Глава 7

— Что братецъ, довольны-ли вы вашими известiями? тихо спросила Евгенiя.

— Этого никогда недолжно ни у кого спрашивать, дочка, сказалъ Гранде: заметь себе это. Ведь я-же съ тобой не болтаю о своихъ делахъ, такъ къ-чему-же соваться въ чужiя? Оставь его въ покое, другъ мой.

— Да у меня нетъ секретовъ, сказалъ Шарль.

— Та, та, та, та, племянничекъ! поторгуешь, научишься держать язычокъ на привязи за зубами.

Когда двое любящихся сошлись въ саду, Шарль усадилъ Евгенiю на дерновую скамью подъ орешникомъ, и сказалъ ей:

— Альфонсъ славный малой. Онъ прекрасно обделалъ все дела мои. Онъ повершилъ все честно и благоразумно. Я ничего не долженъ въ Париже. Все мои вещи проданы, и на вырученыя за всемъ три тысячи франковъ, Альфонсъ, по совету одного флотскаго капитана, сделалъ мне несколько тюковъ съ безделушками, съ европейскими вещицами, заманчивыми для туземцовъ. Тамъ мне дорого дадутъ за все это. Онъ отправилъ уже это все въ Нантъ, где стоитъ судно, назначенное въ Яву. Черезъ пять дней намъ нужно разстаться, Евгенiя, и если не на-векъ, такъ на-долго, очень-на-долго. — Мой товаръ и 10000 франковъ: это хорошо для начала; я возвращусь не скоро, сестрица. Не думайте-же обо мне, забудьте меня, ведь я могу умереть.... можетъ-быть, вамъ выйдетъ выгодная партiя....

— Любите-ли вы меня? спросила Евгенiя.

— О! да, да! отвечалъ Шарль.

— Такъ я буду ждать тебя, мой возлюбленный!… Боже мой! батюшка на насъ смотритъ изъ окна, вскричала она, отводя рукой Шарля, который бросился обнять ее.

Она остановилась въ корридоре. — Шарль побежалъ за ней. Заметивъ это, Евгенiя взошла на лестницу и отворила дверь. — Не зная, что делала, не помня более себя, она очутилась возле комнаты Нанеты, въ самомъ темномъ углу корридора. Шарль схватилъ ее за руку, обнялъ ее и прижалъ къ своему сердцу. — Евгенiя не сопротивлялась более и разменялась съ нимъ самымъ чистымъ, самымъ пламеннымъ поцелуемъ.

— Ты будешь моею, ты моя, Евгенiя, говорилъ Шарль.

— Аминь! скрепила Нанета, быстро отворивъ дверь свою.

Испуганные любовники кинулись въ залу; Евгенiя схватила работу, а Шарль началъ читать псаломъ Пресвятой Богородице, въ молитвеннике госпожи Гранде.

— Ага! сказала Нанета: мы все теперь за молитвами.

Когда былъ объявленъ срокъ отъезду Шарля, Гранде захлопоталъ, чтобы выказать всемъ, какъ дорогъ ему племянникъ. Где не нужно было тратить денегъ, тамъ онъ былъ щедръ до-нельзя. — Сыскалъ Шарлю столяра, потому-что потребовалось сколотить несколько ящиковъ; но подъ предлогомъ, что съ него запросили дорого, началъ самъ строгать и точить коробки изъ гнилыхъ досокъ. Съ ранняго утра, онъ вставалъ, резалъ, точилъ, стругалъ, мерялъ, прикладывалъ и сработалъ славные ящики; самъ уложилъ въ нихъ все вещи племянника, и взялся ихъ отправить на барке внизъ по Луаре, и къ-сроку доставить въ Нантъ.

Съ эпохи поцелуя часы летели, какъ молнiя, для бедной Евгенiи. Иногда ей приходило въ голову ехать вместе съ Шарлемъ. Тотъ, кто испыталъ пламя страсти на сердце своемъ, пламя страсти внезапной, которая разомъ перерождаетъ человека, сгоняетъ и болезни, и время, и возрастъ, тотъ пойметъ мученiя Евгенiи. Часто, рыдая, бегала она по дорожкамъ маленькаго сада; но онъ былъ для нея тесенъ; домъ ихъ былъ для нея тесенъ, — сердце ея рвалось на свободу, далеко, на безпредельныя равнины моря, въ-следъ за своимъ Шарлемъ.

Наконецъ насталъ и предпоследнiй день отъезда. Утромъ, въ отсутствiе Гранде и Нанеты, драгоценный медальйонъ Шарля былъ торжественно перенесенъ въ коммодъ Евгенiи, въ которомъ лежалъ теперь пустой кошелекъ ея. — Нужно-ли упоминать, что залогъ Шарля былъ омоченъ слезами и осыпанъ поцелуями? Когда Евгенiя спрятала ключъ на грудь свою, она не могла воспрепятствовать Шарлю поцеловать место его теперешняго хранилища.

— Здесь ему место, другъ мой.

— Вместе съ моимъ сердцемъ, отвечалъ Шарль.

— Ахъ! братецъ, братецъ, сказала Евгенiя....

— Разве мы уже несоединены, моя возлюбленная? ты дала мне свое слово, возьми-же и мое.

— Навсегда! Навсегда!

Два раза съ обеихъ сторонъ было произнесено это торжественное слово, и ни одинъ обетъ не могъ быть ни чище, ни святее этого. Целомудренная прелесть Евгенiи освятила и любовь Шарля.

Грустенъ былъ утреннiй завтракъ передъ отъездомъ; даже сама Нанета, добрая, верная Нанета не могла удержаться отъ слезъ, не смотря на утешенiе, т. е. на золотой халатъ и хорошенькой крестикъ, подаренный Шарлемъ.

— Бедняжечка молодой баринъ! Шутка-ли? ехать за море! Помоги Господи!

Въ половине двенадцатаго все пошли провожать Шарля до нантскаго дилижанса. Нанета спустила собаку, заперла ворота и отправилась вместе со всеми, неся чемоданы Шарля. Все купцы Старой-улицы выбежали смотреть на процессiю, къ которой присоединился и нотарiусъ Крюшо на площади.

— Смотри, не заплачь Евгенiя, шепнула ей мать.

— Ну, племянникъ, сказалъ Гранде, обнявъ Шарля: уезжаешь беднякомъ, воротись богачомъ; честь отца твоего будетъ сохранена, и когда ты воротишься....

— Ахъ, дядюшка! вы облегчаете мою грусть; вотъ драгоценный подарокъ для беднаго сироты, за который онъ ничемъ не въ-состоянiи заплатить вамъ.

Не понявъ словъ старика, прерваннаго въ самомъ интересномъ месте, Шарль излилъ словами всю свою благодарность, и оросилъ слезами руки стараго скряги. Евгенiя судорожно сжимала руки отца и своего двоюроднаго брата.

Одинъ нотарiусъ улыбался, удивляясь хитрому притворству старика; онъ одинъ постигъ и разгадалъ его.

Долго еще оставались все четверо возле кареты; наконецъ она тронулась; вотъ уже она на мосту, вотъ уже почти совсемъ исчезла изъ виду, и когда гулъ отъ колесъ замеръ въ отдаленiи, старикъ Гранде прошепталъ:

— Счастливый путь!

Къ-счастiю, одинъ Крюшо слышалъ это восклицанiе. Евгенiя съ матерью пошли далее на набережную, откуда еще виднелся удаляющiйся дилижансъ, и махали своими платками. Шарль отвечалъ темъ-же.

Дилижансъ скрылся изъ глазъ.

Теперь, чтобы не прерывать нити нашего разсказа, необходимо бросить взглядъ на распоряженiя господина Гранде въ Париже, черезъ уполномоченнаго своего, господина де-Грассена.

Что касается до делъ Вильгельма Гранде, то было все такъ, какъ угадалъ и разсчиталъ его почтеннейшiй братецъ.

Во французскомъ банке, какъ всемъ известно, можно всегда получить самыя вернейшiя сведенiя о богатстве и о состоянiи богатейшихъ капиталистовъ, какъ Парижа, такъ и всехъ Департаментовъ. Имена де-Грассена и Феликса Гранде были знамениты, и пользовались темъ уваженiемъ, которое оказывается въ торговыхъ сношенiяхъ преимущественно темъ, чьи капиталы обезпечены землями и владенiями, нигде незаложенными. Прiездъ сомюрскаго банкира, взявшаго на себя все хлопоты по деламъ Гранде-парижскаго, прiостановилъ все требованiя и протесты, постыдные для памяти покойнаго.

Въ присутствiи кредиторовъ сняли печати, и нотарiусъ началъ реестръ всему оставшемуся, движимому и недвижимому. Скоро въ собранiи всехъ капиталистовъ единогласно положено было выбрать въ главные распорядители дела, на все время, сомюрскаго банкира, придавъ ему въ товарищи главнаго кредитора Гранде, одного изъ богатейшихъ парижскихъ капиталистовъ. Имъ дали право и полномочiе устроить дела упадшаго дома, спасти честь его, и вместе съ темъ спасти самихъ кредиторовъ.

Не мало способствовали делу всемъ известный кредитъ Гранде-сомюрскаго, и надежда, поданная всемъ кредиторамъ черезъ де-Грассена; такимъ образомъ, никто не противился новому, неожиданному обороту дела. Никто не захотелъ законнымъ образомъ предъявить свои требованiя, и всякiй говорилъ:

— Намъ заплатитъ господинъ Гранде-сомюрскiй.

Прошло шесть месяцевъ. Кредиторы скупили все векселя на домъ покойнаго Вильгельма Гранде, ими-же прежде выпущенные, и съ надеждою набили свои карманы бумагой, въ ожиданiи кое-чего повещественнее. — Таковъ былъ первый результатъ операцiонныхъ действiй стараго скряги. Его-то и ожидалъ онъ.

Черезъ девять месяцевъ после перваго собранiя кредиторовъ, каждому изъ нихъ было выдано, въ уплату долга по 22 на 100. Де-Грассенъ выручилъ эту сумму, продавъ вещи, домъ, именiе, все принадлежавшее покойнику, и честно разделилъ это между кредиторами.

Честность и точность перваго дела произвели впечатленiе: всякiй надеялся, хвалилъ Феликса Гранде. Потомъ, нахвалившись досыта, потребовали еще денегъ. Написали съ этою целью письмо въ Сомюръ отъ имени всехъ кредиторовъ.

— Ну вотъ, наконецъ-то, сказалъ Гранде, бросивъ письмо въ каминъ. Терпенiе, друзья мои, терпенiе!

Въ ответъ на это посланiе, Гранде потребовалъ общей складки всехъ векселей и всехъ требованiй, существующихъ на домъ господина покойнаго Гранде-парижскаго, въ контору одного нотарiуса; вместе съ темъ потребовалъ и квитанцiи на выплаченныя уже суммы. «Съ темъ намеренiемъ», писалъ онъ, «чтобы яснее разобрать и поверить счоты, и яснее изложить состоянiе дела.» Тысячи возраженiй посыпались со всехъ сторонъ.

Вообще кредиторъ есть какое-то perpetuum mobile.

Сегодня онъ согласенъ на все, завтра все рветъ и мечетъ. Сегодня у него все такъ-покойно въ доме, все такъ-ладно, хорошо: жена весела и послушна, у маленькаго прорезались зубки; что-же? мой кредиторъ неумолимъ; не хочетъ дать ни копейки. На-завтра дождь, на дворе грязь и слякоть; бедняжка задумчивъ, печаленъ и на все соглашается. После завтра, пожалуйте залогу, черезъ месяцъ палачъ потащитъ васъ на расправу. Кредиторъ похожъ на воробья, которому сыплютъ на хвостъ соли. Тоже самое кредиторъ говоритъ про свою квитанцiю. Тамъ еще хоть хвостъ есть, а у кредитора — кукушка за моремъ.

Гранде прилежно следилъ за всей стаей и зналъ, откуда ветеръ. Наконецъ онъ всехъ привелъ въ повиновенiе. Сначала некоторые раскричались, разсердились и на-чисто отказались исполнить требованiя хитраго скряги.

— Славно, чудесно! говорилъ Гранде, читая письмо де-Грассена, и съ радости потирая свои руки.

Другiе согласились, но съ условiями: обезпечить все свои права и требованiя, и, на худой конецъ, сохранить права объявленiя банкрутства. Новая переписка.

Наконецъ Гранде согласился на все условiя и обезпеченiя, и выдача векселей совершилась. Кредиторы сами другъ друга уговаривали.

Впрочемъ не совсемъ перестали роптать.

— Да онъ и надъ нами и надъ вами смеется, говорили они де-Грассену.

Почти черезъ два года после смерти Вильгельма Гранде, некоторые изъ кредиторовъ, въ вихре спекуляцiй и коммерческихъ сделокъ, охладели и даже забыли о всехъ своихъ надеждахъ и требованiяхъ.

— Кажется, поговаривали они мимоходомъ, двадцать-то два на сто было все, чемъ они насъ полакомили.

Старикъ расчислялъ время. Время добрый чортъ, говорилъ онъ, но чортъ все-таки чортъ. Къ концу третьяго года де-Грассенъ уведомилъ Гранде, что кредиторы соглашаются выдать все векселя и уничтожить ихъ, если получатъ только по десяти на сто, на сумму остальнаго долга, т. е. двухъ миллiоновъ, четырехъ-сотъ тысячь франковъ.

Гранде отвечалъ, что стряпчiй и нотарiусъ его покойнаго брата, разорившiе его, живутъ припеваючи, что они совершенно поправились и что не худо-бы было и ихъ потормошить немножко.

Въ конце 4-го года успели уменьшить сумму до двухъ миллiоновъ. Обе стороны говорили и спорили, опять говорили и спорили; все это продолжалось полгода. Наконецъ старикъ былъ доведенъ до крайности. Переговоры были кончены, нужно было платить.

Гранде отвечаетъ, что племянникъ уведомилъ его о счастливомъ ходе своихъ делъ, что племянникъ его обогатился въ Индiи, и что наконецъ племянникъ его ревностно желаетъ заплатить долгъ своего отца сполна. «Какъ-же мне-то платить вамъ, не переписавшись и не посоветовавшись съ племянникомъ?» писалъ Гранде кредиторамъ: «подождите немного.»

И наконецъ, въ половине пятаго года, кредиторы все еще ожидали уплаты сполна. А бочаръ смеялся по-тихоньку, да изредка приговаривалъ: «Ужъ эти мне Парижане!»

Вотъ въ какомъ положенiи застанемъ мы кредиторовъ и дела Вильгельма Гранде, когда происшествiя нашей повести заставятъ насъ опять обратиться къ нимъ.

Когда фонды покупались по 109, то Гранде свои продалъ и получилъ изъ Парижа четыре миллiона-триста-тысячь франковъ золотомъ. Эти миллiоны присоединились къ полутору-миллiона франковъ, вырученныхъ за анжерское золото.

Де-Грассенъ жилъ въ Париже безвыездно, и вотъ по какой причине: во первыхъ его выбрали въ депутаты; во-вторыхъ, потому-что онъ, де-Грассенъ, банкиръ, почтенныхъ летъ, отецъ семейства, влюбился по-уши въ одну премиленькую актрису Театра Герцогини Орлеанской. Поведенiе его наделало въ Сомюре много соблазна и шума; все осудили безнравственность де-Грассена. Жене его удалось выхлопотать разделъ по именiю, и она, къ-счастiю своему, не потерялась въ отсутствiе мужа, сама занялась делами и мало-по-малу поправила состоянiе, пострадавшее отъ глупостей главы семейства. Въ-следствiе происковъ, наговоровъ и старанiй Крюшо съ ихъ компанiей, госпоже де-Грассенъ не удалось порядочно пристроить своей дочери, а о Евгенiи и думать было нечего.

Адольфъ отправился къ отцу въ Парижъ и сделался порядочнымъ повесою. Крюшо торжествовали.

— Мужъ вашъ съ ума сошолъ, говорилъ Гранде госпоже де-Грассенъ, отсчитывая ей въ-займы, подъ верные залоги, какую-то сумму. Жаль мне васъ; а вы право предобрая бабёнка.

— Ахъ, Гранде! Кто бы могъ подумать, что въ тотъ день, когда онъ отправился по деламъ вашимъ въ Парижъ, онъ устремился къ своей верной гибели!

— Да ей Богу-же, сударыня, я употреблялъ все усилiя, чтобы отвратить его отъ этой поездки. Президентъ Крюшо хотелъ-же, во что-бы ни стало, перебить у него.... Теперь понятно отъ-чего вашему мужу такъ сильно хотелось услужить мне.

Такимъ-образомъ хитрецъ отделался отъ всего, даже отъ благодарности де-Грассенамъ за услуги.

=== Глава V. Семейныя горести. === Во всехъ грустныхъ обстоятельствахъ жизни, женщина страдаетъ сильнее и терпитъ более мужчины. Последнiй найдетъ новыя силы въ своей деятельности; онъ занятъ, онъ думаетъ, разсчитываетъ, действуетъ; ему улыбается надежда; тоже самое было и съ Шарлемъ.

Но чемъ разсеетъ, чемъ разгонитъ женщина свое горе? Оно передъ нею всегда, за нею повсюду, неизменное, безнадежное, ужасное. Робко измеряетъ взоръ ея глубины разверзтой передъ нею бездны, и ей остаются одни стенанiя и слезы. Вотъ уделъ, который достался и Евгенiи, и она безропотно покорилась судьбе своей. Чувствовать глубоко, любить, и почти всегда страдать любовью своей, вотъ судьба, вотъ уделъ женщины. И Евгенiи досталась полная чаша скорби, безъ отрады и утешенiя; не суждено ей было испытать счастiя полнаго, нераздельнаго.

Печали и горе были не за горами, и скоро настало грустное время для бедной Евгенiи.

Всё въ доме осталось по-прежнему по отъезде Шарля, только не для одной Евгенiи. Комнату Шарля оставили въ такомъ-же виде, какъ и во-время пребыванiя его, разумеется, утаивъ это отъ отца. Госпожа Гранде и Нанета съ охотою вступили въ этотъ маленькой заговоръ.

— Кто знаетъ, можетъ-быть, онъ и скоро воротится? сказала Евгенiя.

— Ну, барышня, и я-бы порадовалась, отвечала Нанета: да что это за добренькой, миленькой баринъ, красавчикъ такой, словно красная девушка.

Евгенiя взглянула на добрую служанку....

— Ахъ, Господи! да что это съ вами, барышня? какъ вы этакъ смотрите? Ну, точно васъ тотчасъ въ гробъ клади; полноте, полноте барышня!

Съ этого дня лицо Евгенiи заблистало новою красотою. Какая-то строгая торжественность сообщилась всемъ чертамъ ея, и, проникнутая любовiю, душа светилась въ очахъ.

На-другой-день по отъезде Шарля, Евгенiя, возвращаясь отъ обедни, зашла въ книжную лавку и купила путевую карту. Она повесила ее въ своей комнате, возле зеркала, и каждый день отмечала мысленно по ней путь своего дорогаго Шарля; каждый день мечтала она о немъ, встречалась съ нимъ за далекими морями, носилась съ нимъ на одномъ корабле по бурному океану, говорила съ нимъ, спрашивала его: счастливъ-ли ты, думаешь-ли ты обо мне, шлешь-ли мне приветъ съ каждымъ облачкомъ, бегущимъ въ родимую сторону? По утрамъ она долго одна просиживала въ саду, подъ старымъ орешникомъ, на той самой старой, источенной червями лавке, где они некогда говорили другъ съ другомъ, мечтали, шутили, гадали о будущемъ. И теперь она мечтала о будущемъ, и грустно глядела на небо, на старую стену, на окно въ комнате, прежде занимаемой Шарлемъ.

Это была страдальческая, уединенная любовь, скрытая глубоко въ сердце, сросшаяся съ сердцемъ, съ мыслями, съ жизнiю Евгенiи; любовь сделалась для нея вещественнымъ началомъ, силою жизненною.

По вечерамъ, когда все, кто назывались друзьями стараго Гранде, собирались въ ихъ темной зале, за карточнымъ столикомъ, Евгенiя была, какъ и всегда, весела, разговорчива; по-утрамъ она по целымъ часамъ только и говорила, что о Шарле, съ своею матерью и Нанетою. Нанета поняла, что была въ-силахъ, не изменивъ впрочемъ старому господину своему, облегчить страданiя Евгенiи, перемолвивъ съ ней слово о Шарле, и польстивъ отдаленной надеждой.

Такъ прошли два месяца, и жизнь трехъ женщинъ, прежде скучная и единообразная, какъ-то оживилась занимательностiю ихъ тайны, ихъ дружескихъ секретовъ. Все въ этихъ скучныхъ, мрачныхъ комнатахъ, все еще живо напоминало имъ Шарля, какъ-будто онъ и не оставлялъ ихъ. Утромъ и вечеромъ Евгенiя открывала заветный ящичекъ и по целымъ часамъ смотрела на изображенiя Шарля и родителей его. Разъ, въ одно воскресенье, мать застала ее, въ сладкомъ упоенiи воспоминанiй, надъ образомъ ея суженаго; тогда-то открыто было все госпоже Гранде, обеты Шарля и Евгенiи, и разменъ залоговъ.

— Какъ, ты отдала ему все свое золото! вскричала испуганная старушка. А что скажетъ твой отецъ, когда, въ новый-годъ, по-обыкновенiю, онъ захочетъ посмотреть на твои червонцы?

Евгенiя окаменела отъ ужаса. Две бедняжки не смели взглянуть другъ на друга целое утро. И до-того дошло ихъ смущенiе, что оне прослушали благовестъ къ ранней обедне, и пошли только къ поздней.

Черезъ три дня наступало 1-е января 1820; черезъ три дня въ этомъ доме начнется страшная драма, драма мещанская, безъ крови, безъ кинжала и яда, но страшнее всехъ кровавыхъ эпизодовъ изъ драматической исторiи знаменитой фамилiи Атридовъ.

— Что съ нами будетъ? говорила г-жа Гранде, и — работа выпадала изъ рукъ ея.

Происшествiя, въ два месяца скопившiяся надъ этой семьею, до такой степени изменили весь образъ жизни, а вместе съ темъ и привычки доброй старушки, что шерстяныя зимнiя рукава ея еще не были окончены. Это, по-видимому, ничтожное обстоятельство было причиною огромнаго несчастiя въ семействе. Старушка простудилась и занемогла серьёзно во-время страшной катастрофы, страшнаго гнева скупаго скряги старика Гранде.

— Я вздумаю, дитя мое, что еслибы ты не таилась отъ меня, а призналась-бы мне во всемъ съ самаго начала, то у насъ, можетъ-быть, достало-бы еще времени написать въ Парижъ г-ну де-Грассену. — Онъ, верно, отыскалъ-бы намъ точно такiя-же монеты, хоть, правда, трудно было-бы и обмануть отца: онъ очень-хорошо знаетъ твое золото.

— А где-же мы взяли-бы столько денегъ?

— Я-бы дала изъ моихъ собственныхъ. — Притомъ господинъ де-Грассенъ долженъ…

— Уже поздно, отвечала Евгенiя дрожащимъ отъ тревожнаго волненiя голосомъ. Все решится завтра-же утромъ, когда мы пойдемъ поздравлять его съ новымъ-годомъ.

— Но, милая моя, не пойдти-ли посоветоваться съ господиномъ Крюшо?

— О нетъ, ни за что! тогда мы будемъ отъ нихъ въ тяжкой зависимости. Притомъ-же я решилась; я ни въ чомъ не раскаяваюсь, я хорошо сделала, и Богъ меня не оставитъ; да будетъ-же Его святая воля! Ахъ! матушка, вы тоже бы сделали, еслибы тогда, въ ту ночь, какъ и я, прочитали его письма.

На другой день, 1-го января 1820, мать и дочь были въ такомъ ужасе, что не осмелились идти поздравлять старика съ новымъ годомъ. Зима двадцатаго года была очень-холодна; снегъ густо лежалъ на крышахъ. Когда Гранде зашевелился въ своей комнате, старушка закричала ему изъ-за перегородки:

— Гранде, сделай милость, прикажи Нанете развести немножко огня въ моей комнате; здесь такъ-холодно; я мерзну подъ одеяломъ. — Ужъ я стара, другъ мой, мне нужно более беречься.

— Притомъ-же, прибавила она, после минутнаго молчанiя: Евгенiя придетъ сюда одеваться. Бедненькая простудится въ такой морозъ. — Потомъ мы сойдемъ внизъ и поздравимъ тебя съ новымъ-годомъ.

— Та, та, та, та! вотъ язычокъ-то! Ну, ну! какъ ты начинаешь новый годъ, мадамъ Гранде! Да ты никогда столько не говорила? а? Ужъ не покушала-ли ты хлебца съ виномъ, душа моя?

Молчанiе.

— Ну, мадамъ Гранде, душа моя, я сделаю по-вашему. Ты славная бабенка, и я не хочу, чтобъ съ тобой приключилась беда на-старости. — Впрочемъ живучи вы все Ла-Бертельеры, гмъ! не правда-ль? Народъ не такой, чтобъ умирать, не поживши порядкомъ. Но я имъ прощаю ихъ долгую жизнь, все-таки наконецъ мы ихъ наследники.

Старикъ закашлялся.

— Вы веселы сегодня, сударь, грустно сказала госпожа Гранде.

— Я, какъ рыба въ воде, прибавилъ онъ, входя къ жене уже совсемъ одетый.

— Да, да, правда, здесь таки порядочно холодно. Брръ! Мы славно позавтракаемъ, жонушка. Де-Грассенъ прислалъ мне пастетъ изъ гуся съ трюфелями; я пойду за нимъ въ контору дилижансовъ. Просилъ также я его прислать червончикъ для Евгенiи, душа моя, сказалъ онъ ей на-ухо: что делать? У меня въ ящикахъ ни капли золота. — Было недавно сколько-то залежалыхъ, старинныхъ, я могу тебе открыться; да все отдалъ на-дняхъ въ оборотъ.

И ради торжественнаго дня, старикъ торжественно поцеловалъ жену свою въ лобъ.

— Евгенiя! закричала добрая старушка, когда ушолъ Гранде. Гранде видно всталъ на правую ногу; онъ такъ веселъ сегодня; ну дай Богъ! можетъ-быть и съ рукъ сойдетъ.

— Ну, что это съ бариномъ сделалось? сказала Нанета, внося въ комнату вязанку дровъ. Сперва онъ мне сказалъ: здравствуй, съ новымъ-годомъ, старая чертовка! Разложи-ка огня у жены; она мерзнетъ, бедняжка. Потомъ.... да я, просто, одурела какъ пень, когда онъ мне далъ целый экю въ шесть франковъ, и такой новенькой, светленькой! Ну, посмотрите, сударыня, посмотрите! Охъ добрый, добрый баринъ! Ведь вотъ на другихъ посмотришь, такъ чемъ старее, темъ злее; а этотъ такой добрый, такой тихой, такой милостивый.... Ну да ужъ дай Господи ему здоровья, хорошему барину!

А весь-то секретъ веселости старика была радость его объ окончанiи совершенно-удавшейся спекуляцiи. Де-Грассенъ, получивъ въ Париже проценты съ капиталовъ Гранде, и вычтя изъ нихъ те суммы, которыя старикъ былъ ему долженъ, за разменъ голландскихъ банковыхъ билетовъ и за покупку 250,000 ливровъ доходу, причомъ онъ долженъ былъ поплатиться изъ своего кармана за недостаткомъ надлежащей суммы, отсчитанной ему Гранде, посылалъ ему остатокъ, около 30,000 франковъ серебромъ. Присемъ приложилъ онъ табличку возвышенiя фондовъ, бывшихъ тогда по 89 (и которые черезъ месяцъ продавались по 92). Такимъ-образомъ, Гранде бралъ по 12-ти на сто съ своихъ капиталовъ, и каждый месяцъ могъ получать 1,000,000 франковъ, безъ хлопотъ, безъ бумагъ и безъ переписки. — Онъ понималъ эти обороты совершенно и пользовался ими прекрасно. Итакъ въ перспективе, летъ черезъ пять, черезъ шесть, у него было-бы отъ шести до семи миллiоновъ, нажитыхъ безъ большаго труда; и если прибавить сюда оценку его недвижимаго именiя, то составилось-бы состоянiе колоссальное. — Шесть франковъ, подаренные Нанете, были плата, довольно худая, за услугу, оказанную своему господину въ ночь, когда онъ ездилъ въ Анжеръ съ своимъ золотомъ.

— Охъ, охъ! да куда это такъ рано бежитъ старикъ Гранде, словно на пожаръ, говорили купцы, отворяя свои лавки. Но когда его видели возвращающагося, вместе съ почтамтскимъ служителемъ, нагруженнымъ тугими, толстыми мешками, то всё объяснилось.

— Да, онъ ходилъ за деньгами, сказалъ одинъ изъ купцовъ.

— А Богъ знаетъ, откуда къ нему не приходятъ деньги, примолвилъ другой: изъ Парижа, изъ Фруафонда, изъ Бельгiи!

— Да, онъ скоро купитъ Сомюръ, заметилъ третiй.

— Вотъ видишь! и холодъ, и жаръ ему ни по-чомъ: онъ всегда за работой, говорила жена своему мужу.

— Эй, послушайте-ка, г. Гранде, кричалъ старику толстый соседъ его, хозяинъ суконной лавки: если тяжелы очень мешки-то, такъ давайте ихъ сюда, я имъ найду место.

— Да ведь это все медь, отвечалъ ему скряга.

— Серебро, сказалъ про себя навьюченный работникъ.

— Молчи ты, дуракъ; держи языкъ за зубами, ворчалъ старикъ, отворяя калитку.

— Ахъ ты, старая лисица… а ведь я подумалъ, что онъ глухъ, какъ тетеревъ.... или онъ въ морозъ только слышитъ.

— Вотъ тебе двадцать су за твои труды, болванъ, и убирайся. — Нанета, что, бабы въ церкви?

— Да, сударь.

— Такъ скорее-же, скорей за работу, закричалъ старикъ, наваливая мешки на плеча Нанеты.

Потомъ, когда мешки были перенесены въ его кабинетъ, старикъ заперся въ немъ на-ключъ.

— Когда готовъ будетъ завтракъ, ты постучись у дверей, закричалъ онъ Нанете.

Завтракъ былъ готовъ къ десяти часамъ.

— Богъ милостивъ, отецъ твой не спроситъ о золоте, сказала госпожа Гранде своей дочери: и къ дню твоего рожденiя мы какъ-нибудь достанемъ точно-такiя-же деньги.

Только-что Гранде вошолъ въ залу, жена и дочь поспешили поздравить его съ наступающимъ годомъ; Евгенiя, нежно ласкаясь, бросилась къ нему на шею. Госпожа Гранде поздравила его серьёзно и съ приличною торжественностiю.

— Ну, ну, моя красоточка, сказалъ скряга, целуя несколько разъ свою дочь: работалъ, и работаю для тебя, для твоей будущности, для твоего счастiя, а для счастiя нужны деньги, душа моя; безъ денегъ пасъ! Вотъ, на, возьми-ка этотъ наполеондоръ; какъ тутъ поспелъ къ тебе изъ Парижа; нарочно выписывалъ, а здесь у меня нетъ ни соринки золота. Вотъ у тебя, такъ другое дело; ты богатая! у тебя много золота; а покажи-ка мне, жизненочекъ, свое золото? а? дружочекъ, дочечка! Бррръ, какъ холодно; ну, начнемъ-те-же завтракать; нашъ толстякъ де-Грассенъ прислалъ чудесную штуку; кушайте, милыя, кушайте, дети, ничего не стоитъ, даровое! Молодецъ де-Грассенъ! Славно работаетъ по делу племянника, а что всего лучше, работаетъ даромъ. У-у-уахъ! уахъ! сказалъ онъ, прищелкнувъ языкомъ. Славное кушанье! Отведай-ка, жонушка, отведай. — Этимъ кускомъ можно, по-крайней-мере, целыхъ два дня быть сытымъ. Я самъ впрочемъ неголоденъ; много не емъ, всякой знаетъ; кушай-же, кушай, мадамъ Гранде, не бойся, больна не будешь, на здоровье! а Ла-Бертельеры-то все здоровяки; вотъ и ты желтенька немножко, да это ничего; я люблю жолтый цветъ.

Ожиданiе позорной казни не могло-бы сравниться съ темъ, что ощущали госпожа Гранде и Евгенiя, предчувствуя, чемъ кончится завтракъ. Чемъ веселее и шутливее былъ Гранде, темъ сильнее стучало сердце бедняжекъ. Евгенiи было легче; любовь ее воодушевляла и вливала въ нея новыя силы.

— О, для него, для него, думала она: я готова перенести всё на свете.... И при этой мысли взоръ ея оживлялся и блисталъ твердостiю и неустрашимостiю.

— Убери, убери всё это, Нанета, закричалъ старикъ, когда кончили завтракать. А столъ намъ оставь. Намъ будетъ здесь лучше, удобнее, прибавилъ онъ, поглядывая на Евгенiю: посмотримъ-ка теперь твое маленькое сокровище; — маленькое! Боже сохрани! да у тебя золотомъ на 5,959 франковъ; такъ, такъ.... да прибавимъ 40 франковъ, что я далъ сегодня, такъ выйдетъ шесть тысячь франковъ безъ одного; ну, да, я дамъ тебе этотъ франкъ, мы пополнимъ сумму, потому-что, видишь-ли, дочечка.... А ты что насъ слушаешь, Нанета? нутка, покажи намъ пятки; маршъ! за работу!

— Послушай, милушечка, малюточка моя, Евгенiя, отдай-ка мне мое золото, сей-часъ? ведь ты не откажешь своему папашке, моя дочечка.

Мать и дочь, обе были точно къ смерти приговоренныя.

— У меня нетъ больше золота; было, было, не спорю, но теперь нетъ, ничего нетъ. Я тебе отдамъ, дочка, отдамъ все шесть тысячь франковъ — ливрами, и самъ постараюсь повыгоднее поместить ихъ. О дюжинке и думать нечего; вотъ, когда мы за-мужъ выйдемъ (а мы скоро выйдемъ за-мужъ, дочечка), тогда женишокъ подаритъ тебе такую дюжинку, что вся провинцiя заболтаетъ. Ужъ я найду такого женишка. Ну, такъ что-же, душа моя? а? Какъ-же мы решаемся? Видишь-ли, ангелъ мой, есть прекрасный случай въ виду; можно положить 6000 франковъ въ государственный банкъ, и каждыя шесть месяцовъ ты будешь получать 200 франковъ процентовъ, почти 200 франковъ, и безъ крючковъ, безъ бумагъ, безъ обязательствъ; доходъ чистоганчикомъ. Можетъ-быть, ты не хочешь разстаться съ своимъ золотомъ, душечка, ангелъ мой? Ну, да хоть принеси мне его сюда; видишь-ли, я самъ после подарю тебе точно такiя-же монеты. Достану тебе и голландскихъ червонцевъ, и португальскихъ червонцевъ, и рупiй восточныхъ. Вотъ увидишь, что въ три года я соберу тебе, по-крайней-мере, половинку нашего крошечнаго, маленькаго, миленькаго золотаго сокровища. А? что? что-же, дочечка. Подыми-же головку, поди, принеси его сюда, нашего малюточку! Да ты-бы должна была все глазки выцеловать своему папаше, за то, что онъ такъ хорошо знаетъ, да и тебе открываетъ все штучки, проделки, секреты этихъ злодеевъ, червончиковъ. А ведь и въ-правду, денежки тоже живутъ, да еще не хуже нашего брата; тоже возятся, катаются, ходятъ, потеютъ, работаютъ!

Евгенiя встала и пошла къ дверямъ; но, вдругъ обернувшись къ своему отцу, смело сказала, прямо глядя ему въ глаза:

— У меня нетъ более золота.

— Нетъ золота!!! завопилъ старикъ, вскочивъ съ креселъ и вздрогнувъ, какъ боевой конь, оглушенный выстреломъ изъ орудiя, въ десяти шагахъ: нетъ золота?

— Да! У меня уже нетъ его более.

— Но ты.... ты, верно, ошиблась, Евгенiя....

— Нетъ, не ошиблась, батюшка.

— Клянусь серпомъ моего отца!

Когда бочаръ клялся серпомъ своего отца, то даже стены дрожали въ его доме.

— Господи, Боже мой! Создатель мой, барыня въ обмороке, закричала вбежавшая Нанета.

— Гранде, я умру Гранде, простонала бедная старушка.

— Та! та! та! та! вздоръ! вы живучи… Ла-Бертельеры не умираютъ! Евгенiя! куда ты девала свое золото?! закричалъ онъ, бросившись къ своей дочери.

— Батюшка, сказала дочь, стоя на коленахъ возле своей матери; посмотрите, какъ страдаетъ бедная матушка; не убивайте ее!

Гранде почти испугался, увидавъ смертельную бледность на жолтомъ лице старушки.

— Нанета, помоги мне дойти до постели, сказала госпожа Гранде: Боже! я умираю.

Нанета и Евгенiя взяли ее подъ-руки и съ величайшимъ трудомъ довели ее до постели; всходя на лестнице, она постепенно теряла свои силы.

Гранде остался одинъ въ зале; черезъ несколько минутъ онъ взбежалъ шесть или семь ступенекъ на-верхъ и закричалъ Евгенiи:

— Евгенiя, когда уложишь мать, сойди сюда.

— Хорошо, батюшка.

Она не замедлила прiйти, разуверивъ сначала мать свою.

— Ну, дочка, скажи-ка теперь, где твое золото?

— Батюшка, хладнокровно отвечала Евгенiя, взявъ съ камина подаренный ей наполеондоръ и отдавая отцу: батюшка! ежели вы мне делаете подарки, которыми я располагать невластна, то возьмите ихъ назадъ.

Гранде схватилъ наполеондоръ и сунулъ его въ свой карманъ.

— Да, ужъ я думаю, что больше ничего тебе не подарю, дружочекъ, — вотъ, столько не подарю, сказалъ онъ, показывая самую маленькую часть на своемъ мизинце: такъ вы презираете отца вашего; вы даже не знаете, что такое отецъ, сударыня! Да, ежели онъ для васъ не всё, сударыня, такъ онъ ничего. Где ваше золото, где золото?!!!

— Я люблю и уважаю васъ, батюшка, даже и теперь, когда вы на меня сердитесь; но позвольте вамъ заметить, батюшка, что мне уже 23 года; вы сами очень-часто замечали мне, что я давно уже совершеннолетняя. Съ деньгами я сделала то, что мне было угодно, и поверьте, что прекрасно употребила ихъ.

— Куда употребили вы ихъ, сударыня?

— Это мой секретъ, батюшка, важный, священный секретъ; ведь у васъ есть свои секреты?

— Я глава семейства, сударыня, у меня свои дела, своя политика....

— Точно также и у меня есть свои дела, батюшка.

— Верно, дурныя дела, сударыня, когда вы ихъ отцу родному открыть не можете.

— Дело весьма-хорошее, батюшка, и я вамъ не могу открыть его.

— По-крайней-мере, когда-же ты отдала свое золото?

Евгенiя сделала отрицательный знакъ головою.

— Былъ-ли онъ въ доме, въ день вашего рожденiя?

Евгенiя, наученная любовью, сделалась также хитра, какъ и отецъ ея.

Опять тотъ-же знакъ головою.

— Да видано-ли было такое упрямство? слышалъ-ли кто о подобномъ воровстве? закричалъ Гранде, возвышая более и более свой голосъ, такъ, что наконецъ онъ раздался по целому дому.

— Какъ, здесь, въ собственномъ доме моемъ, кто-то укралъ золото, единственное золото въ целомъ доме! И я въ-стороне, мне не хотятъ сказать этого! Да, золото дорого, ведь золото не пустячки, сударыня. Ведь ты дала-же его кому-нибудь, а?

Евгенiя была неумолима.

— Да видалъ-ли кто такую упрямицу! Я-ли, я-ли отецъ твой? Но если ты отдала деньги куда-нибудь въ оборотъ, такъ должна-же быть у тебя росписка, квитанцiя?!

— Но ведь золото было мое; разве я невольна была истратить его на что захочу?

— Да ведь ты дитя!

— Совершеннолетнее.

Пораженный логикою дочери, Гранде бледнелъ, трясся, онемелъ отъ злости; наконецъ, выйдя изъ мгновеннаго остолбененiя, онъ закричалъ:

— Змея подколодная! Она знаетъ, что я ее люблю, и рада во-зло употреблять мою слабость; она готова зарезать отца своего. Но, чортъ возьми! ежели ты отдала свои деньги этой обезьяне въ лакированныхъ сапогахъ, то клянусь всемъ, что есть на свете, такъ-какъ я не могу тебя лишить наследства, то я тебя проклинаю, тебя, детей, твой родъ и твоего Шарля въ придачу; будешь меня помнить! Ну, ежели это Шарль!… Но нетъ, не можетъ-быть!… этотъ тряпичникъ, лоскутникъ, дрянь, чтобъ онъ надулъ меня!

Онъ взглянулъ на дочь. Евгенiя была молчалива и спокойна по-прежнему.

— Она какъ ни въ чомъ не бывала, не поморщится!… да она упрямее меня, Гранде, да и всехъ Гранде вместе. — По-крайней-мере не даромъ-же ты отдала свои деньги; ну! какъ-же?

Евгенiя насмешливо взглянула на отца, старикъ обиделся.

— Знайте, сударыня, что вы здесь въ моемъ доме, въ доме отца вашего, сударыня?

Евгенiя склонила голову въ знакъ согласiя.

— Вы меня обижаете, сударыня, а я хочу видеть васъ не иначе, какъ покорною и послушною дочерью. Ступайте въ свою комнату, извольте оставаться тамъ до-техъ-поръ, пока я васъ самъ не выпущу. Нанета будетъ приносить вамъ воду и хлебъ.... Слышали? ступайте-же сударыня!

Евгенiя залилась слезами и вышла вонъ изъ комнаты.

Гранде побежалъ въ садъ. Пройдясь несколько разъ взадъ и впередъ, по колена въ глубокомъ снегу, онъ вздумалъ, что дочь, верно, не въ тюрьме, а у постели больной матери; желая къ чему-нибудь придраться, чтобы излить гневъ свой, обрадовавшись случаю застать въ-разплохъ непослушную дочь свою, онъ осторожно, на цыпочкахъ, пробрался по лестнице и очутился въ спальне жены своей въ ту самую минуту, когда госпожа Гранде сжимала дочь въ объятiяхъ и целовала ея длинные и прекрасные волосы.

— Утешься, милый другъ мой, говорила старушка: отецъ перестанетъ сердиться....

— Нетъ у нея отца, закричалъ Гранде. И это наша дочь, госпожа Гранде? Непослушная, непокорная? Прекрасное воспитанiе, религiозное воспитанiе, нечего сказать! А вы, сударыня, вы не подъ замкомъ еще? Подъ-арестъ, подъ-арестъ, сударыня, маршъ, безъ объясненiй!

— Неужели вы хотите отогнать дочь отъ постели больной матери, Гранде? сказала старушка; лицо ея пылало лихорадочнымъ жаромъ.

— А! ежели ужъ вамъ такъ нужна ваша дочь, такъ возьмите ее, возьмите ее, сударыня, и убирайтесь обе, вонъ изъ моего дома! Чортъ возьми, где деньги? где золото?

Евгенiя гордо посмотрела на своего отца и ушла въ свою комнату. Старикъ самъ заперъ ее на-ключъ.

— Нанета! закричалъ онъ, затуши въ зале огонь.

Онъ селъ въ креслахъ и придвинулъ ихъ къ камину. — Она, верно, отдала свои деньги этому низкому обольстителю Шарлю; мошеннику только и нужны были одне деньги.

Госпожа Гранде, страдая за дочь свою и понимая опасность ея положенiя, нашла довольно въ себе силы, чтобъ притвориться хладнокровною, глухою и немою.

— Я ничего не знала объ этомъ, сказала она, не глядя на мужа и уклоняясь отъ его рысьяго взгляда. — О! я такъ страдаю отъ вашихъ жестокостей, что, кажется, если верить предчувствiямъ, я умру, умру непременно. Хоть-бы теперь вы пощадили меня, сударь; я васъ никогда такъ не огорчала, подумайте объ этомъ; ваша дочь любитъ васъ нежно и я уверена, что она невинна, какъ пятилетнiй ребенокъ; не мучьте ее, смягчите вашъ приговоръ. Теперь холодно, она можетъ простудиться въ нетопленой комнате.

— Я не хочу ни видеть, ни слышать ее; она будетъ подъ арестомъ до-техъ-поръ, пока не согласится отвечать на мои вопросы. Чортъ возьми, кажется, глава семейства долженъ знать, куда девалось золото, бывшее въ доме. У ней были рупiи! да въ целой Францiи не найдти теперь ни одной рупiи! а генуэзскiе червонцы! а голландскiе червонцы!

— Но Евгенiя, единственное дитя наше, и, право, еслибы она въ воду бросила деньги…

— Въ воду!!! закричалъ старикъ: деньги бросить въ воду? да ты съ-ума сошла, госпожа Гранде! Нетъ! сказано, сделано. Если хотите, чтобы все уладилось, допросите ее, допытайте ее!… вы, бабы, лучше знаете, какъ приниматься за это. Ну, отчего не сказать отцу, куда девались деньги? не съемъ-же я ее! Что она — боится меня, что-ли? Хоть-бы она позолотила своего братца, такъ что-жъ мне-то делать? ведь онъ теперь за морями!

— Вотъ видишь-ли Гранде…

Но вдругъ, въ ту минуту, какъ она хотела мужу открыть всю тайну, она заметила, по внезапному судорожному движенiю лица его, всю необдуманность своего поступка. Несчастiя дочери и любовь къ ней удвоили ея осторожность.

— Вотъ видишь-ли, Гранде, посуди самъ, послушается-ли она меня, когда уже тебя не послушалась.

— Ну, ну, какой у тебя язычокъ сегодня, мадамъ Гранде. Та, та, та, та, та, та! да вы меня не обманываете-ли, сударыня! вотъ бьюсь объ закладъ, что оне обе въ заговоре.

— Право, Гранде, я умру, если вы будете продолжать такимъ образомъ. Но все-равно, хотя-бы мне это и жизни стоило, я все-таки скажу вамъ, что поведенiе ваше съ Евгенiей несправедливо, что она благоразумнее васъ, сударь. Деньги были ея собственныя, истратила она ихъ, вероятно, на доброе дело, а только одинъ Богъ можетъ судить, каковы дела наши. Гранде, умоляю тебя, прости Евгенiю; ты смягчишь этимъ жестокость удара мне нанесеннаго; можетъ-быть, возвратишь мне жизнь и здоровье. Гранде, прости свою дочь, возврати мне мою Евгенiю…

— Я бегу съ поля битвы! закричалъ Гранде: домъ мой падаетъ… зданiе подкопано.... заговоръ.... мать и дочь болтаютъ, болтаютъ, болтаютъ… бррръ! бррръ… Да, Евгенiя, много горя нанесла ты мне! Да, да, плачь, плачь! тебя замучитъ угрызенiе совести… Вотъ ты увидишь сама, чего стоитъ твой Шарль съ своими лакированными сапогами и съ постной рожицей… У него нетъ ни души, ни сердца; а то могъ-ли-бы онъ унесть, украсть золото у бедной девушки, безъ согласiя ея родителей?