золото, но это шло им не впрок.

Некоторые, находившиеся в продолговатом цветнике, меряли скачки блох и уверяли меня, что это безусловно необходимо для управление королевствами, успешного ведение войны и администрации республик, ссылаясь на Сократа, который первый свел философию с неба на землю и из праздной и куриозной науки сделал ее полезной и значительной тем, что половину своих трудов посвящал измерению блошиных прыжков, как уверяет философ Аристофан.

Я увидел двух придворных на верху башни, где они стояли на часах и стерегли, как нам сказали, луну от волков.

Я встретил четверых других в одном углу сада, яростно споривших и готовых вцепиться друг другу в волоса. Когда я спросил, в чем заключается их разномыслие, они отвечали, что уже целых четверо суток спорят они о трех важных гиперфизических задачах, от разрешения которых сулят золотые горы. Первая касается тени осла; вторая -- дыма фонаря; третья -- козьей шерсти, а именно: шерсть ли это? Затем они сказали нам, что ничуть не считают странным, чтобы две противоречивых вещи были истинны и по состоянию, и по форме, и по фигуре, и по времени,-- обстоятельство, которого парижские софисты никак не хотят допустить, скорее отрекутся от веры.

Мы с любопытством взирали на удивительные операции этих людей, и когда появилась королева со своей благородной свитой, то на небе уже зажглась вечерняя звезда. При виде королевы, мы снова смутились и были ослеплены ею.

Она тотчас же заметила наш испуг и сказала нам:

-- То, что повергает людские умы в бездну восторга,не есть, собственно говоря, сила впечатления, полученного ими от естественных явлений или искусства мудрых художников: это, скорее, новизна опыта, овладевающого их чувствами, причем они не замечают сразу, как нетрудно выполнить это дело, когда ясное суждение руководит прилежным трудом. Но успокойтесь и не бойтесь того, что выполняли на ваших глазах мои придворные. Смотрите, слушайте, изучайте на просторе все, что содержится в моем доме, понемногу освобождаясь от ига невежества. Таково мое желание. Но для того, чтобы доказать вам это, равно как и во внимание к сильной жажде знания, которую я, к моей великой радости, читаю в ваших сердцах, я зачисляю вас отныне в разряд моих приверженцев. Гебер, мой обер-интендант, занесет вас в списки, когда вы отсюда уедете.

Мы, смиренно и молча, поблагодарили ее и приняли наше новое прекрасное звание.