Глава 6

— Съ тобой-ли пистолеты, Корнулье? спросилъ Гранде у своего лесничаго.

— Нетъ, сударь! да чего тутъ и бояться-то? ведь не деньги.

— Разумеется, разумеется, ничего.

— Къ тому-же я повезу васъ скоро; кони знатные! для васъ, сударь, выбрали что ни есть лучшихъ лошадей.

— Хорошо, хорошо; а ты-же сказалъ имъ, куда мы едемъ.

— Да я и самъ-то не зналъ, сударь.

— Хорошо, хорошо! а крепка-ли повозка?

— Повозка то крепка-ли? Еще-бы, сударь! Да въ ней хоть три тысячи можно увезти медью. Сколько въ вашихъ боченкахъ-то?

— Я по весу узнала, сказала Нанета: здесь верныхъ тысяча-восемьсотъ франковъ.

— Замолчишь-ли ты, Нанета! Жене скажешь, что я отправился въ деревню. Къ обеду я возвращусь. Живее, живее, Корнулье! Къ девяти часамъ нужно быть въ Анжере.

Повозка покатилась, Нанета заперла ворота, спустила собаку, и улеглась.

Въ городе никто не зналъ ни про отъездъ, ни про цель путешествiя старика Гранде, потому что скряга былъ остороженъ донельзя. Въ доме его никто и копейки не видалъ, а между-темъ въ доме были кучи золота. Услышавъ утромъ на пристани, что золото вздорожало въ цене, въ-следствiе большаго требованiя въ Нанте, и что партiя спекулянтовъ скупаетъ его въ Анжере, бочаръ захлопоталъ, занялъ лошадей у своихъ фермеровъ и отправился ночью продавать свое золото на банковые билеты, которыми уже онъ распорядился на покупку доходовъ съ государственнаго банка.

— Батюшка уезжаетъ, подумала Евгенiя, видевшая и слышавшая всё съ своей лестницы.

Скоро тишина воцарилась по-прежнему; шумъ колесъ отъезжающей повозки затихалъ мало-по-малу и наконецъ затихъ совершенно; тогда Евгенiя услышала опять тихiй стонъ; тонкая струя света шла изъ комнаты Шарля и, прорезывая тьму, лилась на перила лестницы.

— Онъ тоскуетъ, подумала Евгенiя, и взбежала на-верхъ.

Второе стенанiе заставило ее дойти до самой комнаты Шарля, въ которую дверь была полуотворена. Евгенiя отворила еще более. Шарль спалъ въ своихъ креслахъ; голова его склонилась на грудь, перо выпало изъ свесившейся руки его. Прерывистое, тяжолое дыханiе спящаго устрашило Евгенiю; она быстро вошла въ комнату. Верно, онъ очень усталъ, подумала Евгенiя, взглянувъ на дюжину запечатанныхъ писемъ, на которыхъ она прочла лишь адрессы: Г-ну Жану Роберту, седельщику, Господину Бюиссону, портному.

— Онъ устроиваетъ дела свои; онъ скоро, стало-быть, уезжаетъ.

Вдругъ взоры ея остановились на двухъ незапечатанныхъ письмахъ; одно изъ нихъ начиналось словами:

— «Безценная Анета!»

Евгенiя едва не упала въ обморокъ. Ноги ея приросли къ полу.

— Его Анета! Онъ любитъ, онъ любимъ!! о, нетъ, нетъ более надежды! — Что-же онъ ей такое пишетъ?

Всё это разомъ пробежало въ уме ея. Слова, прочитанныя ею, блистали огненными буквами въ ея глазахъ. Она видела, читала всюду слова эти: на столе, на стенахъ, на полу....

— Какъ! забыть теперь все! отказаться отъ всехъ надеждъ! Я уйду, я не прочту; нетъ, нетъ! О, еслибы я могла прочитать эти письма....

Она взглянула на Шарля, взяла его за голову и нежно, заботливо приподняла ее на спинку креселъ. — Какъ дитя, принималъ Шарль ея попеченiя, какъ дитя отъ заботливой матери, не пробуждаясь отъ привычныхъ ласкъ ея. — И какъ мать ходила за нимъ Евгенiя, бережно приподняла она свесившуюся руку его, и поцеловала его волосы.

«Безценная Анета…» Какой-то демонъ шепталъ ей слова эти.

— Я прочту это письмо; я знаю, что это будетъ дурно....

Благородная гордость заговорила въ ней. Евгенiя отвернула голову отъ роковаго письма. Это была первая борьба добра и зла въ ея сердце; до-сихъ-поръ она не краснела ни за какой поступокъ свой, но страсть и ревность превозмогли; она читала, читала и не могла оторваться. — При каждомъ слове сердце кипело и билось въ ней — сильнее, и сильнее, и мучительнее чувствовала она боль въ бешеномъ припадке ревности.

«Моя безценная Анета! Ничто не могло-бы меня разлучить съ тобою, но несчастiе разразилось надъ головою моею, несчастiе, никемъ непредвиденное: мой отецъ застрелился, я лишился моего богатства. — Я сирота, и по-образу воспитанiя моего — ребенокъ, но я долженъ выдти победителемъ изъ глубокой бездны, куда ввергла меня судьба моя.

Я всю ночь эту размышлялъ и разсчитывалъ. Если оставить Францiю съ именемъ незапятнаннымъ, на что я решился уже, то у меня не останется и ста франковъ на то, чтобы начать новую жизнь, попробовать счастiя въ другой части света, въ Индiи. Да, бедная моя, я еду туда, где убiйственнее климатъ, где смерть вернее и скорее. — Я не въ-силахъ остаться въ Париже. — Я не смогу перенесть хладнокровно обидъ, оскорбленiй, тайныхъ или явныхъ, холодности, которыми заклеймятъ нищаго, сына банкрута. Боже мой! быть должнымъ три миллiона!… но не пройдетъ и пяти дней, какъ я буду убитъ на дуэли. Я не возвращусь въ Парижъ. Даже твоя любовь, твоя неж-ная, чистая любовь не въ-силахъ будетъ меня завлечь туда. О другъ мой! Дочего я дожилъ? У меня даже нетъ такой суммы, чтобы прилететь къ тебе, и у ногъ твоихъ вымолить последнiй, прощальный поцелуй, въ которомъ-бы я могъ почерпнуть силу, бодрость, — въ чомъ я такъ нуждаюсь теперь.»

— Бедный Шарль, прошептала Евгенiя, отирая слезы свои: я хорошо сделала, что прочла письмо это. У меня есть золото, я всё отдамъ ему.

Она читала далее:

«Я не зналъ до-сихъ-поръ, что такое бедность. У меня осталось еще сто луидоровъ на переездъ въ Индiю, но ни копейки для того, чтобы обзавестись всемъ нужнымъ. — Но-что я? Нетъ; у меня нетъ ни одного луидора; тогда начну считать, когда заплачу долги свои. Если у меня ничего не останется, то я дойду пешкомъ до Нанта, и тамъ определюсь на корабль простымъ матросомъ, начну новую жизнь. — Съ самаго сегодняшняго утра, я хладнокровно началъ смотреть на мое будущее. — Да, моя будущность ужасна, ужаснее, чемъ у последняго несчастливца. Избалованный матерью, меня обожавшею, любимый лучшимъ изъ отцовъ, встретивъ въ весне своей тебя, милая Анета, я, я былъ знакомъ только съ однимъ счастiемъ, рвалъ одни цветы на поле жизни! Но несуждено было мне быть счастливымъ!… Однако я благодарю природу, чувствуя теперь въ себе силы и мужества более, нежели я надеялся, нежели можно было надеяться беззаботному счастливцу, какъ я, любимцу прелестнейшей женщины, избалованному счастiемъ семейнымъ, котораго все желанiя были закономъ для несравненнаго отца.... О! батюшка, батюшка! Его нетъ, его нетъ более на свете!

Я размыслилъ хладнокровно о своемъ положенiи и о твоемъ также, безценная Анета! Я постарелъ въ эти сутки. Безценный другъ мой! ежелибы ты пожелала не разставаться со мною, еслибы ты даже пожертвовала для меня всемъ, всеми наслажденiями своими, туалетомъ, ложею въ Опере, то и тогда мы не имели-бы достаточныхъ средствъ для жизни нашей; но я не въ состоянiи принять подобной жертвы.... Намъ нужно разстаться, Анета, и разстаться съ сего-же дня на-веки.»

— Онъ оставляетъ ее! Боже, столько счастья!

Евгенiя вспрыгнула отъ радости, но вдругъ побледнела отъ-ужасу: Шарль пошевелился; но къ-счастiю ея онъ заснулъ опять: она продолжала:

«Когда возвращусь я? Я не знаю. Европеецъ стареется скоро въ климате индейскомъ, особенно Европеецъ работящiй. — Положимъ, я возвращусь черезъ десять летъ. Твоей дочери тогда будетъ восемнадцать, она будетъ подругой твоей и твоимъ соглядатаемъ. — Для тебя жизнь будетъ ужасна, и дочь, родная дочь ненавистна. — Мы видали примеры, знаемъ, какъ безпощаденъ светъ, какъ безпощадны родныя дети наши; итакъ воспользуемся нашей опытностiю. — Храни въ глубине душевной прекрасное воспоминанiе четырехлетняго блаженства, и будь мне верна, если можешь. Я не могу, я не смею даже требовать этого, милая Анета, потому-что самъ долженъ смотреть другимъ взглядомъ на жизнь свою. — Я долженъ думать о женитьбе, это необходимо въ теперешней жизни моей, и признаюсь тебе, что здесь, въ Сомюре, въ доме стараго дяди моего, я нашолъ девушку, мою кузину, которой характеръ и наружность даже тебе-бы понравились. Къ-тому-же кажется у ней есть»....

Здесь Шарль остановился.

— Верно, онъ очень усталъ, когда не докончилъ письма своего, подумала Евгенiя.

И она его оправдывала! Но могло-ли это невинное созданiе заметить тонкую холодность, разлитую въ каждой строчке письма этого? Для девушекъ, подобныхъ Евгенiи, всё сiяетъ, всё блеститъ любовью, когда забьется она въ ея собственномъ сердце. — Тогда они окружены какимъ-то небеснымъ сiянiемъ; торжественно тиха душа ихъ; и оне верятъ въ любовь, оне верятъ въ любовника, верятъ, что и его душа также светла, также чиста, также полна любовью. Заблужденiя женщины происходятъ, и почти всегда, отъ ея ненарушимой веры въ добро и справедливость. Слова: «Безценная Анета» звенели страстнымъ, волшебнымъ лепетомъ для ея слуха, и пронзали ея душу, какъ некогда въ детстве святые звуки, «Venite adoremus», органа соборной ихъ церкви. Наконецъ и благородная чувствительность Шарля, слезы его на гробе отца, выказывали чистоту и невинность сердца; все это очаровываетъ молодыхъ девушекъ.

Могла-ли она понять, что если Шарль действительно оплакиваетъ отца своего, могла-ли она понять, что сожаленiе это шло нестолько отъ чистаго, уязвленнаго сердца, сколько отъ воспоминанiй отцовской доброты, отцовскаго баловства. Видя, съ какимъ нетерпенiемъ отецъ и мать его наперерывъ старались утолять его малейшiя прихоти и желанiя, ему некогда было разсуждать и разсчитывать, какъ делаетъ это бездна парижскихъ молодыхъ людей, увлеченныхъ вихремъ роскоши и моды, и лишенныхъ средствъ утолять свои желанiя и страсти; эти молодые люди разсчитываютъ обыкновенно на смерть своихъ родителей. — Отецъ Шарля былъ неженъ и добръ къ своему сыну до такой степени, что успелъ вложить въ его сердце любовь непритворную, истинную.

И хотя Шарль былъ еще дитя — но Парижанинъ, уже заразившiйся заразою нравовъ парижскихъ, даже влiянiемъ самой Анеты на свой характеръ; онъ зналъ светъ довольно-хорошо, и сердцемъ былъ уже старикъ, прикрытый цветущею маскою молодости. Много перенялъ и усвоилъ онъ въ томъ обществе, въ кругу такихъ людей, где часто въ одинъ вечеръ, въ дружескихъ собранiяхъ, словами, совершается более преступленiй, нежели сколько разбираетъ ихъ судiя въ своихъ заседанiяхъ; и где острота убиваетъ великую идею, где силенъ тотъ, кто умеетъ жить, — а уметь жить значитъ не верить ни въ чувства, ни въ людей, ни даже въ то, что есть действительно. Уметь жить значитъ уметь жить на чужой счотъ, уклоняться и гнуться отъ беды, ничему не удивляться, ни красотамъ искусства, ни поступкамъ великихъ людей, и обожать одного идола — самого-себя.

Въ промежуткахъ между шутками и любовiю, Анета учила его мыслить серьёзно. — Играя его кудрями, говорила съ нимъ о будущности, и свивая и развивая ихъ, высчитывала ему всю жизнь, какъ по счотамъ. — Она делала его более и более женоподобнымъ — развратъ вдвойне, но развратъ по моде, утонченный и принятой всеми.

— Вы еще ребенокъ, говорила она Шарлю: право не знаю, какъ и приняться переделывать васъ. Зачемъ вы дурно обошлись съ господиномъ Жеронтомъ? Знаю, что онъ не очень-то достоинъ вашего уваженiя; но подождите, онъ еще въ-силе; после, презирайте его въ-глаза и сколько угодно.

Шарль былъ слишкомъ-привязанъ къ обществу, слишкомъ балованъ судьбою, слишкомъ разнеженъ жизнiю, чтобы дать покой и свободу душе своей, и развить въ ней пышно и величаво благороднейшiя чувства и добродетели человеческiя. Золотыя семена, посеянныя матерью въ его сердце, не дали прекраснаго плода, будучи подавлены и заглушены разсеянностiю и развратомъ парижской жизни. Но ему было всего 21-й годъ, а въ этомъ юномъ возрасте чистота и юность души кажутся нераздельными съ чистотою и юностiю тела. Его голосъ, взглядъ, лицо, были еще послушны чувству. Самый строгiй судья, самый неумолимый законъ, самый жестокiй ростовщикъ, поколебались-бы поверить разврату и очерствелости сердца и души, смотря на чистое, юное чело Шарля, еще необезображенное морщинами.

Шарль зналъ и понималъ светскiе законы и уставы, но доселе не имелъ случая приложить ихъ къ своей жизни, и былъ непороченъ, следственно, своею неопытностiю. — Но въ сердце его уже зрелъ эгоизмъ. Законы и правила парижскаго общества были посеяны въ немъ, и ждали только случая, развиться вполне, случая когда Шарль переменитъ свою роль на жизненной сцене, и изъ зрителя великой драмы, сделается самъ актеромъ.

Почти все молодыя девушки увлекаются наружнымъ блескомъ. Какъ-же не увлечься и Евгенiи? И хотя она была не Парижанка, хотя сердце ея судило строже и осторожнее, чемъ сердце девушки въ разсеянномъ и суетливомъ круге общества, какъ было не увлечься ей, когда всё, речи, движенiя, поступки, всё въ ея Шарле дышало чувствомъ или подъ тактъ сердцу, дышало его теплотою? Наконецъ случай, злая судьба, привела Евгенiю принять на сердце свое последнiй отголосокъ, последнiй крикъ его сердца, еще юнаго и неиспорченнаго.

Кончивъ чтенiе письма этого, для нея полнаго любви и чувства, она взглянула на спящаго Шарля. — Для нея лицо его цвело еще отроческою красотою, было воспламенено вдохновенными порывами юности. Сердце ея обреклось навсегда любить его.

Потомъ она начала читать другое письмо, не останавливаясь въ своей нескромности. Но она жаждала новыхъ доказательствъ, новыхъ примеровъ благородства и возвышенности чувствъ своего друга, котораго облекла она ослепительнымъ блескомъ всего великаго и прекраснаго, какъ сделала-бы всякая любящая женщина.

«Любезный Альфонсъ! У меня нетъ более друзей въ эту минуту, но сомневаясь во всехъ, я ни мало не усомнился въ твоей дружбе. Обращаюсь къ тебе, и прошу последней дружеской услуги — заняться моими делами въ Париже и устроить ихъ для меня, какъ можно выгоднее. — Тебе, безъ-сомненiя, известно мое положенiе. У меня нетъ ничего, и я отправляюсь въ Индiю. — Вместе съ письмомъ къ тебе, отправляю письма ко всемъ, кому я долженъ. Въ письме моемъ найдешь реестръ всехъ долговъ моихъ; я сделалъ его на память. Для уплаты долговъ, вероятно, станетъ моей библiотеки, мебелей, экипажа и лошадей. Оставляю себе только одно необходимое и малоценное. Въ случае запрещенiй, я пришлю доверенность по всей форме. Пришли мне все мое оружiе. Бритона дарю тебе; никто не оценитъ достойнымъ образомъ это прекрасное животное. Робертъ окончилъ мне прекрасную дорожную карету; но еще не обилъ ее. — Уговори его, чтобы онъ взялъ ее назадъ. Если онъ не согласится, устрой такъ, чтобы честь моя нисколько не страдала. — Я проигралъ 6 луидоровъ Англичанину — отдай ему....»

Она не могла окончить.

— Милый Шарль! прошептала она, и взявъ со стола одну изъ зажжонныхъ свечей, выбежала изъ комнаты.

Придя въ свою спальню, она радостно отперла ящикъ своего коммода изъ дубоваго дерева, прекрасной работы, въ такъ-называемомъ вкусе «возрожденiя». На немъ еще виднелась королевская саламандра. — Изъ ящика вынула она туго-набитый красный кошелекъ, вышитый канителью, съ золотыми застежками, доставшiйся ей отъ покойной бабушки.

Горделиво свесила она его на рукахъ своихъ и съ наслажденiемъ стала пересчитывать свое сокровище.

Сперва отделила она 20 португальскихъ червонцевъ, вычеканенныхъ еще при Iоанне V, въ 1725 году. Они стоили, по-крайней-мере, 168 франковъ 64 сантима, какъ ценилъ ихъ старикъ отецъ. — Но настоящая цена ихъ была въ 180 франковъ, по красоте и редкости монеты.

Потомъ пять генуэзскихъ червонцевъ, ходившихъ по сту ливровъ въ Генуе, стоившихъ на обменъ 87 франковъ каждая; но для любителей, монета ценилась и во сто франковъ. Они достались Евгенiи отъ покойнаго старичка Ла-Бертельера. Далее три золотыхъ испанскихъ кадрюпля, временъ Филиппа V-го, вычеканенныхъ въ 1729 г.; подарокъ г-жи Жантили, которая каждый разъ, даря ихъ, говорила:

— Этотъ хорошенькiй червончикъ, этотъ жолтенькiй милушка стоитъ девяносто-восемь ливровъ. Береги, душенька; это красавчикъ изъ твоего сокровища.

За-темъ, и что наиболее нравилось старику Гранде (потому-что золота было въ каждой монете 23 карата) 100 голландскихъ червонцевъ, вычеканенныхъ въ 1756 году, и ходившихъ по 12 франковъ.

Собранiе медалей и редкой монеты, драгоценное для нумизматиковъ и скупыхъ: три рупiи со знаками Весовъ и пять рупiй со знаками Девы, цельныя, чистаго золота, въ двадцать-четыре карата; каждая изъ нихъ стоила 37 франковъ, 40 сантимовъ по весу; но для охотниковъ не менее 50 франковъ.

Наконецъ наполеондоръ, полученный третьяго-дня отъ отца, и небрежно брошенный Евгенiею въ красный кошелекъ.

Сокровище это состояло изъ монетъ чистенькихъ, светленькихъ, изящныхъ; старикъ Гранде часто любовался ими, часто засматривался на нихъ, и по целымъ часамъ толковалъ дочери о красоте ихъ; изъяснялъ ей ихъ редкость, чистоту обреза, блескъ поля, изящество буквъ, еще свежихъ, блистающихъ, неизглаженныхъ временемъ.

Но Евгенiя и не думала теперь объ ихъ редкости и достоинстве, не думала объ отце, не думала объ опасности вверить свое сокровище Шарлю; она думала только о нужде и бедствiяхъ его.

После несколькихъ ошибокъ въ счоте, она наконецъ добралась до итога: всего было около пяти тысячь восьмисотъ франковъ, по ходячей цене, или на охотника около двухъ тысячь экю.

При виде такого богатства, Евгенiя, какъ дитя, захлопала въ ладоши отъ радости.

Такимъ-образомъ, отецъ и дочь, каждый пересчитывали въ эту ночь свое золото: онъ поехалъ продавать свое; она бросала свое въ море любви и состраданiя.

Она вложила свое золото въ кошелекъ, взяла его, понесла наверхъ. Несчастiя Шарля заставили ее позабыть и ночь, и приличiя; но она была тверда своею совестiю, самоотверженiемъ и счастiемъ.

Въ ту минуту, какъ она переступала черезъ порогъ комнаты, держа въ одной руке свечу, въ другой кошелекъ, Шарль вдругъ проснулся, увиделъ Евгенiю и окаменелъ отъ изумленiя. Евгенiя приблизилась къ нему, поставила подсвечникъ на столъ, и сказала ему голосомъ, дрожащимъ отъ внутренняго волненiя:

— Я должна просить у васъ прощенiя въ важномъ проступке, братецъ: мне и Богъ проститъ, ежели вы простите.

— Что такое? сказалъ Шарль, протирая глаза.

— Я прочла эти письма.

Шарль вспыхнулъ.

— Какъ это сделалось?… Какъ я вошла сюда?… я не знаю, я не помню. Но я не раскаяваюсь, что прочла эти письма; они выказали мне ваше сердце, ваши чувства, и....

— И что еще? спросилъ Шарль.

— Ваши намеренiя… вашу нужду....

— Но, милая кузина…

— Стъ! тише, тише, любезный Шарль; вы всехъ разбудите. Вотъ, сказала она, развязывая кошелекъ, вотъ что успела сберечь бедная девушка, которая, право, ни въ чомъ не нуждается; Шарль, примите это. Еще сегодня я не понимала, я не знала цены деньгамъ; но теперь я знаю: деньги только средство, больше ничего. Вы мне братъ, почти братъ; вы можете взять въ-займы у сестры вашей.

Шарль не отвечалъ; бедная, неопытная Евгенiя не предвидела отказа.

— Что-жъ? спросила она.

Шарль потупилъ голову.

— Вы мне откажете? продолжала она, и сердце ея такъ билось, что Шарль могъ слышать удары его.

Нерешительность Шарля унижала Евгенiю: она понимала это; но нужда и бедность его представились снова ея сердцу. Она склонила колена.

— Я не встану до-техъ-поръ, пока вы не примете, братецъ, сказала она. Братецъ! Ради Бога отвечайте-же! Чтобъ я знала, что вы меня уважаете, что вы великодушны, что…

Благородный крикъ уязвленнаго сердца Евгенiи потрясъ душу Шарля; онъ схватилъ за руки Евгенiю, чтобы поднять ее, и горячiя слезы полились изъ глазъ его.

Евгенiя схватила кошелекъ, и высыпала на столъ свое золото.

— Да, да, не правда-ли? говорила она, и слезы радости задрожали на ея прекрасныхъ ресницахъ. О братецъ, братецъ! вы будете счастливы, вы разбогатеете. Это золото принесетъ вамъ успехи, счастiе: вы возвратите мне его когда-нибудь; притомъ вы не должны такъ много ценить этого.

Наконецъ Шарль могъ говорить.

— Да, да, Евгенiя; я-бы былъ очень-малодушенъ, не принявъ вашего дара. Впрочемъ залогъ залогомъ, доверенность доверенностiю.

— Что, что такое? сказала испуганная Евгенiя.

— Милая Евгенiя, вотъ здесь у меня....

Онъ снялъ съ коммода четыреугольный ящичекъ, въ кожаномъ футляре.

— Эта вещь мне дороже жизни моей. Этотъ ящичекъ память, подарокъ моей доброй матери. Утромъ еще, сегодня утромъ я думалъ, что еслибы мать моя могла выдти изъ гроба, утешить несчастнаго сына своего, то она сама продала-бы золото, которымъ обделанъ этотъ медальйонъ; но я не могъ, я не решался на это.

Евгенiя сжала, въ порыве сильнаго чувства, руку Шарля.

— Нетъ, продолжалъ онъ после минутнаго молчанiя: я не могу ни продать этого золота, ни рисковать потерять эту драгоценность въ путешествiи. Милая Евгенiя, сохраните этотъ залогъ. Никогда другъ не доверялъ такъ много своему другу… судите сами, Евгенiя.

Онъ вынулъ медальйонъ изъ футляра, открылъ его и показалъ удивленной Евгенiи. Работа была такъ-хороша и изящна, что придавала двойную цену золоту.

— Но это еще ничего, сказалъ онъ: вотъ что мне дороже всего на свете. Шарль пожалъ пружину.

Открылись два портрета, кисти знаменитой де-Мирбель. Они были окаймлены жемчугомъ.

— О, какая прекрасная дама! неправда-ли, это, верно, та, къ которой вы писали?

— Нетъ, это не она, сказалъ Шарль, улыбнувшись: это портретъ моей покойной матушки; вотъ портретъ и отца моего. Это ваши дядя и тетка Евгенiя; я на коленахъ умоляю васъ сохранить эти изображенiя. Золото-же пусть будетъ для васъ залогомъ въ случае моей смерти. Вы достойны сохранить эти два портрета, и я только однимъ вамъ доверяюсь, Евгенiя. Въ случае, въ несчастномъ случае Евгенiя, вы ихъ сожжоте, уничтожите, чтобы они не достались никому, не перешли въ чужiя руки…

Евгенiя молчала.

— Да, да? Не правда-ли?

Слыша слова, ею-же передъ этимъ сказанныя, она подняла на своего кузена взоръ, блистающiй страстью, глубокой любовью, взоръ влюбленной женщины. Шарль взялъ ея руку и поцеловалъ.

— Ангелъ, ангелъ, Евгенiя! не правда-ли, между нами деньги, золото — ничто. Одно святое чувство, только одна глубокая благодарность будутъ говорить теперь за мое сердце.

— Вы похожи на матушку вашу, не правда-ли? У ней былъ такой-же тихiй, нежный голосъ....

— О гораздо, несравненно нежнее!

— Это для васъ, сказала она, потупивъ взоръ свой… Но вы устали Шарль; лягте въ постель; я хочу, я требую, чтобы вы легли тотчасъ-же. До свиданiя, Шарль!

И она тихонько высвободила руку свою изъ руки своего кузена. Шарль взялъ со стола свечку, чтобы проводить Евгенiю.

Когда она пришла къ дверямъ комнаты, Шарль вскричалъ:

— О, для чего я теперь беденъ и разоренъ!

— Но мой батюшка, кажется, очень-богатъ.

— Нетъ, сестрица. Тогда не застрелился-бы братъ его; онъ, верно, не допустилъ-бы до этого; вы сами жили-бы лучше, чемъ теперь.

— Но батюшка купилъ Фруафондъ.

— А что стоитъ Фруафондъ?

— Не знаю, — но у насъ есть еще Нойе.

— Какая-нибудь ферма!

— У него виноградники и луга....

— Пустяки, сказалъ Шарль презрительно. Еслибы у отца вашего было хоть 80,000 ливровъ доходу, то вы-бы не жили въ такихъ холодныхъ, голыхъ комнатахъ.

— Ступайте-же спать, сказала Евгенiя, нежелая допустить Шарля въ свою неубранную комнату.

Шарль удалился, простившись улыбкой съ Евгенiею. Они оба заснули наконецъ; обоимъ снились почти одни и теже сны. Отрада познакомилась наконецъ съ измученнымъ сердцемъ Шарля.

Утромъ, передъ завтракомъ, г-жа Гранде съ изумленiемъ увидела свою дочь и племянника однихъ, вместе прогуливающихся въ саду, въ ожиданiи завтрака. Шарль былъ еще грустенъ, какъ человекъ, подавленный и разбитый тяжкимъ бременемъ своихъ несчастiй, какъ человекъ, измерившiй всю глубину бездны, разступившейся предъ его ногами.

— Батюшка воротится не раньше обеда, сказала Евгенiя, заметивъ безпокойство въ лице своей матери.

Легко можно было заметить по всему, по выраженiю голоса, по выраженiю лица Евгенiи, что между нею и Шарлемъ возникла тихая, нежная взаимность. — Они привязались уже другъ къ другу, всемъ сердцемъ, тогда-какъ, можетъ-быть, не успели еще испытать всей силы страсти, возникшей между ними.

Шарль оставался все утро въ зале, по-прежнему грустный и задумчивый. Мать и дочь не тревожили его молчаливой грусти. У всехъ было свое дело. Такъ-какъ Гранде уехалъ, не позаботившись о делахъ, то въ доме явилась куча разнаго народа. Красильщики, каменьщики, столяры, плотники, фермеры; одни для сделокъ по ремонтной части, другiе для уплаты за-наемъ. Госпожа Гранде и Евгенiя суетились, бегали, выслушивали безконечные объясненiя мастеровыхъ и поселянъ. Нанета складывала въ кухне нанесенные фермерами поборы. Она ничемъ не располагала самовластно, и ожидала решенiя своего господина, который обыкновенно назначалъ, что оставлять для дома, что продавать на рынке. Старый чудакъ, следуя правилу почти всехъ помещиковъ, елъ только одну гниль изъ своихъ плодовъ, а пилъ самое дешовое вино.

Около пяти часовъ, Гранде воротился изъ Анжера, имея съ собою на двадцать съ чемъ-то тысячь франковъ оставшагося золота, и бумажникъ, туго набитый векселями и банковыми билетами. Корнулье остался въ Анжере, чтобы дать вздохнуть загнаннымъ лошадямъ, после чего, не спеша, долженъ былъ возвратиться съ ними домой.

— Я сейчасъ изъ Анжера, жена, сказалъ старикъ. Есть хочется, такъ что.... обедать, скорее обедать!

Нанета закричала ему изъ кухни:

— А вы ничего не кушали со вчерашняго дня, сударь.

— Ничего, ничего, Нанета, обедать!

Супъ подали. Только-что все уселись, явился де-Грассенъ за последними наставленiями. Гранде забылъ было совсемъ о своемъ племяннике.

— Обедайте, обедайте Гранде; я не помешаю. Поболтаемъ немного. Знаете-ли, почомъ ходитъ теперь золото въ Анжере? Я сейчасъ хочу послать.

— Не посылайте, отвечалъ Гранде: и безъ вашего золота тамъ довольно; я вашъ искреннiй другъ, и не посоветую вамъ дурнаго.

— Да ведь червонецъ ходитъ 13 франковъ, 50 сантимовъ.

— Было такъ, а теперь....

— Да откуда-же такъ скоро достали столько золота?

— Я ночью ездилъ въ Анжеръ, сказалъ Гранде, понизя голосъ.

Банкиръ обомлелъ отъ изумленiя.

Потомъ они стали разговаривать тихо, ухо-на-ухо, изредка поглядывая на Шарля. Наконецъ Гранде просилъ его позаботиться о покупке двухъ-сотъ тысячь ливровъ доходу. Де-Грассенъ былъ вне себя отъ изумленiя.

— Я отправляюсь въ Парижъ, сказалъ онъ Шарлю: и если у васъ есть туда какiя-нибудь порученiя....

— Никакихъ, сударь; весьма благодаренъ вамъ, отвечалъ Шарль.

— Поблагодари-ка получше, племянничекъ. Г-нъ де-Грассенъ едетъ хлопотать о делахъ торговаго дома покойнаго Вильгельма Гранде.

— Какъ? разве еще есть надежда? спросилъ Шарль.

— Какъ? закричалъ бочаръ, съ ловко-разыгранною гордостiю: Да разве вы не племянникъ мой? Ваша честь разве не касается моей чести? Разве вы не называетесь также, какъ и я, — Гранде?

Шарль бросился къ старику, сжалъ его крепко въ своихъ объятiяхъ и быстро вышелъ изъ комнаты, побледневъ отъ внутренняго волненiя. Евгенiя съ изумленiемъ смотрела на своего отца.

— Нутка, нутка, де-Грассенъ, теперь за дела; смотрите-же, сдавите мне ихъ хорошенько.

Оба дипломата пожали другъ у друга руки.

Бочаръ проводилъ банкира до самыхъ дверей; затворивъ ихъ за нимъ, онъ воротился въ залу и велелъ Нанете принесть бутылку касси.

После того Гранде протянулся въ креслахъ.

Но слишкомъ-взволнованный недавними происшествiями, онъ вскочилъ, взглянулъ на портретъ покойнаго своего тестя Ла-Бертельера, запелъ, засвисталъ, перебирая въ тактъ ногами, выделывалъ танцовальныя па, по определенiю Нанеты.

Нанета, госпожа Гранде и Евгенiя переглянулись другъ съ другомъ. Восторженная радость стараго скряги не разъ уже ихъ пугала, когда случалось доходить до такой странной степени изступленiя.

Вечеръ прошолъ очень-скоро. Гранде заблагоразсудилъ лечь пораньше, а когда онъ ложился, такъ ужъ все должно было спать, подобно тому, какъ въ Польше, когда король Августъ пилъ, такъ ужъ вся Польша должна была быть пьяна. Нанета, Шарль и Евгенiя тоже едва на ногахъ держались отъ усталости. Что-же касается до госпожи Гранде, она спала, ела, пила, ходила, двигалась точь-въ-точь, какъ и мужъ ея. Впрочемъ, въ двухъ-часовой промежутокъ между обедомъ и сномъ, Гранде, бывшiй совершенно въ духе, наговорилъ много остротъ и поучительныхъ вещей, и все по-своему, на свой ладъ. Проглотивъ стаканъ касси, онъ сказалъ, посматривая на пустое донышко:

— Только къ губамъ приложишь — и пустъ! Вотъ вся наша жизнь; настоящее сменяется будущимъ. Золото таетъ въ карманахъ и поминутно выветривается; иначе жизнь была-бы очень-сладка; жирно-бы слишкомъ было.

И веселъ и милостивъ былъ онъ.

— Ты устала, сказалъ онъ Нанете: брось-ка свою самопрялку.

— Ну, вотъ! скучно будетъ, отвечала верная Нанета.

— Бедняжка Нанета! хочешь касси, дружочекъ?

— Ахъ, касси! дело другое; вотъ это такъ не наскучитъ; барыня делаетъ его лучше, чемъ продажный у аптекарей; у нихъ онъ словно микстура.

— Сахару, сахару много кладутъ у нихъ, — отъ-того и микстура.

На-завтра все, собравшись къ завтраку, были дружны, согласны, почти счастливы. Несчастiе сблизило Шарля, госпожу Гранде и Евгенiю. Нанета не была лишнею въ этомъ союзе и невольно разделяла горе и радость господъ своихъ. Что касается до стараго чудака, онъ былъ счастливъ по-своему и равнодушно смотрелъ на семью свою, не вмешиваясь въ чужое счастiе; онъ былъ радъ тому, что избавляется наконецъ отъ красавчика, поплатившись безделицей, — давъ денегъ на дорогу до Нанта. Итакъ, онъ оставилъ детей, какъ онъ называлъ Шарля и Евгенiю, совершенно на свободе, вверивъ ихъ нравственность попеченiю г-жи Гранде, которую, въ этомъ отношенiи, онъ дарилъ полною своею доверенностiю. Занимали его только планировка луговъ, пересадка тополей у Луары, и зимнiя работы на фермахъ въ Фруафонде. Тогда-то начались для Евгенiи дни блаженства, дни первой любви. Вместе съ золотомъ, которое она отдала Шарлю, она отдала ему и свою любовь. Секретъ ихъ общей тайны сближалъ ихъ более и более; они увлекались чувствомъ, увлекались более и более во внутреннюю жизнь души своей, и вместе забывали целый светъ. Родство ихъ помогало имъ не мало. Оно оправдывало и нежность ихъ взглядовъ и тихую речь. Евгенiя была счастлива, увлекая своего Шарля въ мiръ любви изъ бездны страданiя.

Не заметятъ-ли люди сходства между началомъ жизни и началомъ любви? Дитя лелеютъ тихою песенкой, нежнымъ взглядомъ, разсказываютъ надъ колыбелью его чудныя исторiи, и надъ спящимъ летаютъ золотые сны и надежда златитъ волшебнымъ блескомъ его отдаленную будущность. Вотъ онъ вамъ капризный, своенравный, плачетъ вдругъ за что? — за карточный домикъ, за цветы, за бумажное государство; онъ плачетъ, а тихая радость быстро гонитъ печаль, и уже светится сквозь горькiя слезы его. И тужить-то ему не-когда, и плакать нетъ времени. Его тянетъ будущность и жадно спешитъ онъ въ жизнь, въ отдаленную, въ шумную, въ бурную жизнь.

Любовь во всемъ сходна съ детствомъ; любовь тоже детство, тотъ-же счастливый возрастъ нашего сердца. Онъ начался для сердецъ Шарля и Евгенiи; страсть пришла съ своими любовными причудами, съ своею очаровательною, детскою радостiю. Темъ обольстительнее была для нихъ любовь, чемъ чернее зiяла за ними бездна прошедшихъ несчастiй. Любовь улыбнулась имъ отрадою, уврачила сердца ихъ, и была чудесна, таинственна въ недрахъ тихой, смиренной ихъ жизни, въ ихъ старомъ, уединенномъ жилище.

Часто въ ихъ маленькомъ садике обмолвливались два, три слова любви; часто Шарль и Евгенiя сидели по целымъ часамъ, до солнечнаго заката, на дерновой скамейке, говорили долго, говорили о всемъ, что свято для любви, чемъ дорожитъ она, а вокругъ нихъ было все тихо, торжественно, какъ подъ священными сводами величавой старинной церкви. Шарль понималъ всю торжественность любви, узналъ ея святость, узналъ, что прежняя мятежная его страсть въ Париже была не любовь, и онъ забывалъ эту страсть, кокетливую, капризную и блестящую, теснилъ ее изъ своего сердца, для страсти новой, чистой и прекрасной.

Онъ вставалъ рано и являлся въ садъ, сказать два, три слова съ Евгенiей до прихода Гранде за хозяйствомъ и провизiей. Эти реннiя свиданiя, маленькiя преступленiя, даже неизвестныя матери, и поощряемыя притворною недогадливостiю Нанеты, завлекали ихъ простую, невинную любовь заманчивостiю опасности, заманчивостiю запрещеннаго плода. Наконецъ, когда, после завтрака, старикъ Гранде отправлялся по полямъ и по работамъ, Шарль садился между теткой и кузиною, помогалъ имъ въ ихъ работе, разматывалъ нитки, вдевалъ ихъ въ иголки, и съ неизъяснимымъ, сладостнымъ трепетомъ, по целымъ часамъ, гляделъ на Евгенiю и заслушивался речей ея. Тихость, безмятежность этой монастырской жизни тронула его душу, и онъ понялъ чистую прелесть святой простоты и невинность этихъ нравовъ и умовъ. Онъ не могъ верить, чтобы во Францiи могли быть такiе характеры: онъ верилъ имъ прежде баснословно, по однимъ романамъ Августа Лафонтена, полагалъ ихъ где-нибудь, въ какомъ-нибудь темномъ закоулке Германiи. Евгенiя стала для него идеаломъ Гётевой Маргариты, но еще непорочной, не-преступной Маргариты. Наконецъ со-дня на-день взгляды и речи увлекали сердце молодой девушки более и более, и она, какъ-будто несясь въ волнахъ потока, съ жадностiю хваталась за случай, за минуту блаженства, какъ утопающiй за слабую ветку. Забота и грусть о будущемъ, о разлуке, мрачили ясные часы короткихъ, незаметныхъ дней любви. Всякiй день что-нибудь напоминало имъ о разлуке сильнее и сильнее. Сначала, три дня после отъезда де-Грассена, Гранде торжественно сводилъ Шарля въ судъ первой инстанцiи, чтобы дать письменное отреченiе отъ наследства по матери. Потомъ у Крюшо нужно было совершить две доверенности, одну для де-Грассена, другую для Альфонса, которому была поручена продажа вещей и маленькаго имущества Шарля. Наконецъ, когда получено было простое траурное платье изъ Парижа, Шарль продалъ весь бывшiй гардеробъ свой, гардеробъ бывшаго dаndy, сомюрскому портному. Старику чрезвычайно былъ по-сердцу поступокъ Шарля.

— Ага! ну вотъ ты теперь человекъ, какъ следуетъ, какъ надобно, когда хотимъ сколотить копейку, сказалъ Гранде, разглядывая рединготъ Шарля изъ толстаго, прочнаго сукна. Это такъ! люблю! хорошо!

— Смею уверить васъ, любезнейшiй дядюшка, что я понимаю мое положенiе и чувствую, какъ мне должно теперь вести себя…

— Ага!… а!… вотъ! вотъ.... Что это такое?! запелъ старикъ, увидевъ кучу золота въ рукахъ Шарля. Глаза старика сiяли, горели…

— Я собралъ все мои безделки, кольца, запонки, цепочки, все, что только стоитъ сколько-нибудь, но… не зная никого въ Сомюре… я-бы осмелился попросить васъ…

— У тебя купить это? закричалъ Гранде, прерывая его.

— Нетъ, дядюшка, чтобы вы мне помогли отыскать честнаго человека, который-бы…

— Да ты дай ужъ мне, племянникъ, только дай мне, я тамъ на верху это свешаю, въ сантиме не ошибусь; ужъ ты понадейся на дядю. — Золото для вещей… продолжалъ онъ, разсматривая длинную цепь: кажется… нетъ, такъ, не ошибаюсь, 19 или 20 каратовъ…

Чудакъ схватилъ золото и убежалъ съ нимъ къ себе на-верхъ.

— Сестрица, сказалъ Шарль: позвольте мне предложить вамъ, въ память обо мне, эти две безделки, две запонки… Они могутъ служить вместо браслетовъ; такiе браслеты теперь очень въ моде…

— Я принимаю не отговариваясь, сказала Евгенiя, обменявшись съ нимъ значительнымъ взглядомъ.

— Тётинька, вы мне тоже не откажете: вотъ наперстокъ моей покойной матушки; я хранилъ его, какъ драгоценность.

Госпожа Гранде уже десять летъ мечтала о такомъ наперстке; подарокъ былъ принятъ съ глубокой признательностiю.

— Нетъ словъ для изъявленiя моей благодарности, сказала старушка, отирая слезы. Утромъ и вечеромъ, каждый день, за молитвой, я помяну и объ васъ, поминая недугующихъ и путешествующихъ. Когда я умру, Евгенiя, то пусть къ тебе перейдетъ эта драгоценность…

— Все это стоитъ тысячу-девятьсотъ-восемдесятъ-девять франковъ, семдесятъ-пять сантимовъ, закричалъ Гранде, отворяя двери. Но зачемъ-же продавать это? все лишнiя хлопоты!.. я отсчитаю тебе эту сумму — ливрами.

Слово — ливрами, значитъ, на языке сделокъ и оборотовъ, что экю въ шесть ливровъ долженъ быть взятъ за шесть франковъ, безъ спору и безъ всякой добавки до настоящей суммы.

— Я не смелъ вамъ предложить этого, любезнейшiй дядюшка, сказалъ Шарль: но, признаюсь, мне было-бы очень-неловко продавать все эти вещи въ здешнемъ городе. Грязное белье нужно полоскать въ своей семье, по словамъ Наполеона. — Весьма-благодаренъ вамъ за эту услугу, любезнейшiй дядюшка.

Гранде почесалъ себя за ухомъ. Шарль продолжалъ после минутнаго безмолвiя:

— Любезнейшiй дядюшка…

Шарль безпокойно поглядывалъ на дядю, боясь оскорбить его разборчивость.

— Любезнейшiй дядюшка! тётинька и сестрица были такъ-добры, что не отказались принять отъ меня две безделки, въ память, въ знакъ моего уваженiя. — Не откажите-же и вы: вотъ две булавки для галстуха; оне ненужны мне более; примите ихъ. Они напомнятъ вамъ беднаго Шарля, который всегда будетъ съ любовью вспоминать о миломъ семействе вашемъ, о своихъ единственныхъ родныхъ....

— Душа моя, душечка, ну зачемъ-же такъ разоряться!… А что у тебя, жена? сказалъ онъ, жадно оборотившись къ госпоже Гранде: а! золотой наперстокъ. А ты дочечка? ага! брильянтовые аграфы. Ну, душка, такъ и я возьму твои пуговки, сказалъ онъ, сжимая руку Шарля.... Но за это ты позволишь мне заплатить за твое путешествiе да.... да, да, ну хоть.... ужъ пожалуй до Индiи. Да, мой другъ, я заплачу за твое путешествiе. Потому-что — видишь-ли другъ мой, — я оценилъ эти вещи только по весу, а, можетъ-быть, будетъ барышъ на работе. Ну, такъ сказано, сделано! Ужъ я размотаю мошну, дамъ тебе этакъ съ-тысячу экю.... ливрами. Крюшо далъ въ-займы; у меня нетъ ни шелега, другъ мой, ей-Богу нетъ ни шелега; разве Перорре заплатитъ за ферму; онъ просрочилъ; а вотъ пойду, повидаюсь съ нимъ....

Онъ схватилъ перчатки, наделъ шляпу и вышелъ изъ комнаты.

— Такъ вы отъ насъ едете? грустно сказала Евгенiя.

— Надобно, сестрица.

Съ некотораго времени, видъ, слова, движенiя Шарля, все обнаруживало въ немъ глубокую, молчаливую грусть; но, какъ человекъ, обреченный судьбою на тяжкiе труды и обязанности, онъ находилъ и въ самомъ несчастiи своемъ новыя силы. Онъ уже не плакалъ, не вздыхалъ более, онъ возмужалъ. Тутъ только Евгенiя увидела его характеръ, идеалъ своего Шарля. Она любила смотреть на его грубое платье, темный покрой котораго шолъ къ его бледному лицу и къ мрачной задумчивости. Въ этотъ день госпожа Гранде и Евгенiя надели трауръ и слушали все вместе въ соборе Requiem, исполненный за упокой души покойнаго Вильгельма Гранде. Въ полдень Шарль получилъ изъ Парижа письма.