Глава 8

Когда уже было поздно и на ночь заперли ворота, Евгенiя вышла изъ своей комнаты и подошла къ постели матери.

— Где вы взяли столько твердости, матушка, чтобы вынести столько для вашей бедной дочери?

— Вотъ видишь-ли, дитя мое, къ чему ведетъ насъ скрытность и неосторожность; я должна была солгать, чтобы спасти тебя, другъ мой.

— О! я приму на себя наказанiе Господне.

— Правда-ли, сказала испуганная Нанета, вбежавшая въ комнату, что барышня теперь на всю жизнь на воде и на хлебе?

— Ну, что-же такое? спокойно сказала Евгенiя.

— Какъ, что такое? я буду есть какъ царица, тогда-какъ барышня будетъ кушать хлебъ чорный. Нетъ, нетъ!

— Полно, замолчи, Нанета.

— Пожалуй; я буду нема какъ рыба, но вы увидите, увидите.

Гранде обедалъ одинъ, въ первый разъ въ-продолженiе тридцати летъ своей жизни.

— Вотъ вы теперь точно вдовецъ, сударь, сказала Нанета. Грустно быть вдовцомъ, когда есть и жена и дочь въ доме.

— А съ тобой говорятъ, что-ли? а? Молчать!… Или я прогоню тебя. Что это у тебя тамъ кипитъ въ кострюльке?

— Да это жиръ, сударь.

— Подай свечу, придутъ гости сегодня.

И действительно, въ восемь часовъ явились Крюшо и г-жа де-Грассенъ съ своимъ сыномъ; все удивились, не видя ни госпожи Гранде, ни Евгенiи.

— Жена больна сегодня, Евгенiя сидитъ вместе съ нею, спокойно отвечалъ старикъ.

Часъ спустя, когда гости наговорилися до-сыта, госпожа де-Грассенъ, ходившая на-верхъ навестить больную — возвратилась. Всякiй поспешилъ узнать о здоровьи хозяйки.

— Очень, очень-плохо: и въ ея лета болезнь чрезвычайно-опасная. Нужно вамъ позаботиться, Гранде.

— Посмотримъ, посмотримъ, сказалъ старикъ разсеянно.

Наконецъ все откланялись; когда вышли изъ дому, госпожа де-Грассенъ сказала Крюшо:

— У нихъ какая-то новость и что-то не ладно. Матери очень-дурно, а дочь съ заплаканными глазами. Ужъ не выдаютъ-ли ее за мужъ противъ воли?

Когда старикъ легъ спать, Нанета на цыпочкахъ пробралась въ комнату Евгенiи и показала ей готовый пастетъ въ кострюльке.

— Кушайте-ка, сударыня, сказала добрая служанка: Корнулье принесъ мне зайца, и я сделала изъ него начинку. Вы такъ-мало кушаете, сударыня, что этого вамъ на восемь дней достанетъ; а на такомъ холоде онъ и не испортится. По-крайней-мере не будете на одномъ хлебе сударыня, а то заболеете, пожалуй.

— Добрая Нанета! сказала Евгенiя, пожимая ей руки.

— Пирогъ-то я сделала славно, вкусно, сладко, а онъ и не заметилъ. Зелень, коренья, всё это я купила на свои деньги; вотъ ужъ я-то имъ полная хозяйка.

Нанета выбежала на цыпочкахъ; ей послышался голосъ стараго скряги.

Прошло несколько месяцевъ. Гранде постоянно приходилъ къ жене, но все въ разное время дня; никогда онъ не говорилъ о дочери, никогда не было ни малейшаго намека на судьбу ея. Госпожа Гранде не сходила съ своей постели; день-отъ-дня ей делалось хуже. Ничто не могло разжалобить старика; онъ былъ непоколебимъ, холоденъ и безчувственъ, какъ гранитъ. По-прежнему хлопоталъ онъ по деламъ своимъ, только уже не заикался более, говорилъ мало, и въ сделкахъ былъ скупее и неумолимее прежняго. Иногда въ счотахъ его проскакивали арифметическiя ошибки.

— Что нибудь случилось у нихъ въ доме, говорили въ Сомюре.

— Не знаете-ли что такое у Гранде? вотъ былъ главный вопросъ, главная тема разговоровъ целаго города.

Евгенiя продолжала ходить въ церковь, но всегда вместе съ Нанетой. Случалось, что госпожа де-Грассенъ заговаривала съ Евгенiей обиняками, при выходе изъ церкви; но она всегда отвечала общими фразами на все вопросы.

Впрочемъ невозможно было скрываться более двухъ месяцовъ. Крюшо и де-Грассены проведали наконецъ о заточенiи Евгенiи. Бывали случаи, когда старикъ не находилъ отговорокъ безпрерывному отсутствiю дочери. Потомъ вдругъ, неизвестно какимъ образомъ, весь городъ узналъ, что въ первый день новаго года, Евгенiя, по приказанiю отца своего, была заперта въ холодной комнате, на воде и на хлебе, что Нанета, тихонько, по ночамъ, доставляла ей пищу, и даже узнали, что дочь не смела видеться съ больною матерью, когда Гранде былъ дома.

Поведенiе господина Гранде осудили торжественно. Весь городъ отвергнулъ его единогласно; стали припоминать все его жестокости, хитрости, скупость; когда онъ проходилъ по улице, всякiй указывалъ на него пальцемъ.

Когда-же Евгенiя показывалась на улицахъ, вместе съ Нанетой, провожавшей ее къ обедне или къ вечерне, все бросались къ окнамъ, смотреть на бедную девушку, на богатейшую невесту въ целой провинцiи, удивлялись ея постоянству и любопытно смотрели на тихiя и спокойныя черты лица ея, блиставшаго ангельскимъ добродушiемъ. Заключенiе и гневъ отца, все это переносила она терпеливо; она смотрела на карту, смотрела изъ окна своего на скамейку въ саду, на древнюю стену, и еще на устахъ ея не остылъ поцелуй ея милаго Шарля.... Несколько времени она не замечала и не подозревала городскихъ толковъ, также, какъ и самъ Гранде. Съ чистою и непорочною совестiю, она въ-силахъ была сносить жестокости отца своего.

Но въ глубине ея сердца таился зародышъ тяжкаго горя, заглушавшiй все мученiя ея. Каждый день, ея мать, ея бедная мать видимо угасала, умирала на рукахъ своей возлюбленной дочери. Часто проклинала себя Евгенiя, упрекала себя, какъ причину тяжкой, жестокой болезни своей матери. Старушка утешала неутешную дочь свою, мирила ее съ совестiю, и Евгенiя более и сильнее чувствовала свою неминуемую потерю. Каждое утро, когда Гранде уходилъ, Евгенiя садилась у изголовья своей матери; тутъ-же являлась и Нанета съ завтракомъ. Евгенiя со слезами указывала Нанете на лицо страдалицы матери, заливаясь слезами. О Шарле она и говорить не смела. Госпожа Гранде, сама, первая заговорила о немъ.

— Где-же онъ? отчего онъ не пишетъ къ тебе?

Ни мать, ни дочь понятiя не имели о разстоянiяхъ.

— Будемъ думать о немъ матушка, но говорите меньше, умоляю васъ; я вижу, какъ вы страдаете; вы мне дороже всего.

А все — это былъ онъ.

— Я не жалею о жизни, дитя мое. — Богъ подкрепилъ меня, и въ последнiе дни моей жизни вдохнулъ радость и спокойствiе въ мое сердце.

Слова этой женщины были благочестивы и святы. Въ первые месяцы года, когда мужъ въ часъ завтрака приходилъ въ ея комнату, она съ ангельскою кротостiю, но вместе и съ твердостiю женщины, доживающей последнiе часы своей жизни, просила, умоляла своего мужа о прощенiи своей дочери.

— Благодарю васъ за участiе ваше въ моемъ здоровье, говорила она старику: но если вы хотите облегчить мои страданiя, усладить последнiя минуты моей жизни, то простите бедную Евгенiю, бедную дочь вашу. Покажите, что и вы хорошiй отецъ, супругъ и благочестивый христiанинъ.

Когда жена начинала говорить, то Гранде усаживался преспокойно въ креслахъ, подле постели госпожи Гранде, и смотрелъ въ уголъ комнаты. Въ такiя минуты онъ обыкновенно бывалъ похожъ на прохожаго, который, желая избегнуть грозы и дождя, становится въ воротахъ перваго встречнаго дома и прехладнокровно смотритъ, какъ мокнутъ другiе на улице. И когда самыя нежныя, самыя трогательныя просьбы лились изъ устъ умирающей жены его, онъ обыкновенно отвечалъ, помолчавъ немного.

— Да, бедненькая, ты такъ бледна сегодня.

Казалось, что онъ совсемъ забылъ о своей дочери. Никакiя просьбы, никакiя увещанiя не могли разгладить морщины нахмуреннаго лба его; даже слезы, горькiя слезы, текшiя по бледному, изнуренному лицу жены его, вызванныя холодностiю и жестокосердiемъ старика, ни мало его не трогали.

— Да проститъ васъ Богъ, Гранде, такъ-какъ я васъ прощаю, говорила умирающая. Когда-нибудь и вы почувствуете нужду въ прощенiи и состраданiи.

Хотя, со времени болезни жены своей, Гранде не смелъ уже начинать речей своихъ, страшнымъ та, та, та! но деспотизмъ его ни мало не смягчился ангельскою кротостiю жены его. Лицо старушки сiяло небесною кротостiю; прекрасная, тихая душа ея перелилась въ изнуренныя черты лица ея, и украсила ихъ торжественною предсмертною красотою. Казалось, духъ ея радостно покидалъ свою земную оболочку. Молитва смягчала черты лица этого, обыкновенно грубыя и резкiя. Кто не замечалъ этого блистательнаго преображенiя, на лицахъ мучениковъ жизни, въ предсмертные часы ихъ? Зрелище этого видимаго перехода изъ земной обители въ лучшую действовало, хотя очень-слабо, на старика Гранде; но онъ не поддавался; онъ былъ твердъ, какъ железо, и отыгрываясь молчанiемъ, отстаивалъ свое достоинство, достоинство главы семейства.

Едва Нанета появлялась на рынке, тотчасъ раздавались вокругъ нея насмешки, порицанiя, угрозы ея господину; но хотя общее мненiе гласно осуждало стараго бочара, верная служанка ревностно отстаивала честь своего господина.

— Ну, такъ что-жъ, говорила она крикунамъ: все мы подъ-старость становимся не много потверже; ну, вотъ такъ и съ моимъ старикомъ; а вамъ какое дело? Молчите-ка лучше и не клевещите на добрыхъ людей. Барышня живетъ какъ царица, въ добре и довольстве! А что она одна въ заперти, такъ что-же? большой беды нетъ въ этомъ; ей самой хочется сидеть подъ замкомъ. А притомъ и не намъ съ вами судить объ этомъ. У господъ есть свои причины, свои тайны, которыхъ вы никогда не узнаете.

Наконецъ въ одинъ вечеръ госпожа Гранде, изнуренная горемъ более чемъ болезнiю, после тщетной попытки поколебать сердце своего мужа, решилась прибегнуть къ советамъ господъ Крюшо.

— Какъ это можно! посадить подъ замокъ совершеннолетнюю девушку! вскричалъ президентъ, и еще безъ всякой причины? да это самовластiе, насилiе и она можетъ протестовать…

— Ну, ну, полно племянникъ, брось свое казенное красноречiе. А вы, сударыня, будьте покойны; завтра-же окончится заточенiе вашей дочери.

Услышавъ слова стараго нотарiуса, Евгенiя вышла изъ своей комнаты.

— Господа, сказала она съ благородною гордостiю: прошу васъ не вмешиваться въ это дело. Мой отецъ — господинъ въ своемъ доме, и до-техъ-поръ, пока я нахожусь подъ этой кровлей, я не могу ни въ чомъ противиться воле отца моего. Никто въ свете не имеетъ права осуждать его поступковъ со мною; одинъ Богъ властенъ судить ихъ. Вашею дружбой къ намъ умоляю васъ молчать обо всемъ этомъ. — Осуждать отца моего значитъ обижать насъ всехъ. Благодарю васъ, господа, за дружеское участiе, принимаемое вами въ моемъ горе; но вы еще более меня обяжете, когда постараетесь опровергнуть обидные слухи, которые носятся по всему городу, и о которыхъ я узнала случайно.

— Она правду говоритъ, сказала добрая старушка.

— Сударыня, почтительно отвечалъ ей старый нотарiусъ, пораженный благородною красотою лица ея, красотою, еще ярче просiявшею среди уединенiя, грусти и мечтанiй любви: сударыня, лучшiй способъ заставить светъ замолчать — есть ваша свобода.

— Да, милое дитя мое, позволь господину Крюшо устроить наши дела; ты слышала, онъ отвечаетъ за успехъ. Онъ знаетъ твоего отца, знаетъ, какъ нужно взяться за это дело. — Если хочешь осчастливить последнiя минуты моей жизни, то не противься ихъ желанiю помирить тебя съ отцомъ твоимъ.

Утромъ, на другой день, Гранде, верный своимъ привычкамъ, вышелъ походить по саду. Для прогулки онъ всегда выбиралъ ту минуту, когда Евгенiя убирала свою голову и разчесывала волосы. Старый чудакъ прятался за орешникъ и оттуда смотрелъ на свою дочь; ему хотелось обнять свое дитя, онъ колебался, но обыкновенно упрямство побеждало. — Часто онъ садился на маленькую скамеечку, на ту самую, где Шарль и Евгенiя некогда поклялись другъ-другу въ вечной любви. Евгенiя замечала все и въ свою очередь поглядывала на своего отца. Если онъ вставалъ и начиналъ прохаживаться, она садилась у окна и смотрела на старыя стены, красиво увитыя плющомъ и молодыми растенiями. Въ этотъ день, въ прекрасное iюньское утро, Крюшо явился, противъ обыкновенiя, весьма-рано и пошолъ прямо въ садъ. Старикъ сиделъ на скамеечке и смотрелъ на свою Евгенiю.

— А Крюшо! что новаго? закричалъ Гранде, увидавъ нотарiуса.

— Да вотъ нужно поговорить съ вами о делахъ.

— Ахъ! вы, верно, достали золота и пришли разменять на серебро.

— Нетъ не то; дело-то не въ серебре, а въ вашей дочери. Все только и говорятъ, что объ ней, да объ ней.

— А что за дело всемъ? И трубочистъ господинъ въ своемъ доме.

— Правда, правда; что хочетъ, то и делаетъ; хоть пожалуй повесится, или, что еще хуже, побросаетъ деньги въ воду.

— Деньги въ воду… Что это съ вами, Крюшо?

— Другъ мой, ваша жена очень, очень-больна; вамъ нужно-бы посоветываться съ докторомъ Бержереномъ. Право, она при смерти, и если, чего Боже сохрани! умретъ, такъ вы, верно, не будете совершенно покойны, не взявши никакихъ предосторожностей во-время болезни ея.

— Та, та, та, та! Да вы сами настоящiй докторъ. — Да знаете-ли, что впусти разъ къ себе этихъ лекаришекъ, такъ ихъ и палкой не выгонишь; будутъ таскаться по пяти по десяти разъ на день.

— Хорошо, хорошо, Гранде, делайте тамъ, какъ хотите; я долженъ былъ предуведомить васъ; мы съ вами старые друзья, и въ целомъ Сомюре не сыщете человека вамъ более преданнаго. Будь что будетъ; вы, слава Богу, человекъ опытный; знаете, какъ вести себя. Впрочемъ цель моего прихода другая. — Дело немного поважнее — для васъ… можетъ-быть. Видно, что вы и не думаете, въ какихъ отношенiяхъ вы будете къ вашей дочери по смерти госпожи Гранде. — Вамъ нужно будетъ делиться съ Евгенiей, потому-что вы въ именiи половинщикъ съ супругою вашей. Ваша дочь, если захочетъ, можетъ потребовать раздела, можетъ продать Фруафондъ. Ведь она наследница после своей матери, а не вы, старый другъ мой.

Слова Крюшо какъ громомъ поразили Гранде; старикъ былъ знатокъ въ коммерцiи, но не въ законахъ. — Никогда и мысль о разделе не приходила въ его голову.

— Вотъ почему я-бы вамъ советывалъ получше обращаться съ своею дочерью.

— Да знаете-ли вы, Крюшо, что она наделала?

— А что? сказалъ нотарiусъ, обрадовавшись, что наконецъ-то узнаетъ всю тайну.

— Она отдала свое золото.

— Ну, что-же? ведь это была ея собственность.

— Вотъ они все таковы, закричалъ Гранде, трагически опустивъ свои руки: все поютъ одно и тоже.

— Такъ неужели-же вы изъ-за такихъ пустяковъ захотите повредить себе по смерти госпожи Гранде?

— А, такъ для васъ пустячки 6000 франковъ? Гмъ! пустячки!

— Ахъ, другъ мой Гранде; да знаете-ли, что будетъ стоить одна перепись именiя и издержки по разделу, если потребуетъ его Евгенiя?

— А что будетъ стоить?

— Да 20,000, 30,000 франковъ, можетъ быть и 50,000, даже 60,000. Ведь вамъ нужно-же будетъ представить въ палату всю опись именiя вашего, и платить за казенныя издержки, расходы, хлопоты? тогда, какъ въ полюбовной сделке…

— Клянусь серпомъ моего отца! закричалъ побледневшiй старикъ, и бросился въ изнеможенiи на скамью. Мы увидимъ, Крюшо. Подождите.

После минутнаго молчанiя, после минутной агонiи, Гранде началъ снова, взглянувъ на нотарiуса.

— Тяжела, горька наша жизнь Крюшо; много, много въ ней тяжкихъ горестей. — Крюшо! сказалъ старикъ торжественнымъ голосомъ: вы, верно, меня не обманываете? Поклянитесь мне по чистой совести, что все, что вы сейчасъ распевали, написано въ законахъ; да, я хочу видеть самъ книгу, хочу посмотреть въ своде законовъ! дайте мне сводъ законовъ!

— Да неужели-же я не знаю моей должности, моего ремесла, Гранде?

— Такъ это правда? Это правда? Меня обокрадутъ, убьютъ, зарежутъ, съедятъ, высосутъ кровь мою, жизнь мою!.. и все это дочь, все это родная дочь! Она наследница после матери; да для чего-же эти наследники, для чего дочери? Жена — дело другое!

Я люблю жену, я обожаю жену мою! — Она хорошаго здоровья, она крепкаго сложенiя, она урожденная де Ла-Бертельеръ!

— Да ей не прожить и месяца.

Гранде ударилъ себя въ лобъ, прошолъ несколько шаговъ, потомъ опять воротился, и бросилъ ужасающiй взглядъ на Крюшо.

— Что делать? спросилъ онъ.

— Видите-ли: Евгенiя, если захочетъ, можетъ просто и прямо отказаться въ вашу пользу, отъ наследства по матери; ведь вы-же не захотите потомъ лишить ее наследства, неправда-ли? Но чтобы заставить ее согласиться на это, не нужно поступать съ нею жестоко; ведь что я вамъ теперь говорю противъ моего-же интереса, старый другъ мой. Ведь мне-же выгода; я буду совершать купчiя, делать записки, писать обязательства…

— Хорошо, хорошо, полно объ этомъ Крюшо; вы разрываете мое сердце на части. Что, достали-ли вы золота?

— Нетъ, но у меня есть несколько старыхъ луидоровъ, — такъ, съ десятокъ; я, пожалуй, поменяюсь съ вами. — Ахъ другъ мой! помиритесь-ка съ вашей дочерью; въ городе чуть каменьями въ васъ не бросаютъ.

— Глупцы.

— Фонды теперь по 97, 75. Будьте хоть разъ въ жизни довольны.

— 97, 75! неужели? Крюшо?

— Да, да!

— 97, 75! ну, ну! повторялъ старикъ, провожая своего друга до воротъ.

Сильно взволнованный неожиданною новостiю, старикъ не могъ быть спокойнымъ. Онъ побежалъ къ жене.

— Ну, старушка, я еду въ Фруафондъ. Прощай! Чтобы тебе было не скучно, позови Евгенiю. Будьте-же безъ меня умницы, не шалите. Сегодня годовщина нашей сватьбы, милый другъ мой; вотъ возьми-ка себе 10 экю, на престолъ къ празднику Спасителя. Ведь ужъ какъ тебе хотелось самой убрать престолъ къ этому дню, старушка; ну, веселитесь-же безъ меня, забавляйтесь, пойте, играйте; ну, прощайте-же, милыя! да здравствуетъ веселье!

Онъ высыпалъ 10 шестифранковыхъ монетъ на постель жены своей, взялъ ее за голову, поцеловалъ.

— Что, бедняжечка, тебе лучше, неправда-ли?

— Какъ можете вы призывать Бога милосердаго въ домъ свой, тогда, какъ сердце ваше закрыто для любви и милосердiя, сказала больная съ сильнымъ чувствомъ и упрекомъ.

— Та, та, та, та! запелъ Гранде, но уже на новый ладъ: мы посмотримъ старушка, мы и объ этомъ подумаемъ.

— Господь милосердый! Евгенiя, Евгенiя, закричала бедная мать, и краска выступила на бледномъ лице ея; беги, беги сюда; твой отецъ прощаетъ тебя, Евгенiя!

Но чудакъ убежалъ; онъ не шолъ, а летелъ по полямъ своимъ, стараясь собрать, успокоить разбитыя мысли.

Гранде начиналъ 72-й годъ своей жизни; но только въ продолженiе двухъ последнихъ годовъ, его скупость, его ужасающая страсть, достигла въ немъ крайняго развитiя, обратилась въ неподвижную идею. Следуя наблюденiямъ надъ характеромъ скупцовъ, честолюбцовъ и словомъ, всехъ техъ, чье сердце было опустошаемо сильною страстiю, можно сказать утвердительно, что все способности, все чувства его сосредоточились на одномъ — на золоте.

Блескъ золота, обладанiе золотомъ, вотъ что стало предметомъ всехъ его желанiй, всехъ помышленiй. Деспотизмъ и упрямство возрастали въ его душе вместе съ пагубною страстiю, и лишиться половины именья своего, отдать кому-нибудь золото, казалось ему деломъ неестественнымъ, противнымъ всемъ законамъ природы. Какъ? ему, Гранде, давать отчоты въ коммерческихъ делахъ своихъ, делать разсчоты, протоколы, списки всего богатства, движимаго и недвижимаго!

— Нетъ! лучше горло перерезать себе, закричалъ онъ въ глубокомъ отчаянiи, окидывая взоромъ своимъ поля и пустоши.

Наконецъ онъ решился и явился въ Сомюре къ обеду.

Онъ решилъ: уступить, смириться передъ дочерью, польстить ей, поласкаться къ ней, поподличать, но умереть на своихъ миллiонахъ, со скипетромъ неограниченной власти своей. Въ ту минуту, когда онъ на цыпочкахъ взбирался въ комнату жены своей, Евгенiя принесла медальйонъ на постель своей матери. Обе, радуясь своей свободе, разсматривали портретъ Шарля, были довольны, счастливы.

— Это онъ! какъ две капли воды! его волосы, лобъ, губы, говорила Евгенiя.

Старикъ отворилъ дверь, госпожа Гранде видела взглядъ, брошенный имъ на золото.

— Господи, сжалься надъ нами! закричала она въ смертельномъ испуге.

Старикъ бросился на медальйонъ, какъ тигръ, и выхватилъ его изъ рукъ Евгенiи.

— Что, что это такое? говорилъ онъ, унося къ окну свою добычу. Золото! чистое золото! много, много золота! Здесь три или четыре фунта! А-а-а-а!

— Такъ ты, стало-быть, променялась съ Шарлемъ, дочка? хорошо, хорошо! очень-хорошо, прекрасно; да зачемъ-же ты прежде мне не сказала объ этомъ? Да это славное дело, да это прекрасная сделка, безподобная сделка, другъ мой, милушечка дочечка! да! я узнаю въ этомъ дочь мою! Это достойно моей дочери! Я узнаю тебя, дитя мое, мое сок-ро-вище!…

Евгенiя дрожала какъ листъ.

— Неправда-ли, ведь это Шарль далъ тебе, душечка?

— Да, батюшка, да, это не мое; это моего брата; это залогъ, священный залогъ.

— Та, та, та, та! онъ взялъ-же твои денежки! Нужно и тебе съ нимъ квитаться!

— Батюшка!!

Гранде вынималъ изъ кармана свой ножикъ, чтобы выломать портреты, и положилъ медальйонъ на стулъ. Евгенiя кинулась къ нему, хотела схватить медальйонъ, но отецъ смотрелъ на всё разомъ; на ножъ, на дочь, на золото, виделъ все движенiя Евгенiи, схватилъ ящичекъ и сильно оттолкнулъ бедную девушку; Евгенiя упала на постель своей матери.

— Гранде, Гранде, закричала больная, силясь привстать съ кровати.

Гранде вынулъ ножъ и началъ было ломать медальйонъ.

— Батюшка! закричала Евгенiя, бросившись передъ нимъ на колена и простирая къ нему руки: именемъ всехъ святыхъ, именемъ Пресвятой-Девы, и именемъ Христа, за насъ пострадавшаго, вашимъ вечнымъ спасенiемъ, жизнiю моею, заклинаю васъ не трогать медальйона! Это вещь не ваша и не моя! она принадлежитъ Шарлю, бедному Шарлю, онъ вручилъ мне ее на сохраненiе; я должна ее отдать ему!!

— А зачемъ-же смотреть на вещь, когда она священный залогъ? Смотреть хуже, чемъ трогать.

— Батюшка! не ломайте медальйона! Батюшка! вы обезчестите меня; слышите-ли, батюшка?

— Ради Бога, Гранде! закричала мать.

— Батюшка, батюшка! повторяла въ отчаянiи Евгенiя.

Нанета вбежала вне себя отъ испуга въ комнату.

Вдругъ Евгенiя бросилась на ножъ, лежавшiй на столе и схватила его.

— Что, что? сказалъ Гранде, улыбаясь недоверчиво.

— Вы убиваете меня, закричала госпожа Гранде.

— Батюшка! если вы только дотронетесь до медальйона, я заколюсь въ глазахъ вашихъ. Вы убили уже мать мою; убейте-же и дочь! Теперь ломайте, ломайте!

Ножикъ Гранде лежалъ на медальйоне; старикъ взглянулъ нерешительно на дочь свою:

— Неужели ты готова на это, Евгенiя? сказалъ онъ.

— Да, сударь! она готова, уверяю васъ, сказала несчастная мать.

— Непременно, непременно, закричала Нанета: хоть разъ въ жизни уступите, сударь.

Гранде смотрелъ то на дочь, то на свою добычу; борьба продолжалась; госпожа Гранде упала въ обморокъ.

— Ахъ, Боже мой! Боже мой! посмотрите-ка, сударь; барыня, добрая барыня умираетъ! закричала Нанета.

Гранде вскочилъ, какъ сумасшедшiй, и бросилъ медальйонъ на постель умирающей.

— Возьми, возьми, на, вотъ возьми его, Евгенiя; не будемъ ссориться за пустяки, за дрянь! А ты, Нанета, беги къ господину Бержерену. Ну, ну, мамаша, полно, говорилъ старикъ, дрожа отъ страха: мы пошутили… вздоръ; вотъ мы и помирились; ведь мы помирились, дочка! Теперь конченъ постъ, — кушай себе все, что угодно. А! она очнулась, мама, мамаша-мам-мамаша! ну-же ну душечка, посмотри, вотъ я обнимаю Евгенiю, мою дочку, мою милую дочечку; плутовочка любитъ красавчика Шарля; пусть любитъ, пусть любитъ; пусть выйдетъ за него за мужъ, я позволяю; я радъ, я доволенъ! Медальйонъ она сбережетъ; она сбережетъ свое сокровище! Ну не умирай-же, живи, живи, мамаша. Къ празднику Спасителя у тебя будетъ такой жертвенникъ, что въ целомъ Сомюре не найдешь подобнаго.

— Боже мой! Боже мой! Какъ можете вы такъ жестоко шутить съ женою и дочерью?

— Не буду, не буду, мамаша, подожди, вотъ ты увидишь, сейчасъ увидишь.

Онъ побежалъ въ свою комнату и въ-мигъ воротился съ двумя пригоршнями червонцевъ. Онъ бросилъ ихъ на постель.

— Здесь сто луидоровъ, сто луидоровъ, мамаша, сто луидоровъ, Евгенiя! Здоровей, веселись, мамаша, купайтесь въ-довольстве, конченъ постъ! Вотъ сто луидоровъ, Евгенiя! ведь ты ужъ ихъ-то не отдашь никому, плутовочка? Никому, плутовочка, дочечка!

Госпожа Гранде и Евгенiя въ изумленiи глядели другъ на друга.

— Возьмите ихъ назадъ, батюшка: намъ не нужно вашего золота; возвратите намъ одну любовь вашу, вашу нежность, батюшка!

— Ну вотъ и прекрасно, ну вотъ и чудесно, и именно такъ! закричалъ старикъ, съ жадностiю подбирая червонцы. — Зачемъ деньги между родными; дружба! святая дружба соединитъ теперь насъ; мы заживемъ теперь, какъ счастливцы; будемъ обедать вместе, играть въ лото каждый вечеръ по два су фишку! шалить, играть, чудесить, проказничать! А! жонушка?

— Рада-бы, милый мой, отвечала больная: но не встать мне уже более.

— Бедняжечка! сказалъ старикъ: о, еслибы ты знала, какъ я люблю тебя, и тебя тоже, дочечка, голубушка, красавица, дочечка.

Онъ целовалъ Евгенiю; онъ сжималъ ее въ своихъ объятiяхъ.

— А! какъ сладко обнять свою дочь, после примиренiя! дочечка, милочка! Посмотри-ка мамаша, мы теперь за-одно, мы за-одно, Евгенiя; мы съ тобой, какъ рыба съ водой, — ангельчикъ Евгенiя. Поди, возьми, убери свое сокровище, свой медальйонъ; и не дотронусь до него, и не спрошу о немъ более; буду молчать, буду делать, что тебе угодно.

Г. Бержеренъ, искуснейшiй врачъ Сомюрскiй, явился немедленно по призыву. — Посмотревъ на больную, онъ отвелъ старика въ сторону, и напрямики объявилъ ему, что жена его не встанетъ более съ постели; умретъ непременно! Но что спокойствiе, дiэта и хорошiй уходъ, могутъ еще продлить ея жизнь до конца осени.

— А дорого будетъ стоить? прервалъ старикъ: много-ли нужно лекарства?

— Мало лекарствъ, отвечалъ докторъ съ усмешкою, которой не въ-силахъ былъ скрыть: но много попеченiй, ухода.

— Ну вотъ, вы честнейшiй, безкорыстнейшiй докторъ, любезнейшiй Бержеренъ, уверяю васъ. — Вы благороднейшiй человекъ! я вверяюсь вамъ совершенно; приходите къ намъ, посещайте больную, когда вы разсудите. Сохраните, спасите нашу бедняжку; я люблю мою старушку, докторъ, очень люблю; я только такъ твердъ снаружи, не очень-чувствителенъ; но внутри, докторъ!.. ахъ, внутри, мое сердце пополамъ рвется, кровью обливается. — Печаль неотступно со мною, съ-техъ-самыхъ-поръ, какъ застрелился мой бедный братъ. Вотъ уже сколько я пересыпалъ-то за него денегъ, ужасъ! волосы дыбомъ! Прощайте, сударь, прощайте; ахъ! еслибы вы спасли мою старушку! Право, ничего не пожалею, ей-Богу! Хоть-бы это стоило мне 500, 1000, даже 2000 франковъ.

Но не-смотря на теплыя молитвы, усердно возсылаемыя господиномъ Гранде о здоровье жены своей; не-смотря на старанiя, на неусыпныя, безпрестанныя попеченiя, госпожа Гранде стояла уже надъ отверзтой могилой. — Она гасла, слабела каждый день. — Ея существованiе походило на трепетанiе осенняго, жолтаго листка, хрупкаго, исохшаго, едва держащагося на дереве. И какъ солнце, пробиваясь лучами сквозь редкiе осеннiе листы, осыпаетъ ихъ златомъ и пурпуромъ, такъ и лучи небеснаго блаженства и духовнаго спокойствiя озаряли лицо умирающей страдалицы. Такая смерть была достойна увенчать праведную жизнь ея. Это была смерть христiанская, кончина славная и торжественная!

Въ октябре месяце 1820 года, ея ангельская кротость, ея примерное терпенiе приводили въ удивленiе приходившихъ къ болезненному одру ея. Она умирала безъ стоновъ, безъ жалобъ. Тихо, какъ кроткiй агнецъ, душа ея воспарила къ небу, и только плакала по скорбной подруге земнаго бытiя своего. Мать жалела только дочь свою; она предчувствовала ея муки, несчастiя. Она боялась оставить эту овечку, одну посреди хищной стаи волковъ. — Люди ждали ея золота, дрожали надъ ея золотомъ, и кому было защитить ее?

— Дитя мое, сказала она, умирая: ты узнаешь когда-нибудь, что счастiе не здесь, а на небе!

По смерти матери новыя, нежныя связи приковали сердце Евгенiи къ родительскому дому. Эти цепи были вместе и грустныя и сладкiя, это были воспоминанiя. Здесь жила, страдала мать ея, и здесь тихо скончалась праведница. — Евгенiя не могла безъ слезъ смотреть на опустелую залу, на опустелыя кресла старушки. — Странными показались ей нежность и заботливость отца ея. — Старикъ неотступно ухаживалъ за нею, водилъ ее къ столу, смотрелъ на нее ласковымъ, нежнымъ взглядомъ; онъ не отковывалъ отъ нея глазъ своихъ, какъ буд-то-бы его Евгенiя была изъ чистаго золота. — Такъ-мало походилъ старикъ самъ на себя, онъ такъ дрожалъ передъ своею дочерью, что Нанета и вся секта Крюшотистовъ, заметившiе перемену и слабость старика, боялись за его разсудокъ, и странности его приписывали его маститой старости. Но въ тотъ день, когда въ доме надели трауръ, после обеда, на который былъ приглашонъ нотарiусъ Крюшо, единственный человекъ, понимавшiй Гранде, поведенiе старика стало открытымъ, и всё объяснилось.

— Милое дитя! сказалъ онъ Евгенiи, после обеда, когда со стола сняли скатерть и заперли двери: вотъ, ты теперь наследница своей матери; у насъ съ тобой есть маленькiя дела, требующiя окончанiя немедленнаго. Такъ-ли, Крюшо?

Голосъ старика дрожалъ отъ внутренняго волненiя.

— Да, отвечалъ нотарiусъ: совершенная правда.

— Но неужели нельзя отложить дела до завтра, батюшка; разве ужъ такъ важны они, что и въ этотъ день нельзя обойтись безъ нихъ?

— Да, да, дочка; да, мое сокровище, необходимы. Ведь ты не захочешь огорчить старика отца твоего, дочь моя?

— О, милый батюшка!

— Такъ мы сейчасъ примемся за нихъ, милый другъ мой.

— Но что мне нужно делать? Скажите скорее, батюшка.

— Но, душечка, это не мое дело. Другъ Крюшо объяснитъ тебе всё.

— Сударыня, началъ нотарiусъ: батюшке вашему не хотелось-бы ни делиться, ни продавать своихъ владенiй, ни тратить напрасно огромныхъ суммъ на расходы при разделе именiя. Батюшка вашъ не желалъ-бы делать никакихъ отчотовъ и не выделивать именiя, которымъ вы владеете теперь съ нимъ вместе и нераздельно.

— Крюшо! закричалъ старикъ: но уверены-ли вы, что все это правда, что все это законно?…

— Позвольте, позвольте, Гранде....

— Да, да, мой другъ, мой старый, верный другъ, ни ты, ни моя дочь, примерная, добрая дочь, не захотите въ конецъ разорить меня. Не правда-ли, ангелъ мой?

— Но, сударь, сказала Евгенiя, обращаясь къ Крюшо; скажите мне, что нужно делать для этого?

— Вотъ, сказалъ нотарiусъ: нужно подписать этотъ актъ, которымъ вы отрекаетесь совершенно отъ требованiя на выделъ вамъ наследства после вашей матушки, предоставивъ все, безъ раздела, вашему батюшке въ полное управленiе.

— Право, я не понимаю васъ совершенно, сказала Евгенiя: покажите мне место, где подписаться, и дайте перо.

Старикъ Гранде дрожалъ всеми членами. Крупный потъ катился по лицу его; онъ терпелъ адскiя муки, и, въ тяжкой агонiи смотрелъ попеременно на дочь и на актъ, на актъ и опять на дочь свою.

— Ангельчикъ мой, сказалъ онъ: этотъ актъ дорого обойдется намъ. Еслибы ты, душечка, прямо захотела подписать совершенное отреченiе отъ наследства после нашей бедной покойницы, и показать этимъ всю доверенность, всю любовь къ отцу своему, такъ это было-бы гораздо-лучше. Тогда, милый другъ, каждый месяцъ я-бы выдавалъ тебе по 100 франковъ. Послушай, Евгенiя! сто франковъ въ месяцъ! подумай-ка, дочечка. — Ты тогда будешь въ-состоянiи заказывать столько обеденъ, сколько душе угодно, молиться вдоволь за всехъ, за кого ты тамъ молишься. Га! сто франковъ, верныхъ сто франковъ — ливрами.

— Я согласна, батюшка, на все, что вамъ угодно.

— Сударыня, я долженъ вамъ заметить, что вы сами себя разоряете....

— Такъ что-же, что-же такое?

— Молчи, молчи, Крюшо; молчи, старый другъ; кончено, сказалъ онъ торжественно, ударяя рукой по руке своей дочери; ведь ты не отопрешься, дочка, ты не отдумаешь потомъ, сдержишь-ли свое слово, свое честное слово; ведь ты честная девушка, Евгенiя.

— О, милый батюшка!

Старикъ схватилъ свою дочь, судорожно сжалъ въ своихъ объятiяхъ, целовалъ, какъ безумный, чуть-чуть не задушилъ ее поцелуями.

— Дитя мое! кровь моя! ты спасла жизнь отцу своему; ты отдаешь ему то, что онъ далъ тебе; мы сквитались, ты ничего не должна мне более; вотъ какъ делаются дела, Крюшо! Ведь вся жизнь человеческая сделка и спекуляцiя, старый другъ мой. Благословляю тебя, добродетельная, примерная дочь моя; ты любишь своего папашу. Теперь делай все, что тебе угодно будетъ. Такъ до завтра, Крюшо, сказалъ онъ, взглянувъ на остолбеневшаго отъ изумленiя и испуга нотарiуса, до завтра, другъ мой; приготовь намъ форменный актъ, а завтра мы его подпишемъ.

На другое утро, въ полдень, было подписано отреченiе Евгенiи отъ наследства после матери.

Однако Гранде не сдержалъ своего слова; въ конце перваго года, старикъ не выдалъ дочери ни копейки изъ ста франковъ, обещанныхъ за каждый месяцъ. Но когда Евгенiя въ шутку напомнила ему объ этомъ, онъ покраснелъ, какъ ребенокъ. Тотчасъ побежалъ онъ на верхъ и воротился, держа въ рукахъ около трети золотыхъ вещицъ, купленныхъ у Шарля.

— Вотъ, бедненькая, вотъ тебе, сказалъ онъ съ насмешкою; хочешь ты это вместо своихъ 1200 франковъ?

— Батюшка! какъ, вы отдаете мне это? вы будете такъ добры?

Старикъ высыпалъ всё въ передникъ Евгенiи.

— Столько-же ты получишь и на будущiй годъ, и, наконецъ, у тебя будутъ все его игрушки, прибавилъ онъ, потирая съ радости руки, и довольный темъ, что удалась спекуляцiя съ сердцемъ родной своей дочери.

Впрочемъ, старикъ, хотя все еще здоровый и бодрый, почувствовалъ наконецъ необходимость, посвятить дочь свою во все тайны домашняго управленiя. Целыхъ два года училъ онъ ее науке хозяйственной, по собственной своей методе. — Евгенiя стала сама принимать деньги, приносимыя фермерами, и мало-по-малу выучила все названiя отцовскихъ фермъ и полей.

Наконецъ, къ концу третьяго года после смерти госпожи Гранде, старикъ такъ-хорошо умелъ внушить Евгенiи свои правила домашняго хозяйства, такъ ловко умелъ вселить въ нее скупость, что скупость обратилась наконецъ у нея въ привычку. Старикъ посвятилъ ее самъ въ званiе управительницы и хозяйки дома, и торжественно вручилъ ей ключи свои.

Прошло пять летъ, пять летъ жизни тихой, спокойной. Всё въ доме было заведено въ порядке хронометрическомъ; всё было однообразно и равномерно, какъ маятникъ. Глубокая скорбь бедной, любящей Евгенiи не укрылась отъ людей; но хотя могли догадываться и на свободе заключать, о чомъ было угодно, но никогда, ни словомъ, ни деломъ, Евгенiя не подала повода къ верному выводу изъ путаницы толковъ, слуховъ и догадокъ. Домашними по-прежнему были трое Крюшо и несколько ихъ последователей, незаметно введенные въ разные сроки въ гостиную г-на Гранде. Евгенiя принуждена была выучиться игре въ вистъ и играла почти каждый вечеръ.

Въ 1825 году отецъ ея, чувствуя себя день отъ дня слабее и немощнее, принужденъ былъ наконецъ открыть Евгенiи настоящую цену и величину всего своего недвижимаго именiя, и на всякой случай указалъ на Крюшо, советуя обратиться въ затруднительномъ случае къ нему, къ своему старому и верному другу, честность котораго была имъ не-разъ испытана. — Въ конце этого года, когда старику минуло 77 летъ, онъ внезапно былъ разбитъ параличомъ. Бержеренъ приговорилъ его къ смерти.

Евгенiя чувствовала, что скоро останется совершенно одинокою на свете, и темъ-сильнее привязалась къ дряхлому и больному старику. — Съ самою нежною заботливостiю ухаживала она за нимъ. Способности старика начали тупеть, умъ ослабевать, но скупость была сильнее прежняго. Смерть старика мало различествовала съ жизнiю.

Съ-ранняго-утра онъ приказывалъ подвозить себя къ дверямъ своего кабинета, где хранилось его золото; здесь онъ просиживалъ целые часы и безпокойно посматривалъ то на входящихъ въ комнату, то на дверь кабинета. Малейшiй шумъ въ доме тревожилъ старика до-техъ-поръ, пока ему не объясняли причину шума; къ-величайшему удивленiю своего друга Крюшо, старикъ могъ слышать на дворе ворчанiе своей собаки. Въ те дни и часы, когда онъ, бывало, принималъ своихъ фермеровъ и разсчитывался съ ними, онъ какимъ-то чудомъ оживлялся; мысли его яснели, и онъ выходилъ изъ состоянiя нравственной безчувственности. — Тогда его подвозили къ дверямъ кабинета; онъ отдавалъ дочери ключъ, та при немъ отворяла кабинетъ, входила въ комнату и укладывала, по указанiю отца, мешки съ деньгами. Потомъ она запирала дверь и отдавала старику ключъ. Старикъ поспешно пряталъ ключъ въ карманъ своего жилета и поминутно ощупывалъ, тутъ-ли онъ. Нотарiусъ Крюшо понималъ, что если Шарль Гранде не явится, то Евгенiя, по смерти отца, непременно выйдетъ за Президента, и потому, въ качестве друга, онъ удвоилъ вниманiе и попеченiе больному старику. Каждый день самъ являлся къ нему за приказанiями, ездилъ въ Фруафондъ, на пашни, на луга, на виноградники; продавалъ продукты и обращалъ получаемыя деньги въ золото. — Это золото полагалось въ мешки и присоединялось къ другимъ мешкамъ таинственнаго кабинета. — Старикъ чувствовалъ холодъ, его укрывали одеялами, и онъ поминутно говорилъ съ судорожнымъ безпокойствомъ: «Укройте, укройте меня! Насъ обокрадутъ, обокрадутъ.» Когда-же онъ могъ открывать глаза свои, то устремлялъ мутный взоръ на дверь своего кабинета; ощупывалъ въ кармане свой ключъ, и поминутно шепталъ своей дочери: «Цело-ли золото, цело-ли золото?»

Потомъ онъ приказывалъ приносить себе золота. Тогда Евгенiя разсыпала передъ нимъ на столе луидоры. Старикъ смотрелъ на нихъ по целымъ часамъ, словно дитя, едва начинающее видеть, и, какъ у дитяти, тягостная улыбка слетала съ устъ его.

— Это греетъ меня, мне тепло, мне тепло, шепталъ онъ въ какомъ-то безсмысленномъ самозабвенiи.

Когда священникъ пришолъ къ нему съ святыми дарами, то почти-совсемъ угасшiе взоры его оживились при виде серебрянаго креста и паникадила. Онъ пристально посмотрелъ на все и шишка на носу его зашевелилась въ последнiй разъ. Наконецъ, когда священникъ поднесъ крестъ къ устамъ его, старикъ сделалъ тяжолое усилiе, чтобы вырвать его изъ рукъ священника. Это усилiе стоило ему жизни. Онъ вспомнилъ о Евгенiи въ последнiя минуты свои, но не могъ уже видеть ее. Евгенiя стояла на коленахъ и омывала слезами похолодевшую руку его.

— Батюшка! благословите меня, сказала она.

— Старайся, заботься обо всемъ, береги золото! береги золото! я потребую у тебя отчота на томъ свете.

Это были последнiя слова его. И вотъ Евгенiя осталась одна въ опустеломъ доме, одна съ Нанетой, единственнымъ существомъ, которое могло понимать ея горе и заботу, которое любило ее, и которому она могла поверить тайну свою. Нанета сделалась другомъ Евгенiи.

Когда схоронили Гранде, Крюшо донесъ Евгенiи, что у ней было: во-первыхъ 400,000 ливровъ ежегоднаго доходу съ земель и недвижимыхъ владенiй въ сомюрскомъ округе; потомъ, 250,000 франковъ доходу, считая по три на сто, съ капитала, прiобретеннаго за 61 ф. со ста, и который могъ быть оцененъ въ эту эпоху въ 77 фр. Потомъ три миллiона золотомъ, и сто-тысячь франковъ серебромъ, не считая доходовъ за непроданные продукты настоящаго года. Круглая оценка ея именiя была слишкомъ въ 20 миллiоновъ.