ГЛАВА VII. (часть 2)

Не затерялось ли мое письмо? Очень может быть. Я написала в другой раз. Возобновленная надежда светилась слабым заревом в-продолжение нескольких недель, и потом опять мрак отчаяния последовал за ней: ни одной строчки, ни одного слова не привезли ко мне на Козье-Болото. Я страдала невыразимо.

Наступила весна — не на радость для меня. Благотворные лучи весеннего солнца, оживлявшие всю природу, не могли возстановить ослабевших сил души моей и тела. Диана старалась развлечь меня, развеселит, говорила, что у меня болезненный вид, и желала отправиться вместе со мною к приморским берегам. Сен-Джон утверждал, что это ни к-чему не поведет: разсеяние, говорил он, безполезно для меня; что серьёзные занятия, лучше всяких ванн и всякого воздуха, могут возстановить мой ослабевший организм. До-сих-пор не было у, меня никакой цели впереди: надобно чем-нибудь наполнить и осмыслить мою жизнь. И вот, индустанские уроки, с каждым днем принимали обширнейший размер: я трудилась как безумная, ломая свою голову над тарабарскою грамотою, которой предназначено было восполнить предполагаемую пустоту моей души. Мистер Сен-Джон считал теперь своей обязанностью быть учителем взъискательным и строгим.

Однажды принялась я за свои занятия в самом мрачном и тоскливом расположении духа. Поутру в этот день Анна доложила, что почтальйон принес ко мне письмо: сбегая вниз из своей спальни, я не сомневалась, что получу вожделенные известия от мистрисс Ферфакс; но вышло на-поверку, что то была ничтожная записка от мистера Бриггса. Горькое отчаяние стеснило мою грудь, и теперь, когда я, в смертельной тоске, сидела за размашистыми каракулями индийского писца, слезы насильно прорывались из моих глаз,

Сен-Джон призвал меня к себе, и заставил читать вслух: голос изменял мне на каждом слове, и, наконец, санскритские звуки слились нераздельно с моими горькими рыданиями. Он и я сидели одни. Диана занималась музыкой в гостиной, Мери поливала цветы в саду. Был прекрасный майский день, ясный, светлый и прохладный. Учитель мой не обнаружил никакого изумления, и не думал спрашивать о причине моих слёз. Он сказал только:

— Надо повременить несколько минут, пока вы успокоитесь, Дженни.

И между-тем-как я старалась подавить пароксизм своей тоски, мистер Сен-Джон сидел спокойно и терпеливо, облокотясь рукою на конторку, и представляя из себя искусного врача, наблюдающого опытным и ученым глазом известный перелом в болезни пациента. Заглушив, наконец, свои рыдания, и пробормотав несколько безсвязных слов относительно своей мирной болезни, я снова принялась за урок, и с удовлетворительным успехом вытвердила заданную страницу. Отозвавшись с похвалою о способностях и прилежании своей ученицы, Сен-Джон взял мои книги, уложил их в конторку, и сказал:

— Теперь, Дженни, вам не мешает погулять: вы пойдете со мною.

— Очень-хорошо: я позову Диану и Мери.

— Нет. Сегодня мне нужен только один товарищ, и этим товарищем будете вы: наденьте шляпку, бурнус, и выходите через кухонную дверь за ворота — я буду вас ждать.

Что тут делать? Приходя в соприкосновение с решительными и настойчивыми характерами, я в жизнь свою не знала середины между безпрекословным повиновением и окончательным возмущением против них. Не было на этот риз положительных причин возставать против спокойных распоряжений мистера Сен-Джона, и я спешила исполнить его волю: минут через десять, мы оба, рядом, друг подле друга, шли по дороге к живописной долине, недалеко от нашего дома.

Западный ветерок приветливо подувал через холмы, распространяя в безпредельном пространстве благоухание свежей травы и цветов. На лазурном горизонте не было ни одного пятна; поток, образовавшийся в ближайшем овраге от весенних проливных дождей, гордо вздымал свои валы, позлащенные лучами блистательного солнца, и окрашенные сапфирной краской небесной тверди. Подвигаясь вперед, и своротив с большой дороги, мы шли по мягкой и пушистой зелени, испещренной самыми разнообразивши цветами. Наконец мы очутились в долине, окруженной высокими холмами со всех сторон: эта долина была целью нашей прогулки.

— Отдохнем здесь, сказал Сен-Джон, осматриваясь вокруг себя, и прислушиваясь к шуму водопада, пробивавшагося через узкия ущелья между гранитными скалами, окаймлявшими один из высоких, холмов с южной стороны.

Я села, и Сен-Джон стал подле меня. Его взоры пробегали по разным направлениям, от водопада к холмам, и от холмов к безоблачному небу. Погруженный в таинственные размышления, он снял шляпу, и с жадностью, казалось, вдыхал в себя ароматический ветерок, игравший его волосами. Мне почудилось, будто ведет он разговор с одним из тех духов, которыми народная фантазия населила эти места.

— И опять я увижу тебя, журчащий поток, проговорил он громко: — увижу в своих мечтах, когда буду спать на берегу Ганга!

Странные слова странной любви!.. Он сел, и с полчаса не говорил ни слова; я смотрела на него и тоже хранила глубокое молчание.

— Дженни, сказал он, наконец; — я еду через шесть недель: корабль, где взято для меня место, отправляется двенадцатого июня.

— Бог будет вашим защитником и покровителем, отвечала я: — вы решились подвизаться для прославление имени Его.

— Да, сказал он; — в этом моя честь и слава. С радостию готов я стать под знамена своего верховного владыки, и положить за Него свою жизнь. Странно, что другие люди не горят, подобно мне, желанием подвизаться на этом святом поприще истины и блага.

— Не всем даны такия же способности, как вам, Сен-Джон: — безразсудно слабому идти по одной дороге с сильным.

— Я не говорю здесь о слабых, и не думаю о них: я разумею людей достойнейших и способных к совершению великого дела.

— Таких людей очень-мало, и трудно их открыть.

— Справедливо; но как-скоро судьба указывает на них, наше дело — развивать силы их собственного духа, и обозначить для них приличное место в ряду избранников верховного владыки.

— Но если они способны к великому делу, собственное сердце прежде всего должно внушить им, в чем состоит их великое призвание.

Какое-то странное очарование собиралось вокруг меня и овладевало моим сердцем: я трепетала и вместе ожидала, что услышу роковое слово, сильное поразить и уничтожить все надежды моей жизни.

— Что, например, вам, Дженни, внушает ваше сердце? спросил Сен-Джон.,

— Оно молчит, о, да! молчит мое сердце, отвечала я, как-будто пораженная громом.

— Пусть в таком случае буду я говорить за него, продолжал непреклонный голос, — Дженни, идите со мной в Индию: будьте моею сотрудницею и товарищем в деле благодати.

Небо, долина, холмы померкли в моих глазах: мне показалось, будто голос свыше изрекал надо мной свой грозный приговор.

— О Сен-Джон, Сен-Джон! закричала я. — Пощадите меня!

Но я обращалась к человеку, который, ревнуя о исполнении своего долга, не знал ни милости, ни пощады, ни угрызении. Он продолжал:

— Бог и природа назначили вам быть женой миссионера. За отсутствием физических совершенств, необходимых для героинь большого света, вы с избытком наделены душевными дарами; самый организм ваш создан для труда, но не для любви, вы можете и должны быть женою миссионера: в этом — назначение и цель вашей жизни. Вам суждено быть моей женою, Дженни Эйр, и я требую вас к себе не ради суетных удовольствий чувств и греховных наслаждений: вы должны быть сотрудницей человека, призванного на великия дела.

— Но я не чувствую в себе ни малейшого призвания к таким делам.

Разсчитывая заранее на возражения этого рода, он ни мало не был оскорблен моим ответом. Скрестив руки на груди, и вперив в меня свой взор, он приготовился к упорной и продолжительной борьбе, уверенный наперед, что победа, во-всяком-случае, должна остаться на его стороне.

— Смирение, Дженни, великая добродетель, сказал он: — и вы имеете полное право говорить, что не считаете себя способною к великому делу. Да и кто способен к нему в истинном, безусловном смысле слова? Где тот счастливый избранник, который, положа руку на сердце, мог бы считать себя вполне достойным высокого призвания? Дрянь и тряпка стал человек в нынешнем веке, и я с своей стороны готов открыто признать себя ничтожной тварью; но это чувство глубокого смирения не мешает мне сознавать свое истинное призвание. Пусть я прах и пепел; но тем не менее известно мне, что всемогущий промысл может выбирать и слабые орудия для совершения своей неисповедимой воли. Думайте, Дженни, так же, как и я, если хотите, чтоб грубая повязка тьмы спала с вашего умственного взора.

— Но я не понимаю миссионерской жизни: я даже не задавала себе вопроса, в чем состоят труды миссионера.

— В этом случае, Дженни, несмотря на собственную немощь, я берусь помочь вам, и навести вас на истинный путь. Мне известны ваши силы, и я знаю, как руководить вас: следуя моим правилам, вы приучитесь мало-по-малу сознавать свою высокую цель, и потом можете даже обойдтись без моего руководства.

— Но где жь мои способности для такого трудного подвига? Я не чувствую в себе их, и ничто не шевелит моего сердца, когда вы говорите. Моя душа в эту минуту подобна мрачной тюрьме, куда, вместо лучей света, проникает только страшное опасение быть убежденной вашими словами. О, еслиб вы могли видеть это!

— Вижу и понимаю; но у меня готов ответ. Слушайте. Я наблюдал вас почти с первой нашей встречи, и потом, десять месяцев сряду вы были постоянным предметом моего изучения. С намерением я подвергал вас разным испытаниям, и следствием их было — совершенное постижение вашей природы. Прежде всего я открыл, что в деревенской школе вы могли, с величайшей аккуратностью, исполнять обязанности, противоречившия вашим наклонностям и привычкам: это значило, что тем ревностнее и успешнее вы можете трудиться на высоком поприще, приспособленном к вашим талантам. Услышав неожиданную весть о своем огромном богатстве, вы не оторопели и не смутились духом: значит, блага мира сего не могут иметь над вами сокрушающей власти. Решительная готовность, с какою вы, следуя исключительно внушениям собственного сердца, согласились разделить свое законное наследство на четыре равные части, послужила для меня несомненным доказательством, что душа ваша способна к великому подвигу самоотвержения в пользу человечества. Наконец последний опыт, сделанный над вами, увенчал все мои желания. Из угождения ко мне, вы отказались от своих любимым занятий, и принялись за дело скучное, трудное, утомительное, способное испугать всякую слабую женщину: не обличает ли это в вас характера твердого, и той удивительной энергии, которая требуется самой природой для приведения в исполнение смелых и многосложных предприятий? Вот вам окончательный результат моих наблюдений, Дженни: вы послушны, прилежны, безкорыстны, верны, постоянны, мужественны, великодушны, и, словом, владеете всеми совершенствами, необходимыми для истинной героини на поприще мира. Бросьте всякую недоверчивость к себе, и верьте безусловно моей опытности, которая есть плод глубокого анализа человеческой души. Как надзирательница индийских школ и наставница индийских женщин, вы можете принести мне неизмеримую пользу.

Медленным и верным шагом убеждение прокрадывалось в мою грудь, и последния его слова уже начинали колебать мою решимость. В-самом-деле, почему не принять под свой надзор индийские школы? На это, по всей вероятности, достанет моих сил. Он ждал ответа. Мне надлежало подумать, сообразить подробности этого неожиданного предприятия, и я попросила отсрочки на четверть часа.

— Очень-охотно даю вам этот срок: я не буду вам мешать.

Сказав это, он удалился от меня на несколько шагов, и лег на траве.

— Нельзя не согласиться, думала я: — что он совершенно прав, когда считает меня способною к труду: я могу исполнить все эти обязанности, если только буду жива. Нет, однакожь, никакого сомнения в том, что существование мое не может долго продолжаться под влиянием жгучих лучей индийского солнца. Что ж за бъда? Сен-Джон не задумается над этим пунктом: как-скоро пробьет мои роковой час, он, с чистою и спокойною совестью, может предать земле мое тело, уверенный, что смерть моя нисколько не нарушает общого закона природы. Обстоятельства мои теперь совершенно приведены в известность. Оставляя Англию, я должна буду разстаться с любимою, но вместе опустелою страной: мистера Рочестера нет здесь, да если бы и был — какая мне нужда? Тем необходимее может-быть бежать дальше и дальше от лица его. Нет ничего нелепее мысли и надежды — дожидаться в его обстоятельствах каких-нибудь случайных перемен, в-следствие которых было бы возможно мое соединение с ним. Сен-Джон, конечно, прав опять, когда говорит, что я должна искать других интересов жизни, способных заменить утраченные надежды, и в-самом-деле, предлагаемое им занятие не представляет ли самого высшого интереса, вполне достойного великой души? Не способно ли оно наполнить эту пустоту, произведенную в моей жизни разрывом сердечных склонностей и уничтожением всех моих надежд? Да, я уверена, что в этом случае мне можно дать себе утвердительный ответ — и, однакожь, тем не менее трепет обнимает все мои члены. Что это значит? Увы! Отъезд в Индию неизбежно грозит мне преждевременною смертью — а я молода, здорова, и душная могила пугает меня. Да и чем для меня будет наполнен промежуток между Англией и Индией, между Индией и могилой?.. Как чем? я это знаю очень-хорошо. Я должна буду удовлетворять всем требованиям Сен-Джона до истощения последних сил, до последней капли крови в моих жилах. Если уже суждено мне принести себя в жертву — у жертва будет принесена: я брошу на алтарь сожжение свои нравственные и физические силы, свое сердце и ум. «Любить меня он не будет никогда — это ясно как день; но он будет меня одобрять, поощрять, и — увидит, что я превзошла даже самые смелые его ожидания: я обнаружу перед ним такую энергию, какой никогда он не видал, и такие силы, которых он неспособен подозревать во мне. Да, я могу трудиться так же как и он, и притом трудиться без малейшого ропота и сожалений.

Выходит, следовательно, что мне можно согласиться на его просьбу — но не иначе как с одним, весьма-важным ограничением. Он хочет, чтобы я была его женою, хотя супружеского сердца в нем не более, как в этом гигантском утесе, под которым весенний поток катит свои пенистые волны. Он готов хвалить меня и гордиться мною, как солдат своим оружием, ни больше, ни меньше. Оставаясь девицей, я никогда бы не огорчилась этим; но должна ли я идти с ним под венец, единственно для-того, чтобы привести в исполнение его холодные разсчеты? Могу ли я принять от него супружеское кольцо, подчиниться всем формам любви (он будет исполнясь их аккуратно, в этом я уверена), и знать в то же время, что дух его нисколько не участвует в них? Могу ли я воображать и сознавать хладнокровно, что всякая ласка жене есть для него жертва, сделанная в пользу известного принципа? Нет, такое мученичество принимает чудовищные размеры, и безумно подчинять ему свою волю. Как сестра, я могу с ним ехать на тот край Света; но женой его мне нельзя быть. Надобно ему сказать это.

Мистер Сен-Джон, как опрокинутый столб, продолжал лежать на траве, с лицом, обращенным ко мне. Когда я взглянула на него, он встал и подошел ко мне.

— Я готова, ехать в Индию, если при мне останется моя свобода.

— Ответ ваш темен, сказал он: — объяснитесь.

— Мы были до-сих-пор моим братом, я и — вашею сестрой. Этих отношений изменять не должно ни в Индии, ни в Англии: я не могу быть вашей женой.,

Он наморщил лоб, и отрицательно кивнул головой.

— Такия отношения между нами существовать не могут, сказал он: — если бы вы были моей родною сестрой — я бы взял вас, и не искал для себя жены; но при настоящих обстоятельствах, соединение наше должно принять характер супружеского союза, или оно не может состояться. Непреоборимые препятствия возникают сами-собой, как-скоро дело идет о всяком другом плане. Не-уже-ли вы этого не видите, Дженни? Можете подумать еще несколько минут,

И он опять отошел в сторону, уверенный, без всякого сомнения, что я переменю свои образ мыслей. Вдумываясь, однакожь, в эту трудную задачу, я видела только то, что мы не любим и не можем любить друг друга как муж и жена: следовательно, нечего нам думать о супружеской жизни.

— Сен-Джон, сказала я, когда он поворотился в мою сторону: — мы должны навсегда оставаться братом и сестрою: других отношений между нами быть не может.

— Заблуждение, предразсудок, вздор! отвечал он решительным и несколько-сердитым тоном. — Вы сказали, что готовы ехать со мною в Индию: — помните хорошенько, вы сказали это.

— Да, но с известным ограничением.

— Пусть так. Относительно главнейшого к существенного пункта, то-есть, относительно отъезда из Англии, с целью содействовать моим трудам, вы не делаете никаких возражений. Уже рука ваша совсем готова ухватиться за плуг, и не в вашей натуре — отказаться от задуманного предприятия. Стало-быть вопрос идет теперь только о том, как искуснее взяться за дело, чтобы получить в нем вернейший успех. Упрощая свои многосложные интересы, мысли, чувства и желания, вы будете иметь перед собой только одну цель — выполнить, с достоинством и силою, то высокое призвание, которое вдруг открылось перед вашим умственным взором. Для всего этого нужен вам сотрудник, а не брат — связь этого рода слишкомеслаба — супруг вам нужен. Я, в свою-очередь, отнюдь не нуждаюсь в какой-нибудь сестре для успешного достижения своих целей: сестру могут взять от меня во всякое время. Жена мне нужна, и в ней только могу я найдти единственную сотрудницу, которую могу удержать в своей безграничной власти, пока смерть не разлучит нас.

Я задрожала при этих словах, и смертельный ужас переполнил мою душу.

— Ищите себе другую сотрудницу, Сен-Джон, вполне пригодную для ваших целей.

— Вполне пригодную для моих целей, то-есть, для моего высокого призвания, хотите вы сказать. Я должен повторить вам еще, что слабая и ничтожная женщина, с обыкновенными наклонностями и страстями, не может быть сотрудницей миссионера.

— Я готова посвятить свои способности миссионеру — они только и нужны для него; но для-чего стану я жертвовать ему собой? Это значило бы — прибавить только шелуху к ядру. в ней он не имеет нужды, и потому мне позволительно удержать ее за собою.

— Нет, непозволительно. Думаете ли вы, что Бог будет доволен половиной жертвы? Вы, кажется, забываете, под чьими знаменами я должен сражаться во блого и на пользу человечества. Нет, вы должны пожертвовать всею душою и всем своим сердцем!

— О, я охотно отдаю свое сердце Богу, но не вам, любезный мой кузен.

Не могу ручаться, точно ли не было признаков подавленного сарказма в моем голосе, с каким произнесла я эту сентенцию, и в чувстве, сопровождавшем ее. До-сих-пор я боялась Сен-Джона, потому-что не совсем понимала его, и благоговела перед ним, потому, может-быть, что не вполне постигала его планы. Но теперь его характер больше и больше начал выясняться в моих глазах. Я увидела его слабую сторону и могла разглядеть, под утонченной маской, истинные черты его характера. Я понимала, что передо мной стоял человек прекрасный и умный, но способный заблуждаться так же как и я. Убедившись таким-образом в его несовершенствах, я сделалась смелее, и теперь уже мне не страшно было оспоривать его доказательства и мнения.

Между-тем он молчал после и оследней моей сентеиции, и я скоро отважилась бросить смелый взгляд на его лицо. Глаза его, обращенные на меня, выражали вместе суровое изумление и пытливость. Казалось, он спрашивал сам-себя: — Не-уже-ли, в-самом-деле, она смеется — надо мной смеется? Что бы это значило?»

— Не забывайте, сказал он: — что между нами идет речь о предмете священном, где нет и не может быть места человеческому легкомыслию. Охотно верю, что вы не шутите, Дженни, когда говорите, что готовы пожертвовать споим сердцем Богу: только это мне и нужно. Постоянное возвышение в силах души и постепенное приближение к духовному владычеству истины и блага на земле будет для вас неизреченным наслаждением и высокою наградой. И чем, в-самом-делеу не может человек пожертвовать для такой награды? Поразмыслив основательнее, вы неизбежно должны будете увидеть, какой полет будет придан общим нашим силам посредством физического и умственного нашего соединения в супружеской жизни: одна только эта связь может придать характер постоянного стремления — общим нашим предприятиям. Если вы постараетесь одержать верх над пошлыми затруднениями со стороны чувства и своими личными наклонностями, я не сомневаюсь, вы немедленно и без всяких отговорок приступите к предлагаемому союзу.

— Не-ужь-то!

И проговорив этот лаконический ответ, я еще раз взглянула на его черты, прекрасные в их гармонической совокупности, но дико-страшные в их суровом и невозмутимом покое; взглянула на его чело, повелительное, но не открытое; на его глаза, светлые, проницательные, глубокомысленные, но лишенные в то же время всякого нежного чувства. Не-ужь-то быть мне его женой? О, нет, никогда, никогда! Как помощница его, товарищ и сотрудница, я готова лететь с ним за моря, работать с ним до истощения сил под жгучим влиянием восточного солнца и диких пустынь Азии; готова удивляться ему, соревновать его трудам, самоотвержению, переносить спокойно его самовластие и капризы, улыбаться над его безмерным честолюбием и прощать ему все слабости. Нет сомнения, трудно мне будет сносить это иго; но, по-крайней-мере, я буду знать, что душа и сердце все-еще неотъемлемо принадлежат мне одной. В часы уединения и скорби я буду иметь право обращаться, повременам, к себе-самой, и вести беседу с собственными чувствами. В душе моей еще останется убежище, недоступное для него; останутся свежия чувства, которых не изсушит его непреклонная суровость. Но быть его женой, всегда с ним и подле него, отказаться от своей личности и потерять всякое право на самостоятельный образ мыслей, сгарать внутренним огнем тайных стремлений я желаний, и при всем том, не сметь жаловаться на свое мученичество — нет, нет, это нестерпимо!

— Сен-Джон! воскликнула я, когда все эти мысли перекипели в моей голове.

— Что скажете? отвечал он с ледяного холодностью.

— Мне надобно повторить сделанное предложение: я охотно соглашаюсь ехать с вами в качестве помощницы, но не жены миссионера? я не могу за вас выйдти.

— Вы должны сделаться неотъемлемою частью моей собственной природы, отвечал он, или — наш договор прекращается. Могу ли я, мужчина, которому еще нет тридцати лет, взять с собою в Индию девушку девятнадцати лет, не имея намерения вступить с нею в законное супружество? Каким образом, не обвенчанные, не соединенные неразрывными узами, мы будем бродить по пустыням, или жить вместе между дикими племенами?

— Очень-просто: вы будете моим братом, я — вашей сестрой, точь-в-точь как теперь. Или, пожалуй, можете себе вообразить, что я мужчина, и притом, такой же пастор как вы.

— Но всем известно, что вы не сестра мне, и я не могу рекомендовать вас как девицу: Это значило бы навлекать обидные подозрения на себя и на вас. К-тому же, несмотря на энергию мужчины, в груди вашей бьется женское сердце и… вы понимаете, что нельзя вам быть всегда с молодым мужчиной.

— О, это вздор, можете быть в этом совершенно уверены! воскликнула я с презрительным негодованием. — Мое женское сердце бьется не для вас, и ваше присутствие не волнует моей крови. Я могу быть с вами откровенна как солдат, верна и постоянна как добрый товарищ, почтительна и покорна как подчиненный своему начальнику; но — ничего больше. Не бойтесь!

— Вот что мне нужно, и чего я добиваюсь, проговорил он, как-будто обращаясь к самому-себе: — и, однакожь, есть препятствия на этом пути: надобно покончить с ними, во что бы ни стало. Дженни, вы не будете раскаяваться, как-скоро сделаетесь моей женою: за это могу я поручиться. Вы непременно должны выйдти за меня: других средств нет и быть не может для общей нашей цели. Любовь, которая последует за этим браком, будет весьма-скромна и удовлетворительна даже с вашей точки зрения.

— Я презираю ваши понятия о любви, милостивый государь! воскликнула я с величайшим негодованием, быстро вскочив с своего места, и выпрямившись перед ним, во весь рост. — Я презираю фальшивое, низкое чувство, которое вы предлагаете: да, Сен-Джон, я презираю и вас-самих в эту минуту.

Он бросил на меня пристальный взгляд, и закусал нижнюю губу. Был ли он разсержен, изумлен, взбешон, угадать я не могла: его физиономия ничего не выражала.

— Этого я никак не ожидал услышать от вас, сказал он наконец: — чем я мог заслужить ваше презрение, Дженни?

Его ласковый тон и невозмутимое спокойствие обезоружили меня. Я раскаялась.

— Простите меня, Сен-Джон: вы-сами отчасти виноваты в моей безразсудной вспышке. Нам никак не следует разсуждать с вами о предмете, где мнение наши всегда будут противоречить одно другому. Пусть это обстоятельство образумит вас, Сен-Джон. Видите ли: если ужь самое имя любви служит между нами яблоком раздора — что станем мы делать, если измененные отношения потребуют от нас применения к делу наших понятий? Какими глазами станем мы смотреть друг на друга? Полноте, любезный братец: оставьте и забудьте свой супружеский план.

— Не оставлю и не забуду: это план, давно взлелеянный в моей душе, и только он один может безопасно привести меня к высокой цели; но теперь я действительно не намерен больше разсуждать с вами об этом предмете. Завтра поутру я еду в Кембридж, проститься с своими университетскими товарищами и друзьями. Мое отсутствие будет продолжаться около двух недель: воспользуйтесь этим временем, обдумайде мое предложение, и не забывайте при этом случае, что, сопротивляясь мне, вы противитесь самому Богу. Перед вашими глазами открывается высокая, благородная карьера: вы можете на нее вступить не иначе как моей женою. Отказавшись от моего предложения, вы должны будете обречь себя на пустую, пошлую и безцветную жизнь. Берегитесь, чтоб современем не включили вас в число неверующих, и признанных недостойными стоять одесную праведного Судии!

Этим кончилась грозная речь миссионера. Отворотившись от меня, он еще раз взглянул на водопад и на высокий холм; но теперь все чувства замкнулись в его груди, и он уже не хотел сообщать их своей недостойной слушательнице. При возвращении домой, он молчал во него дорогу, но я легко могла читать его тайные мысли. Нет сомнения, он был огорчен и раздосадован неожиданным сопротивлением, и холодный ум его уже произнес надо мной свой неумолимый приговор. Давая мне время для размышления и раскаяния, он поступал уже не как сострадательный человек, но как пастор, обязанный своим званием употреблять все возможные меры для спасения своих заблуждших чад.

Прощаясь: в эту ночь с своими сестрами, он счел за нужное не обратить на меня никакого внимания. Мери и Диана, как всегда, удостоились получить от него братский поцалуй; но мне теперь он даже не протянул своей руки. Эта убийственная холодность поразила меня до-того, что из глаз моих невольно выступили слезы: все же был он брат мой, и я любила его как сестра!

— Я вижу, вы поссорились с Сен-Джоном в-продолжение нынешней прогулки, сказала Диана: — ступай к нему, Дженни: он стоит в сенях и, вероятно, ждет тебя.

Оставляя в-сторону всякую гордость, я побежала за ним, и действительно нашла его в сенях на лестничной ступени.

— Спокойной ночи вам, Сен-Джон! сказала я.

— Спокойной ночи! повторил он холодным тоном.

— Прощайте, Сен-Джон!

— Прощайте!

— Что жь вы не даете мне вашей руки? прибавила я.

Нехотя протянул он свою руку, и слегка притронулся до моих пальцев. Ясно, что он глубоко огорчился событием нынешнего дня: ни ласковая предупредительность, ни слезы не могли иметь успокоительного влияния на его сердце. О счастливом примирении нечего было и думать: ни улыбки на устах, ни великодушного слова! Но как практический философ, был он снисходителен и терпелив: отвечая на мою просьбу о прощении, он сказал, что не имеет обыкновения таить и лелеять обиды в своем сердце, и что он обязан прощать даже своих врагов.

С этим ответом Сен-Джон оставил меня. Ужь было бы гораздо лучше и сноснее, еслиб он просто оттолкнул меня.