ГЛАВА VII. (часть 1)

Все эти распоряжение были приведены к концу в половине декабря. Перед наступлением праздников, я закрыла свою мортонскую школу, взяв меры, чтобы прощанье не было безплодным с моей стороны. Богатство и счастье удивительно как располагают к благотворительности, по-крайней-мере чувствительные сердца: уделят от своих избытков, значит только-давать простор необыкновенно-сильным порывам своих чувств. Уже давно я с удовольствием замечала, что некоторые из моих учениц любили меня искренно, душевно, и теперь, когда мы разставались, это сознание утвердилось во мне еще глубже: добрые крестьянки выказывали свою привязанность открыто и энергическими знаками. Мысль, что я действительно нашла прочное место в этих младенческих сердцах, служила для меня источником глубоких наслаждений. Я обещала навещать школу один-раз в неделю, и употреблять один час для преподавания урока своим прежним ученицам.

Мистер Риверс застал меня на пороге школы с ключом в руках, когда я запирала дверь, окруженная всеми своими воспитанницами, которых число возрасло теперь до шестидесяти. Отдавая им полную справедливость, я должна сказать, что все эти девочки, с весьма-немногими исключениями, скромны, послушны, прилежны, и по своим чувствам делают честь английским крестьянкам. Впрочем не будет никаких преувеличений, если, вообще, я отдам в этом отношении решительное преимущество своим землячкам перед крестьянками других европейских государств. Впоследствии видела я и французских paysannes, и немецких Malierinnen: лучшия из них чрезвычайно-грубы, необтесаны и тупоумны в сравнении с моими мортонскими девочками. Когда, наконец, разошлись они по домам, мистер Риверс, обратясь ко мне, спросил:

— Думаете-ли вы, что эти девочки наградили вас некоторым образом за ваши педагогические труды? Не приятно-ли вам думать, что вы принесли им очевидную пользу, содействуя к перерождению этих грубых натур?

— Без-сомнения.

— А вы лишь трудились несколько месяцев! Что, если бы вся ваша жизнь была посвящена этому благородному груду?

— Последствия, конечно, были бы очень-благодетельны; но я отнюдь не имею намерения, в этом случае, жертвовать собой; я хочу и должна пользоваться своими собственными способностями, чтобы идти вперед на пути развития своих чувств и мыслей. Не говорите мне о школе: нет для меня учебных дней, и меня радует преспектива постоянных каникул.

— Что ж вы станете делать?

— Вот прекрасный вопрос! Как-будто нет в мире других замятий, кроме скучной педагогии! Раздвиньте сутки на сотню часов, и я съумею приискать особое дело для каждого часа. Прежде всего отпустите ко мне Анну, мистер Риверс, и потрудитесь приискать для себя другую служанку.

— Зачем вам Анна?

— Ей надобно отправиться со мной на Козье-Болото. Через неделю должны быть здесь Мери и Диана: надобно, чтобы все было в порядке перед их приездом.

— Понимаю. Мне, однакожь, казалось, что вы хотите куда-нибудь съездить на несколько дней. Тем лучше: я пришлю к вам Анну.

— Скажите, чтобы она приготовилась к завтрашнему дню. Вот вам ключ от школы, а завтра утром вы получите ключ от моей хижины.

— Вы что-то слишком-весело сдаете свое хозяйство, и я должен прийдти к заключению, что школа вам ужасно надоела, сказал мистер Риверс, нахмурив брови. — Такое легкомыслие с вашей стороны непостижимо для меня, потому-что я не знаю, какия занятие вы имеете в виду взамен школьных уроков. В чем состоят теперь ваши планы, ваша цель, и на какой предмет будут обращены ваши таланты?

— Моя первая цель — вычистить и выхолить (поймите хорошенько эту фразу) усадьбу Козьего-Болота от парадных комнат до крыльца и погребов; вторая моя цель — перетерет все полы воском, маслом, клеем, так чтобы они лоснились и блистали во всем своем торжественном величии; третья моя цель — разставить и расположить в строжайшем симметрическом порядке стулья, столы, постели, ковры, и прочая, и прочая. Потом, поступит к вам от меня всепокорнейшая просьба относительно углей и торфа для щедрого снабжения всех каминов и печей от кухни до вашей прадедовской гостиной, где будет великолепная иллюминация день и ночь. Наконец, дня за два до приезда ваших сестриц, таланты мои, вместе с кухмистерским гением Анны, будут обращены на смородину, коринку, гвоздику, капусту, корицу, чтобы, вооружась гастрономическим вдохновением, сочинить из этих материалов святочные куличи, коврижки, подовые пирожки и другия творческия произведения, о которых профаны, подобные вам, не могут составить ни малейшей идеи. Коротко и ясно: моя окончательная цель состоит в том, чтобы сообщить Козьену-Бологу праздничный вид к приезду Мери и Дианы, и все эти приготовления, по моим разсчегам, должны быть окончены к следующему четвергу: надобно, чтобы кузины мои видели во мне идеал домовитой хозяйки. Вот чем ограничивается на этот раз честолюбие бывшей начальницы сельской школы.

Сеи-Джол улыбнулся, но я заметила, что мой ответ не совсем приходился по его вкусу.

— Все это, пожалуй, очень-кстати для настоящого времени, сказал он: — но мне хотелось бы верить, что взор ваш, после этой первой вспышки родственных встреч, будет простираться гораздо-далее всех этих хозяйственных хлопот. Скромные домашние радости, не должны служить пределом вашего честолюбия.

— Земной мир не знает высших наслаждений! воскликнула я.

— Нет, Дженни, семейная жизнь с её радостями и горем представляет слишкомь-тесную сферу для людей с возвышенным характером. Горе вам, если вы не поймете себя, и станете вести праздную жизнь, чуждую высших побуждений и целей!

— Кто жь вам говорит, что я собираюсь вести праздную жизнь? Совсем напротив: я презираю леность, и желаю быть деятельною все время своей жизни.

— Это мы увидим. Два месяца вы можете привыкать к своему новому положению, и наслаждаться родственною дружбой; потом, я надеюсь, взор ваш будет обращен далеко за пределы Козьего-Болота. Смею думать, что заснувшее честолюбие вновь пробудится в вашей груди, и вы, не ограничиваясь обществом сестер, будете искать для себя более приличной деятельности.

Эти выходки, непостижимые и странные, начинали меня безпокоить.

— Сен-Джон, сказала я, бросив на него изумленный взгляд: — ваши слова отзываются удивительным безчеловечием. Зачем вам непременно хочется меня разстроить, когда я так счастлива и довольна в эту минуту? Какая у вас цель?

— Одна — обратить к благороднейшей деятельности и на пользу ближних ваши таланты, в которых некогда вы должны будете отдать отчет своему Творцу. Дженни, я стану наблюдать за вами с напряженным и постоянным вниманием — было бы вам это известно. Старайтесь заранее обуздать этот неумеренный жарь, с каким, очертя голову, хотите вы броситься в пошлый омут хозяйственных хлопот. Не опутывайте себя оковами плоти, и старайтесь сберечь свои силы для возвышеннейших целей. Слышите ли, Дженни?

— Слышу, хотя ничего не понимаю. Уж лучше бы говорить вам со мною на еврейском языке: тут по-крайней-мере был бы эффект своего рода. Одно я знаю и чувствую, возлюбленный мой братец: я счастлива, и хочу быть счастливой — было бы вам это известно. Прощайте!

Великим счастьем наслаждалась я на Козьем-Болоте и великие труды обременяли меня от раннего утра до позднего вечера. Анна усердно разделяла мои хлопоты, и была вне себя от радости, когда видела, как весь дом, по моей милости, чуть не перевернулся вверх-дном, как я мыла, чистила, ходила, скребла, варила, мела. Приятно было видеть и мне, когда, дня через два, весь этот хаос, произведенный нашими руками, начал постепенно приходить в стройный и совершеннейший порядок. Я заранее распорядилась съездить в город для покупки новой мебели: брат и кузины уполномочили меня на все возможные видоизменения в нашем фамильном доме, и определили для этого необходимую сумму. Парадная гостиная и все спальни были, впрочем, оставлены мною в их первоначальном виде, потому-что я знала, молодым девушкам гораздо-приятнее будет увидеть в них старинные фамильные столы, кресла, стулья и постели, чем какия-нибудь затейливые нововведения позднейшей моды. При всем том, здесь как и везде, необходимо было ввести новые предметы, способные привести их в приятное изумление после возвращения в родительский дом. Прекрасные новые ковры и занавесы, тщательно подобранные античные украшения из бронзы и фарфора, новые зеркала, шкатулки, рабочьи столики как-нельзя-лучше соответствовали этой цели. Кабинет, столовая и зала были совсем переделаны заново: мебель красного дерева и малиновые обои сообщили им чрезвычайно-красивый вид. По лестницам тоже разостланы были ковры. Когда все эти распоряжение были приведены к вожделенному концу, фамильный дом наш, пустынный и печальный снаружи в это время года, представил внутри совершеннейший образчик домашнего комфорта.

Наступил, наконец, полный событиями четверг. Вечером надлежало ожидать их, и я заранее приказала осветить все комнаты вверху и внизу. Кухня была в полном разгаре: Анна и я, в парадных платьях, довершали свои гастрономическия приготовления.

Сен-Джон явился первый. В-продолжение предварительных хлопот я просила его не показывать глаз в свой дом, из опасения, что вся эта суматоха, грязная и пошлая, может произвесть на него весьма-неприятные впечатления. Теперь он застал меня в кухне, за приготовлением пирожков и масла к чаю.

— Ну, Дженни, спросил он, подходя к очагу: — довольны ли вы, наконец, своими кухмистерскими занятиями?

Вместо ответа, я попросила его идти за мной, и взглянуть на окончательные последствия моих трудов. На-силу я уговорила его обойдти со мной весь дом. Осмотрев, наконец, с холодным любопытством, все верхния и нижние комнаты, он заметил только, что я должна была употребить безчисленное множество хлопот для произведения всех этих перемен в короткое время; но ни одним словом не обнаружил удовольствие при взгляде на улучшенный вид своего жилища.

Это молчание озадачило меня. Мне показалось, что произведенные перемены и нововведение разстроили вероятно старинные воспоминания, которыми он дорожил. Я поспешила спросить его об этом.

— Вовсе нет, отвечал он спокойным тоном: — я замечаю, напротив, что вы слишком-заботливо щадили все, что могло иметь некоторую связь с этими воспоминаниями: дело, по моему мнению, совсем не стоило таких хлопот. Сколько времени, например, вы посвятили изучению старинного порядка этой гостиной? Время это погибло даром. Кстати, нет ли здесь какой-нибудь книги?

Я подала ему один из томов его библиотеки. Он преспокойно удалился в амбразуру окна и принялся читать.

Нет, это уже из рук вон. Сен-Джон был конечно добрый человек; но я видела теперь, что он был прав, когда называл себя жестоким и холодным. Тихие радости и наслаждения домашней жизни не имели никакой прелести в его глазах. Без-сомнения, жил он для-того, чтоб безостановочно идти вперед и стремиться к подвигам великим; но покой был несносен для него, и не терпел он в других склонности к покою. Когда таким-образом я смотрела на его высокий лоб, бледный как белый камень, на его прекрасные черты, сосредоточенные в одной мысли, я вдруг поняла, что не бывать ему хорошим семьянином, и что жена его будет играть при немь весьма-печальную и, ни в каком отношении, не завидную роль. Я угадала, как-будто по инстинкту, свойство его любви к мисс Оливер, и вполне с ним согласилась, что это было одно только чувственное влечение. Я поняла, что он действительно мог презирать себя за это лихорадочное волнение организма, возмущавшее силы его духа, и был прав, когда говорил, что такая страсть недостойна человека. Нечего тут было думать и гадать о счастьи супружеской жизни: мистер Сен-Джон, по назначению природы, мог быть великим поэтом, юристом дипломатом, завоевателем; но та же природа решительно отказала ему в способности быть хорошим мужем.

— Нет, думала я: — домашний очаг — не его сфера, Гиммалайский-Хребет, каффрские леса и даже гвинейския болота с своими заразительными испарениями, могут представить достойнейшее поприще для его деятельности. Хорошо, что он-сам избегает спокойствия домашней жизни: ум его тут не найдет простора для своих вдохновений, и способности его заглохнут. Там и только там, где нужно постоянно бороться с опасностями и тревогами, где необходимы мужество и присутствие духа, мистер Сен-Джон будет действовать как герой, заслуживающий удивления и громкъи славы; между-тем здесь, у домашнего очага, пятнадцати-летний мальчик будет иметь пред ним очевидный перевес. Теперь я вижу, что из него, в-самом-деле, выйдет отличный миссионер.

— Едут! Едут! закричала Анна, с шумом растворяя дверь гостиной. — В эту же минуту старик Карло залаял и запрыгал, как самый верный и веселый пес. Я выбежала на крыльцо. Уже смерклось, и ночь была совершенно-темна; но в отдалении ясно можно было разслышать громкий стук колес экипажа, скакавшого по дороге, усыпанной булыжником и щебнем. Анна выскочила с фонарем в руках. Скоро карета остановилась у калитки нашего дома: кучер отворил дверцы и освободил своих прекрасных пассажирок. Через минуту мое лицо очутилось под их дорожными шляпками, попеременно приходя в соприкосновение с нежными щечками Мери и Дианы. Они смеялись, цаловали меня, цаловали Анну, гладили Карло, полу-съумасшедшого от диких обнаружений восторга, спросили, все ли благополучно на Козьем-Болоте, и получив утвердительный ответ, поспешили войдти в дом.

Молодые девицы утомились после продолжительной и тряской езды от Белого-Креста, и перезябли от холодного воздуха зимней ночи; но прекрасные лица их мгновенно оживились от веселого огня в затопленных каминах. Когда кучер и Анна выносили из кареты ящики, они спросили о Сен-Джоне. В эту минуту, мистер Риверс медленным и ровным шагом выступал из своего импровизированного кабинета в амбразуре окна. Сестры немедленно бросились к нему на шею, и заключили его в свои объятия. Он перецаловал их, проговорил несколько приветственных слов, и постояв минуты две с величавым и невозмутимым спокойствием, удалился на свое место, дав заметить, что скоро он должен увидеться с ними в общей гостиной.

Я зажгла свечи, чтоб идти наверх; но Диана сделала наперед гостеприимные распоряжения на-счет своего кучера, и потом обе сестры пошли за мной. Они были очарованы украшениями и нововведениями в их комнатах: новые обои, красивые ковры, фарфоровые приборы, рабочьи столики, шкатулки: все это поправилось им как-нельзя-больше, и они не скрывали своего восторга. Я в свою очередь чувствовала невыразимое наслаждение при мысли, что все мои распоряжения вполне соответствовали их собственным желаниям и мыслям, и что таким-образом, возвращение их в родительский дом ознаменовалось живейшим восторгом.

Прекрасен и радостен был весь этот вечер. Мои кузины, упоенные восторгом свидания и радушной встречи, были так веселы и шумно-красноречивы, что их живые разговоры совершенно покрывали упорное молчание Сен-Джона. Он искренно радовался свиданию с своими сестрами; но не в его натуре было сочувствовать нашим бурным восторгам. Событие нынешнего дня, то-есть, возвращение Дианы и Мери, было для него приятно; но резвая и шумная обстановка нашего свиданья, очевидно раздражала и досадовала его, и не трудно было заметить, что он с нетерпением желал наступления спокойного утра. Между-тем, в самом меридиане наслаждений этого вечера, спустя час после чаю, послышался легкий шум около двери. Явилась Анна с докладом о прибытии какого-то бедного парня:

— У него захворала мать, говорит он, и бедняга пришел просить, не навестиге ли вы ее, мистер Риверс.

— Где она живет?

— Недалеко от Белого-Креста, мили за четыре отсюда, отвечала Анна. — Дорога лежит через болото, мимо трясины.

— Скажите ему, что сейчас пойду.

— Нет, сэр, ужь лучше бы, я думаю, вам остаться дома: трудно будет пробираться через грязь и тину в эту темную ночь. К-тому же поднялась ужасная мятель, и вы совсем можете сбиться с дороги. Велите лучше сказать, сэр, что вы будете завтра.

Но мистер Риверс надевал уже шинель и шляпу. Никакия увещания и просьбы с нашей стороны не помогли, и через минуту его не стало между нами. Было тогда около девяти часов, и он возвратился только к полуночи. Усталый до истощения сил, он был однакожь весел и счастливь. Не мудрено: он исполнил свою обязанность, и нашел приличное употребление для своей неутомимой деятельности.

Не было, кажется, никакого сомнения, что вся последующая неделя служила весьма-неприятным искушением для его терпения. Это была веселая неделя святок: с общого согласия, мы решились бросить всякия занятия, и провести это время в домашних развлечениях и удовольствиях. Воздух родины, привольная жизнь, разсвет постоянного счастья, оказывали на Мери и Диану самое благотворное влияние — как-будто они упивались жизненным элексиром: игривые и шумные, они беззаботно веселились каждый день от утра до обеда, и от обеда до позднего вечера. Никогда они не уставали говорить, и разговор их, остроумный, живой, оригинальный, служил для меня таким очарованием, что, заслушиваясь их, я забывала все свои дела. Не мешая нашим забавам, Сен-Джон тщательно, однакож, избегал общества своих сестер. Все это время весьма-редко сидел он дома: каждый день посещал больных и бедных в своем обширном приходе, разбросанном на все четыре стороны.

Раз поутру, во время завтрака, Диана, бросив печальный взгляд на своего брата, спросила:

— Что твои планы, братец? Остаются неизменными?

— Неизменными и неизменяемыми! был энергический ответ.

И он, с видимым удовольствием, поспешил известить нас, что его отъезд из Англии уже окончательно устроен и определен в начале следующого года.

— А Розамунда Оливер? воскликнула Мери.

Эти слова, казалось, нечаянно сорвались с её губ; потому-что вслед за произнесением, она сделала безпокойное движение, как-будто хотела воротить их назад. Должно заметить, что Сен-Джон всегда имел неучтивое обыкновение читать за столом, не обращая внимания на своих собеседниц. На этот раз он закрыл свою книгу и взглянул на нас.

— Розамунда Оливер, сказал он: — выходит замуж за мистера Гренби, внука и наследника сэра Фредерика Гренби. Брак приличный во всех отношениях: мистер Оливер известил меня об этом вчерашний день.

Его сестры и я переглянулись между собою; потом все мы взглянули на него: он был неподвижен как мрамор, и ясен как стекло.

— Партия, подобранная на скорую руку, я не сомневаюсь в этом, заметила Диана: — жених и невеста не имели времени узнать друг друга.

— Они познакомились в октябре, на городском бале, сказал Сен-Джон: — времени, конечно, прошло немного с той поры; но там, где нет никаких препятствий к браку, и где обе стороны желают немедленного соединения — отсрочка считается излишним и неуместным делом: молодые люди обвенчаются, как-только сэр Фредерик перестроит для них свой дом.

Когда первый раз Сен-Джон остался со мной наедине после этого известия, мне чрезвычайно-хотелось спросить, был ли он огорчен или нет; но всматриваясь пристальнее в черты его лица, я должна была прийдти к невольному заключению, что он не имел ни малейшей нужды в моем участии: и потому не распространяясь с ним на-счет этого предмета, я даже устыдилась своей прежней смелости, с какою был он вызван мною на откровенную беседу. К-тому же теперь я вовсе не умела говорить с ним: он был ужасно скрытен, и я видела, что всякая откровенность с моей стороны, была бы неуместна. Он далеко не сдержал обещания обходиться со мною, как с своими сестрами: он упорно и постоянно делал различие между нами, обнаруживавшееся даже в ничтожных мелочах — это отстраняло всякую возможность искренности и с моей стороны. Теперь, когда я была признана родственницей мистера Сен-Джона, и жила под одной с ним кровлей, разстояние между нами увеличилось гораздо-больше, нежели когда он был знаком со мною, как с начальницей мортонской школы. Припоминая с ним свои прежния дружеские беседы, я едва могла постигнуть его настоящую холодность.

Сообразив все эти обстоятельства, я была убеждена, что красноречивому молчанию между нами не будет конца; но вдруг, к величайшему моему изумлению, мистер Риверс поднял от конторки свою голову, бросил перо, и сказал:

— Была упорная битва, Дженни, и вы видите, что победа осталась на моей стороне.

Ошеломленная таким внезапным обращением, я не вдруг собралась с своими мыслями; однакож, после минутного колебания, я отвечала:

— Уверены ли вы, Сен-Джон, что избежали незавидного положения тех победителей, которые слишком-дорого платят за свое торжество? Ведь еще одна такая победа — и вы разоритесь в-конец.

— Не думаю. Это, по всей вероятности, была первая и последняя битва. Путь моей жизни, благодаря Бога, теперь чист и гладок.

Сказав это, он снова возвратился к бумагам, и склонил свою голову на конторку.

Когда взаимное наше счастье (я говорю про себя, Мери и Диану) получило характер более-спокойный и мы воротились к своим обыкновенным привычкам и занятиям, Сен-Джон гораздо-реже начал выходить из дома, и иной-раз, сидел с нами в одной комнате несколько часов сряду. Мери занималась рисованием; Диана постоянно читала самые разнообразные книги; я продолжала изучать немецкий язык: Сен-Джон углублялся в свою восточную филологию, столько необходимую для его целей.

Занятый таким-образом в своем уединенном углу, он повидимому весь был погружен в свой головоломный предмет; случалось, однакож, и нередко, что голубые глаза его вдруг отпрядывали от индустанских иероглифов, и обращались на нас с напряженным любопытством; замечая потом, что его наблюдают, он принимал свою прежнюю позу, и оставался безмолвным над своей книгой. Всего чаще, казалось, я была предметом его наблюдений, и он находил какое-то страиное удовольствие следить за всеми моими движениями. Верная обещанию, данному своим прежним ученицам, я постоянно, раз в неделю, навешала мортонскую школу и продолжала читать свои уроки. Эта аккуратность с моей стороны особенно нравилась мистеру Сен-Джону. Случалось, что погода не благоприятствовала моему визиту, и кузины уговаривали меня остаться дома; но Сен-Джон упорно настаивал, чтоб, в известный час, я непременно выходила из дома для исполнения того, что считал он моим неизбежным долгом. Снег, дождь, буря, мятели — все это было ни по-чем для него, и я, скрепив сердце, должна была совершить обычное путешествие в мортонскую школу.

— Дженни совсем не так слаба, как вы думаете, обыкновенно говорил он своим сестрам — она может безопасно переносить зной и холод, дождь и бурю. Здоровый организм её устроен именно так, что для неё даже необходима борьба с стихиями природы.

И когда, по возвращении домой, мои силы иной-раз ослабевали до крайнего изнеможения — я отнюдь не смела жаловаться, понимая очень-хорошо, что малейший ропот с моей стороны был бы для него крайне-неприятен. Мистер Сен-Джон ненавидел все, что отзывалось слабостью: таков был его характер, неизменный и непреклонный.

Раз, однакожь, после обеда, мне удалось выпросить позволение остаться дома, потому-что, в-самом-деле, я была довольно-нездорова. Его сестры отправились в Мортон занять мое место. Я читала Шиллера; мистер Риверс разбирал свои индустанские каракули. Случайно обратившись в его сторону, я заметила, что голубой его глаз пристально следит за мною. Долго ли наблюдал он меня таким-образом, сказать не могу, только взор его на этот раз был так пронзителен и холоден, что мне сделалось страшно.

— Дженни, что вы делаете?

— Учусь по-немецки.

— Бросьте немецкий язык, и учитесь по-санскритски.

— Вы не шутите?

— Ни мало. Сейчас я объясню, зачем вам надобно знать индийский язык.

Дело в том, что он-сам, в настоящее время, занимался изучением индустанского языка. Работа, по его словам, была очень-трудная: продолжая идти вперед, он легко мог забывать пройденное. Оказывалось необходимым иметь ученика: объясняя ему первоначальные основания языка, он тем легче сам мог удержать их в своей голове. Приискивая себе такого ученика, он долго колебался между мной и своими сестрами, и, наконец, выбор его остановился на мне, так-как, по его наблюдениям, я терпеливее других сидела за своей работой.

— Что жь, Дженни, заключил он, наконец: — хотите ли вы мне сделать это удовольствие? Надеюсь, мне весьма-недолго прийдется надоедать вам: через три месяца я еду непременно.

Отказать Ceu-Джону было нелегко, особенно в задушевной его просьбе: всякий предмет, дурной или хороший, производил на него глубокое и постоянное впечатление. Я согласилась. Когда молодые девицы воротились домой, Диана с удивлением увидела, что ученица её от немецких поэтов перешла к санскритской грамматике брата. Обе сестры единодушно объявили, что Сен-Джону никогда бы не удалось уговорить их для таких фантастических занятий. Он отвечал спокойным тоном:

— Я знал это.

Был он учитель терпеливый, ласковый, и в то же время взъискательный до мелочей. Он заранее был уверен, что я должна оказывать быстрые успехи, и когда желания его отчасти оправдались, он свидетельствовал свое одобрение открыто, поощряя меня к дальнейшим трудам. Мало-по-малу он приобрел надо мной совершеннейшую власть, лишившую меня произвольной возможности располагать своими мыслями и действиями: его похвалы и замечание стесняли меня гораздо-больше, чем равнодушие его. Я не могла громко говорить или смеяться, когда он был подле, потому-что каждый раз непобедимый инстинкт напоминал мне, что живость моя была для него противна. Вполне уверенная, что ему нравятся только серьёзные занятия и серьёзное расположение духа, я была в его присутствии смирна как, овечка, и не смела иной-раз перейдти с одного места на другое. Какая-то чарующая сила оковывала мою волю и подчиняла ее чуждой власти. Когда он говорил — «ступай» — я шла; «поди сюда», и я опять приходила к нему. Такое стеснение, равное почти уничтожению личности, было иной-раз невыносимым для меня.

Однажды ночью, перед тем как ложиться спать, кузины и я пришли, по-обыкновению, пожелать ему спокойной ночи. Он, как водится, поцаловал своих сестер, и, как всегда делал, пожал мне руку. Диана, бывшая тогда в веселом расположении духа, вздумала позабавиться над своим степенным братцем:

— Сен-Джон! воскликнула она: — ты называешь Дженни своей сестрой: что жь мешает тебе обходиться с ней, как с нами? Поцалуй ее.

И она толкнула меня к нему. Эта выходка с её стороны показалась мне верхом безразсудства; но прежде-чем я опомнилась от изумления, Сен-Джон склонил ко мне свою голову, привел свое греческое лицо в уровень с моим, вперил в мои глаза вопросительный взгляд, и — поцаловал меня. Если бы существовали на свете поцалуи мраморные, ледяные или чугунные, я бы не задумавшись причислила к этому разряду тогдашнее приветствие своего глубокомысленного кузена; но есть, конечно, или по-крайней-мере, могут быть поцалуи эксперименталъные, и таков был поцалуй мистера Сен-Джона. Чмокнув меня в губы с величавым спокойствием и важностью, он изучал, казалось, на моей физиономии результат своего облобызания, и вскоре убедился, что таковой результат не был сопровождаем явлениями поразительными и резкими: вместо-того, чтоб покраснеть, как маков цвет, я немного побледнела, чувствуя, что этот поцалуи был как-бы печатью, приложенною к моим оковам. С той поры, церемония прощального лобзанья, с одинаковым спокойствием, производилась каждый вечер.

С каждым днем старалась я больше-и-больше приобретать благосклонность мистера Сен-Джона; но для этого мне надлежало почти отказаться от своей собственной природы, задушить способности своей души, сообщить превратное направление своим наклонностям и обречь себя на занятия, к которым я не имела ни малейшого призвания. Он хотел возвести меня на недосягаемую высоту, и каждый час я должна была выбиваться из сил, чтоб ближе подойдти к идеалу, на который он указал мне; но я чувствовала в то же время, что осуществить этот идеал было для меня столько же невозможно, как сообщить классическую правильность чертам своего лица, или придать голубой цвет своим зеленым глазам.

Но не одна власть неумолимого профессора-кузена тяжелым бременем давила мою душу: было еще тайное зло, изсушавшее источник моего счастья. Это зло скрывалось для меня в мучительной неизвестности.

Читатель ошибется, если подумает, что, среди всех этих перемен, я забыла мистера Рочестера. Совсем нет: мысль о нем неизгладимо напечатлелась в моей душе, как эпитафия на могильном памятнике, которую рука времени сотрет не иначе как вместе с мрамором, где ее вырезали. Тоскливое желание узнать его судьбу преследовало меня на всяком месте: в Мортоне, одинокая в своей хижине, я думала о нем каждый вечер, и теперь, в доме родственников, свободная по ночам от индийских лекций, мечтала я о нем в своей уединенной спальне.

В-продолжение деловой корреспонденции с мистером Бриггсом насчет завещания покойного дяди, я осведомлялась, не знает ли он чего-нибудь о местопребывании мистера Рочестера и о состоянии его здоровья; но Бриггс, как догадывался Сен-Джон, ничего не знал о владельце Торнфильдского-Замка. Тогда я написала к мистрисс Ферфакс, требуя от неё таких же известий. Я разсчитывала немедленно получить от цея удовлетворительный ответ; но прошло две недели, и, к величайшему изумлению, не было ответа от доброй старушки! Два месяца прошло, почта приходила и уходила — не было ответа от мистрисс Ферфакс!