ГЛАВА IV. (часть 1)

Через, несколько времени после полудня, я подняла свою голову, осмотрелась кругом, и, взглянув на солнце, изобразившее на стене золотистые знаки своего обычного шествия к западу, задала себе вопрос:

— Что мне делать?

— Оставить Торнфильд! быстро отвечал неумолимый разсудок.

Но против этого страшного ответа вооружились теперь все силы моей души и чувства сердца. Подобные слова казались невыносимыми для моего слуха. Что я больше не невеста Эдуарда Рочестера, это еще меньшая и довольно-слабая часть моего горя; что я проснулась от своих великолепных снов, и нашла их несбыточными при столкновении с действительной жизнью, это, конечно, большая беда, но у меня достанет твердости духа покориться безпрекословно своей скромной доле; но, что я должна оставить мистера Рочестера сию же минуту, оставить однажды навсегда и без всякой надежды свидеться с ним в этом мире — нет, это ужасно, нестерпимо, и я не могу на это решиться!

И однакожь, нечего больше делать, повторял холодный разсудок. Бежать из Торнфильда — мой долг, моя непременная обязанность. Борьба с собственными решениями становилась сильнее и сильнее в моей груди: я желала даже ослабеть совершенно, чтоб избежать страшного перехода к дальнейшим страданиям, неизбежно ожидавшим меня впереди; но разсудок, сделавшись неумолимым тираном, схватил за горло мою страсть, осыпал ее грозными упреками, и поклялся, рано или поздно, вырвать ее с корнем из моей души.

— Но ты терзаешь меня без пощады! вскричала я в ужасном отчаянии. — Пусть кто-нибудь другой явится ко мне на помощь!

— Никто не поможет тебе! был холодный ответ. — Вооружись всею крепостью своего духа, вырви свой правый глаз, отруби свою правую руку; пусть твое сердце сделается жертвой, принесенной для умилостивления раздраженной судьбы.

Я вскочила внезапно, пораженная ужасом при этом пронзительном голосе, возникавшем в глубине моей собственной души. Теперь, когда я стояла на ногах, голова моя закружилась, в глазах зарябило, и я поняла, что организм мой ослабел до изнеможения: после безсонной ночи, в этот день я ничего не ела и не пила, потому-что поутру мне было не до завтрака.

И теперь только, с замиранием сердца, я вспомнила, что, во все время моего затворничества в этой одинокой келье, никто не приходил осведомиться о моем здоровье, никто не спрашивал меня и не приглашал сойдти вниз: маленькая Адель не стучалась в дверь моей комнаты, и даже мистрисс Ферфакс не сочла нужным явиться ко мне с своими материнскими наставлениями. «Друзья всегда позабывают тех, от кого отступается счастье», бормотала я, отпирая дверь и выходя из своей комнаты. Неожиданное препятствие задержало меня у порога: голова моя все-еще кружилась, потускневшее зрение не различало предметов, и члены были слабы. Потеряв равновесие, я упала, но не на пол: протянутая рука удержала меня. Когда я мало-по-малу пришла в себя, то увидела, что меня держал в своих объятиях мистер Рочестер, сидевший в креслах у порога моей комнаты.

— Вот, наконец, я вижу тебя! сказал он. — Долго я ожидал тебя и слушал на этом месте, но никакой звук, никакой шорох не доходил до моих ушей: еще минут пять этой могильной тишины, и я был бы принужден, как разбойник, выломать твою дверь. Итак, Дженни, ты избегаешь меня? Ты запираешься и грустишь одна? Я, напротив, думал, что ты прийдешь в мою комнату и будешь упрекать меня. Ты раздражительна и вспыльчива: я ожидал какой-нибудь сцены в этом роде. Я приготовился к горячему потоку слез, которым следовало пролиться на мою грудь; но вышло на поверку, что их принял безчувственный пол или твой измоченный платок. Впрочем, кажется, я ошибаюсь: ты совсем не плакала! Я вижу бледные щеки, потускневшие глаза, но не замечаю на них остатка слез. Следовательно, твое сердце плакало кровью?.. Что же? Нет и теперь для меня ни упреков, ни жалоб, ни рыданий, — ничего нет, что бы способно было взволновать мою душу? Ты сидишь спокойно там, где я тебя посадил, и смотришь на меня усталыми, страдательными глазами. Дженни, я никогда не думал оскорбить тебя. Еслиб человеке, имевший одну только овечку, милую для него как дочь и разделявшую с ним его любимые кушанья, нечаянно как-нибудь зарезал ее на бойне, поверь, он далеко не так жалел бы, о своей кровавой ошибке, как я оплакиваю оскорбление, нанесенное тебе. Дженни, простишь ли ты меня когда-нибудь?

Читатель! я простила его от чистого сердца в эту же минуту. Нельзя передать на человеческом языке этого глубокого раскаяния, выражавшагося в его взоре, этого истинного сожаления, которым было проникнуто каждое его слово, и, что всего важнее, этой неизменной любви, озарявшей всю его физиономию. Я простила ему все, читатель, но еще не словами и не внешними знаками.

— Ты считаешь меня безчестным человеком, Дженни? спросил он через несколько минут, удивляясь, вероятно, моему упорному молчанию, которое, впрочем, скорее происходило от слабости, чем от обдуманного упрямства.

— Да, сэр.

— В таком случае выскажи свое мнение откровенно и прямо: не щади меня.

— Не могу, сэр; я чувствую усталось и тошноту: мне надобно воды.

Он глубоко вздохнул, и, взяв меня на руки, осторожно понес с лестницы в нижний этаж. Сначала я не могла разобрать в какую комнату он принес меня: все предметы подернулись туманом в моих глазах. Скоро я почувствовала живительную теплоту огня, и члены мои мало-по-малу начали отогреваться: в своей комнате, несмотря на летнюю пору, я совсем озябла. Мистер Рочестер поднес вино к моим губам: я отведала и оживилась до такой степени, что могла есть предложенную мне пищу. Скоро я совсем оправилась. Я была в библиотеке и сидела в больших креслах подле мистера Рочестера.

— Как бы хорошо было умереть в эту минуту, не чувствуя слишком-больших страданий! думала я. — В таком случае не было бы надобности насильственно отрывать свое сердце от мистера Рочестера. Но по всему видно, что я должна его оставить… А, впрочем, к-чему оставлять? Нет, я не могу с ним разстаться.

— Как ты себя чувствуешь, Дженни!

— Мне лучше, сэр: скоро я совсем буду здорова.

— Выпей еще вина, Дженнп.

Я повиновалась. Поставив потом рюмку на стол, он остановился передо мною, и обратил на меня внимательный взгляд; по скоро, сделав какое-то восклицание, исполненное страстного движения, он отступил назад, и принялся ходить по комнате взад и вперед. Затем он нагнулся к моему лицу, как-будто желая поцаловагь меня; но я вспомнила, что нежности этого рода теперь запрещены, и отворотилась от него.

— Как? Что это? воскликнул мистер Рочестер. — О, да, я знаю: вы решились считать меня супругом Берты Месон?

— Во всяком случае, сэр, в вашем сердце не может оставаться места для меня.

— Почецу же? Но я вас избавлю от труда разговаривать со мною, и стану отвечать за вас: потому-что у меня уже есть жена, сказали бы вы. Угадал я?

— Да, сэр.

— Но, думая таким-образом, вы должны составить странное мнение обо мне, как о безнравственном и низком негодяе, который корчил из себя страстного любовника единственно длятого, чтоб заманить в западню неопытную девушку, лишить ее уважения к себе-самой… Так или нет? Но вы ничего не говорите и не можете говорить, потому, во-первых, что вы еще очень-слабы, и у вас едва достает сил переводить дух; во-вторых — вы еще не можете привыкнуть обвинять меня и приписывать мне решительные черты негодяя, и, наконец, в-третьих — слезы, так долго удерживаемые, не замедлят выступить из ваших глаз, как-скоро вы начнете говорить много, а между-тем у вас нет ни малейшого желания осыпать упреками, жалобами и делать сцену. Вы обдумываете в эту минуту будущий образ действия, ни больше ни меньше; говорить — дело безполезное. Видите, я хорошо знаю вас, мисс Эйр.

— Сэр, я не желаю действовать против вас, отвечала я.

Голос мой дрожал, и я увидела в-самом-деле, что не могу пускаться в подробнейшия объяснения.

— Нет, вы намерены уничтожить меня, ни больше, ни меньше, хотя, быть-может, сами не подозреваете своего намерения. Вы уже изволили заметить, что я женатый человек, и на этом законном основании решились держать меня в почтительном отдалении. Вы хотите совершенно отстранить себя от моих ласк, и жить под этой кровлей только в качестве аделиной гувернантки. Если когда-нибудь дружеское слово сорвется с моего языка, вы скажете самой-себе: «этот человек едва не сделал меня несчастною; поэтому я должна быть — лед и камень для него». С этой теорией, без-сомнения, будут сообразоваться и ваши поступки.

Призвав на помощь всю твердость духа, я проговорила, наконец, свой ответ:

— Мои обстоятельства переменились, милостивый государь, и, следовательно, я сама должна измениться — в этом нет и не может быть сомнения. Избегать всяких недоразумений, переговоров, объяснений, возражений я могу сказать только одно — надобно приискать новую гувернантку для Адели.

— О, что касается до Адели, она пойдет в школу, это уже решено. Я не хочу также и вас мучить воспоминаниями о Торнфильдском-Замке: пусть однажды навсегда исчезнет из вашей души мысль об этом проклятом месте, наважденном легионами чертей, об этом адском логовище, где водворилась гнусная, чудовищная тварь, порождение эхидны, исчадие сатаны. Вы не останетесь здесь, Дженни, так же как и я: мне не следовало и призывать вас в Торнфильдский-Замок, так-как мне были известны все эти демонския наваждения. Еще незнакомый с вами лично, я приказал своим людям тщательно скрывать от вас это роковое присутствие сатаны, единственно потому только, что боялся — Адель никогда не будет иметь гувернантки, согласной остаться в этом проклятом месте. Есть у меня другая, более отдаленная и уединенная усадьба, где я мог бы, вдали от людей, поместить эту бешеную бабу; но такое распоряжение не было бы сообразно с моими планами: усадьба расположена среди леса и окружена болотами, откуда выходят заразительные испарения. При таком помещении, вероятно, я скоро бы избавился от своей супруги; но у каждого негодяя свои собственные пороки, так же, как у каждого барона своя собственная фантазия: не в моем характере быть жестоким даже против таких особ, которых я устроивать ненавижу более всего на свете. Скрывать от вас присутствие бешеной бабы, было почти невозможно, при всей заботливости и усилиях Грации Пуль, которую, как видите, ненавидели вы без всякой причины. Теперь я решился совсем запереть Торнфильдский-Замок: я прикажу заколотить передние двери и забить окна в нижнем этаже. Мистрисс Пуль, за двести фунтов годового жалованья, будет жить здесь с моей женою, как вы называете эту страшную ведьму: из-за денег Грация всегда способна решиться на некоторые пожертвования, и к-тому же, для компании, с нею будет её сын, готовый подать руку помощи в случае дьявольских пароксизмов, когда моей супруге вздумается жечь сонных людей на их постелях, драться с ними, кусать и грызть их, и так далее.

— Позвольте вам заметить, сэр, что вы безчеловечно неумолимы к этой несчастной Леди: вы говорите о ней с закоренелою ненавистью и с каким-то странным ожесточением. Разве она виновата, что сошла с ума?

— Дженни, милый друг мой — позволь опять называть тебя этим именем — ты не знаешь, что говоришь, и, опять, напрасно осуждаешь меня: я ненавижу эту женщину совсем не потому, что она сошла с ума. Не-уже-ли, думаешь ты, я стал бы ненавидеть и тебя, еслиб ты имела несчастие лишиться разсудка?

— Да, я именно так думаю.

— В таком случае ты ошибаешься, и не имеешь никакого понятие ни обо мне, ни о свойстве моей любви. Каждый атом в твоем теле мил для меня и дорог, как моя собственная жизнь: в недугах и печали он одинаково для меня дорог. Твоя душа была, есть и будет для меня неоцененным сокровищем во всякое время и во всех обстоятельствах жизни: еслиб, чего Боже избави, ты сошла с ума, я заключил бы тебя в свои объятия, а не в горячечную рубашку; если бы, в припадке бешенства, ты набросилась на меня с остервенением, так же, как эта женщина сегодня поутру, я прижал бы тебя к своей груди, как обожаемое дитя моего сердца. Я не отступил бы от тебя с отвращением и ненавистью, как от неё, и, в минуты умственного просветления, при тебе не было бы другой няньки, кроме твоего нежного супруга: никогда бы не перестал я смотреть на твои глаза, хотя в них и померкнул бы лучь размышления и сознания окружающих предметов. Но к-чему теперь я позволил себе распространяться об этих вещах? Я начал говорить об удалении тебя из Торнфильда. Уже все приготовлено к скорому отъезду, и завтра вы должны оставить это проклятое место. Одну только ночь я прошу тебя, Дженни, остаться под этой адской кровлей, и потом, ты навсегда распростишься со всеми этими ужасами! Удалюсь и я в такое место, которое будет безопасным убежищем от ненавистных воспоминаний и от всех этих дьявольских наваждений!

— И, конечно, возьмете с собой Адель, прервала я: — она будет для вас собеседницей в этом новом месте.

— К-чему туг вмешивать, Адель, Дженни? Я уже сказал, что Адель будет отослана в школу. Да и какою собеседницей может быть для меня глупая девчонка, побочная дочь французской танцовщицы? Скажи, пожалуйста, отчего тебе вздумалось назначать Адель компаньйонкой для меня?

— Вы говорили, сэр, что будете вести уединенную жизнь: уединение вам наскучит, если вы никого не возьмете с собою.

— Уединение! уединение! повторял он раздражительным тоном. — Делать нечего, я должен объясниться, потому-что на твоем лице замечаю недоразумения в роде сфинксовых загадок. Ты, Дженни, станешь разделять мое уединение: понятно ли я говорю?

Я покачала головой: при его раздражительном состоянии, нужен был, с моей стороны, значительный запас храбрости, чтоб отважиться даже на этот безмолвный знак противоречия. Он ходил скорым шагом взад и вперед — и вдруг остановился, как-будто прикованный к месту. Долго и внимательно смотрел он на меня, не двигаясь с места, не переменяя своей позы: я отворотила от него глаза, и старалась принять спокойный, по решительный вид.

— Это, изволите видеть, зацепа, в характере Дженни Эйр, сказал он наконец, гораздо-спокойнее, нежели как можно было ожидать, судя по его взглядам. — Шелковый моток свертывался довольно-гладко до-сих-пор, но я знал наперед, что наткнешься на какой-нибудь узел: так и случилось. О, Боже мой! приидет ли когда-нибудь конец этой тревоге с её демонской обстановкой?

Он снова начал ходить по комнате, но скоро остановился опять, и, на этот раз, прямо перед моими глазами.

— Дженни! будешь ли ты слушаться внушений здравого разсудка? Говоря это, он приложил свои губы к моему уху. — Видишь ли, Дженни, я должен буду употребить насилие, если ты не сделаешься благоразумнее.

Его голос дрожал, и взгляды выражали необузданное своеволие человека, готового на все крайности, после продолжительного заключения в тюрьме. Покажи я в эту минуту отвращение, страх или намерение бежать, Бог-знает, чем бы кончилась его и моя судьба! Но я не боялась ничего, решительно ничего: я чувствовала в себе присутствие внутренней силы, и сознание неограниченного влияния поддерживало меня. Кризис был опасен, но в нем заключалось очарование своего рода, подобное тому, какое, может-быть, испытывает Индиец, когда скользит на своем утлом челноке по быстрому потоку. Я встала с места, взяла его за руку, и сказала ласковым тоном:

— Садитесь: и стану говорить с вами, сколько вам угодно, и буду вас слушать с неограниченным терпением.

Он сел, но не вдруг возобновил свой разговор. Долго я удерживала свои слезы, и до-сих-пор употребляла неимоверные усилия — подавить свое внутреннее волнение, зная очень-хорошо, что ему неприятно будет видеть плачущую женщину; но теперь, напротив, был удобный случаи дать полную волю слезам: это могло развлечь его и сообщить другое направление его мыслям. Я принялась рыдать.

Скоро он начал умолять, чтоб я успокоилась: я отвечала, что не могу быть спокойной, если только будет продолжаться его раздражительное состояние.

— Но я не сердит, Дженни, поверь мне: я только люблю тебя нежно и пламенно, а ты, между-тем, безпрестанно озадачиваешь меня своими ледяными взорами: это невыносимо, Дженни! Успокойся, мой друг; оботри свои глаза.

Смягченный и разнеженный голос служил неоспоримым доказательством кроткой настроенности его духа. Я прекратила рыдания. Несколько минут мы сидели молча; но вдруг ему вздумалось облокотить свою голову на мое плечо: я поспешила встать с своего места.

— Дженни! Дженни! воскликнул он таким отчаянно-грустным тоном, что сердце мое готово было разорваться на части: — так ты не любишь меня? Ты увлеклась только моим положением в свете и титулом жены знатного джентльмена? И вот теперь, когда исчезла для меня надежда сделаться твоим мужем, ты избегаешь моего прикосновения, как-будто я превратился в обезьяну или жабу.

Эти слова терзали меня невыразимо; но что мне оставалось делать или говорить? Вероятно ничего бы я не сделала, и ничего не сказала, еслиб не была увлечена непреодолимым желанием пролить успокоительный бальзам на страждущую душу.

— Я люблю вас, сэр, сказала я: — люблю более всего на свете и более чем когда-либо; но я не могу, не смею, и не должна подчиняться своей страсти: это признание вы слышите от меня в последний раз.

— Последний раз, Дженни! Как? Не-уже-ли, при такой любви, живя под одной со мною кровлей и видя меня ежедневно, ты считаешь возможным оставаться хладнокровною и неумолимою в-отношении ко мне?

— Нет, сэр, этого конечно быть не может, и вот почему, как я думаю: одно только средство остается выпутаться из этих затруднений… но вы разсердитесь, если я выскажу, что у меня на уме.

— Что за беда? Твои слёзы — могущественное орудие против моей вспыльчивости.

— Мистер Рочестер, я должна вас оставить.

— Надолго ли, Дженни? Минут на пять… причесать волосы и умыться? Это будет очень-кстати, потому-что волосы твои разметались, и лицо имеет лихорадочный цвет.

— Сэр, я должна оставить Адель и Торнфильдский-Замок. Мне должно разстаться с вами на всю жизнь, должно начать новое существование среди новых сцен и людей.

— Разумеется: ведь и я говорил то же, отвечал мистер Рочестер, делая вид, будто не понимает меня. — Мы разстанемся с этими проклятыми местами, и ты составишь неотъемлемую часть моей природы. Новое существование начнется тем, что ты все-таки сделаешься моей женою, потому-что я не женат. Ты будешь мистрисс Рочестер и в обществе, и в домашнем кругу: моя жизнь с этой минуты будет исключительно посвящена тебе. Ты поедешь в Южную-Францию, где есть у меня прекрасная вилла на берегу Средиземного-Моря: там наступит для тебя счастливая, обезпеченная и совершенно-невинная жизнь. Нечего бояться каких-нибудь недоразумений, относительно мнимой, фантастической роли будто ты сделаешься моей любовницей. Зачем же ты опять качаешь головою? Будь разсудительна, Дженни, или, право, я опять сделаюсь страшен.

Его голос и его рука дрожали, ноздри расширялись, глаза сверкали; однакожь, я осмелилась проговорить:

— Сэр, жена ваша жива: это вы сами доказали неоспоримым фактом сегодня поутру. Если я соглашусь жить вместе с вами, значит, я буду вашей любовницей: иначе разсуждать нельзя, не навлекая на себя подозрений в злонамеренности, или по-крайней-мере, в непростительном легкомыслии.

— Дженни, долготерпение не в моей натуре: ты забываешь это. Из сострадания ко мне и к себе-самой, положи руку на мой пульс, осмотри, как он бьется, и потом реши сама, рыбья ли кровь в моих жилах.

Он обнажил свою руку и протянул ее ко мне: кровь сбежала с его губ и щек, и он был бледен, как полотно: я испугалась. Раздражать его сопротивлениями было ужасно, и еще ужаснее — признать справедливость его тонких софизмов. Я сделала то, что обыкновенно в этих случаях делают несчастные существа, доведенные до крайности: я обратилась за помощью к верховному существу, и язык мой невольно лепетал: «Боже, помоги мне!»

— Однакожь, я дурак! вскричал мистер Рочестер внезапно. — Говорю ей, что я не женат, не объяснив — почему. У меня совсем вышло из головы, что она ничего не знает о характере этой женщины, и не подозревает обстоятельств, сопровождавших мое адское соединение с ней. О, я вполне уверен, Дженни согласится с моим мнением, когда узнает все, что знаю я! — Дай руку, Дженни, чтоб я мог ощутительнее сознавать твое присутствие подле меня, и я в коротких словах объясню весь ход этого дела. Можешь ли ты меня слушать?

— Да, сэр, мое внимание готово на несколько часов, если угодно.

— Я прошу, только несколько минут… Известно ли тебе, Дженни, что я младший сын этой фамилии, и что некогда был у меня старший брат?

— Мистрисс Ферфакс говорила мне об этом.

— Слышала ли ты, что мой отец был человек очень-скупой?

— Помнится, мне говорили что-то в этом роде.

— Очень-хорошо. При таком характере, отец мой не решился разделять фамильной собственности, и даже мысль об этом разделении приводила его в ужас: все имение, по его планам, должно было перейдти в руки моего брата, Росселя. Но, сделав это распоряжение, он не мог в то же время без ужаса представить, что младший его сын будет беден: скупость и фамильная гордость постоянно боролись в его груди. Чтобы выпутаться из этого затруднения, старик решил, что младший сын должен поправить дела богатой женитьбой, и на основании этого решения, заранее приискивал для меня невесту. Мистер Месон, вест-индский плантатор и негоциант, был давнишним его приятелем, о котором было известно, что поместья его обширны и богаты. Мой отец навел справки, и, к великому своему благополучию, узнал, что у Месона есть сын и дочь, уже невеста, которой назначено в приданое тридцать тысячь фунтов дохода. Этого было слишком-довольно для удовлетворение гордости и жадности моего отца. Лишь-только я вышел из коллегии, меня отослали в Ямайку — жениться на приготовленной невесте. Почтенный мой родитель не заикнулся ни полсловом насчет её капитала; но он сказал, что мисс Месон, по своей красоте, не знала себе соперниц в испанском городе, и это было справедливо. Оказалось, что она — красавица в полном смысле слова: высока, стройна и с решительными чертами лица, такими же, как у Бланки Ингрем. Её семейство приняло меня с восторгом, как благородного члена джентльменской фамилии, и будущая моя невеста была от меня без ума. Впрочем, мы виделись не иначе, как при гостях, среди многочисленного общества, и почти ни разу не имел я удобного случая говорить с нею наедине. Мисс Берта ласкала меня, находила, что я прекрасный молодой человек, и не уставала раскрывать передо мною свои роскошные прелести и таланты. Все молодые люди в их кругу, казалось, любовались ею и завидовали мне. Я был ослеплен, очарован, взволнован и, как неопытный мальчишка, воображал, что до безумия люблю свою невесту. Её родственники ободряли меня, соперники раздували пламя этой воображаемой страсти, она ловко кокетничала со мной, и — меня женили прежде, чем успел я оглядеться. О, да, я теряю всякое уважение к себе, когда думаю об этом позорном деле, и агония внутреннего презрения терзает меня! Никогда я не любил ее в истинном, благороднейшем смысле этого слова, никогда не уважал и даже не заботился узнать ее наперед. Не замечал я в ней ни скромности, ни эстетического вкуса, ни даже проблесков Образования, усвоенного светским кругом — ничего не замечал, кроме кокетства и фальшивой настроенности чувств и, однакожь, очертя голову, связал с нею свою жалкую судьбу однажды навсегда!

«Матери моей невесты не видал я ни разу, и до свадьбы воображал, что её нет в-живых. Ошибка открылась уже после медового месяца, когда сказали мне, что моя безумная тёща сидит в съумасшедшем доме. Был у моей супруги младший братец, совершеннейший немой идиот. Старший брат отчасти тебе известен: это подлейший трус и мелкая душонка во всех возможных отношениях, и притом, в его организме таятся семена фамильных добродетелей: сойдет с ума и он — это верно, как дважды два — четыре. Я не могу его ненавидеть, потому-что глубоко презираю весь их род.

«Легко представить, как озадачили меня все эти гнусные открытия, особенно, когда наконец, я вполне убедился, что моя жена — достойное исчадие этой семьи. Она не имела ничего общого с моей природой, её наклонности и вкусы всегда противоречили моим, и характер её оказался в такой степени ничтожным, что нужно было отказаться от всяких попыток развить в ней какия-нибудь высшия стремления к благороднейшим целям. Ни одного вечера, даже ни одного часа не мог я провести в её обществе без смертельной скуки: о чем бы между-нами ни зашла речь, она озадачивала меня какою-нибудь пошлою, глупою и вместе грубою выходкою, обличавшею в ней совершеннейшее отсутствие развитых способностей ума и чувства. К довершению эффекта, я увидел в тоже время, что никогда не может быть тишины и спокойствия в нашем доме, потому-что она бранилась с горничными и лакеями от утра до вечера, так-что, наконец, вся прислуга разбежалась. При-всем-том, на первый раз, я молчал и должен был таить в себе-самом порывы справедливого негодования и ужасной антипатии, которая естественным образом возникла в моем сердце.

«Дженни, я не стану изсчислять перед тобою подробности моей супружеской жизни: несколько энергических слов могут выразить все, что я намерен сказать. Я прожил с этой женщиной четыре года, подвергаясь почти каждый день невыносимым пыткам; характер её созревал и развивался с поразительной быстротою; её пороки обнаруживались в исполинских размерах, и только разве физическая сила могла обуздать их; но у меня недоставало духа прибегать к каким бы то ни было жестокостям. Проклятие водворилось в моем доме и гнетущая сила ада грозила раздавить и уничтожить все способности моей души. Берта Месон, достойная дочь своей матери, заставила меня испытать все эти унизительные агонии, каким обыкновенно подвергается мужчина, как-скоро судьба связала его с безсмысленной и безнравственной женщиной.

«Между-тем, в-продолжение этого времени, умер мой брат, а к концу этих четырех лет умер и отец. Владея теперь огромным богатством, я был, в нравственном смысле, беден до отвратительной нищеты: испорченная, грязная и глубоко-порочная натура была соединена со мною неразрывными узами. И я не мог освободиться от неё ни под каким юридическим предлогом, так-как доктора объявили теперь, что она лишилась разсудка — пороки преждевременно-развили в ней наследственные семена безумия. — Тебе не нравится разсказ мой, Дженни, и, я вижу, тебе становится тошно: не отложить ли окончание этой истории до другого дня?

— Нет, сэр, прошу вас продолжать: мне жаль вас, невыразимо-жаль.

— Сожаление в устах некоторых людей отзывается весьма-обидной данью, свойственною эгоистическим сердцам, которые, в-сущности дела, находят для себя отраду в несчастии ближних; по твоя жалость, Дженни, не подходит под этот разряд: глубокое чувство соболезнования я читаю на твоем лице, в твоих глазах, и оно же выражается в твоей трепещущей руке. Твое соболезнование, милый друг мой, есть страждущее дитя любви, и я готов всегда с благодарностью принимать от тебя эту великодушную дань искреннего участия.

— Продолжайте, однакожь: что вы начали делать, когда узнали, что супруга ваша сошла с-ума?

«Я стал тогда на краю бездны, Дженни, и только остаток самоуважения помешал мне броситься в эту пропасть. В глазах света я был, без-сомнения, заклеймен несмываемым пятном безчестия; но я решился очистить свою собственную совесть, и окончательно оторвать себя от позорного общения с её умственными и нравственными недостатками. При всем-том, общество продолжало нераздельно связывать мое имя и личность с этою чудовищною креолкой, и я все-еще дышал одним воздухом с нею, не имея возможности забыть, что я был её супруг — это воспоминание, тогда, как и теперь, отравляло все минуты моей жизни. Притом знал я, что при жизни её мне уже никогда не быть супругом другой, лучшей жены: она старше меня пятью годами (что, впрочем, узнал я после брака, потому-что до того времени от меня скрывали даже её лета); но весьма может статься, она переживет меня, потому-что организм её столько же крепок, как немощна её душа.

«Однажды ночью разбудил меня её неистовый крик. Само-собою разумеется, ее заперли в особую комнату с того дня, как врачи открыли её безумие. Была огненная вест-индская ночь, в роде тех, какия обыкновенно предшествуют ураганам в этой стране. Прометавшись в постели без возможности сомкнуть глаза, я встал и открыл окно. Воздух был удушлив, пропитан серой, и я нигде не мог освежиться. Москитосы гукали и жужжали вокруг комнаты; морские волны, слышные из моего окна, исподоволь начинали вздыматься, предвещая грозную бурю; луна, еще не закрытая облаками, казалась раскаленным пушечным ядром, и бросала свой последний кровавый взгляд на волнистое море. Среди этой сцены, мрачной и грозной, в моих ушах поминутно раздавались проклятия бешеной креолки, обращенные исключительно на меня; на этот раз она истощила весь запас брани, которая, на её чудовищном языке, соединялась с моим именем. Отделенный от неё только двумя комнатами, я слышал каждое слово, и должен был убедиться, что из всех людей, я один сделался предпочтительным предметом её неистовства и злости.

«Но эта жизнь хуже всякого ада, сказал я наконец. Что бы ни случилось впереди, я должен, так или иначе, покончить дело с этими земными отношениями.

«Проговорив это, я стал на колени, отпер сундук и вынул отеуда пару заряженных пистолетов. Я хотел застрелить себя; но это намерение, порожденное порывами отчаяния, доведенного до последней крайности, исчезло в одну минуту, когда луч размышления озарил мой ум.

«Свежий ветер подул с европейской стороны над океаном и пробрался ко мне в отворенное окно: буря пронеслась, прокатилась, прогремела, и воздух мгновенно сделался чист и ясен. Тогда-то возникла и созрела в моей голове твердая решимость. Гуляя в мокром саду под апельсинными деревьями и между гранатовыми яблонями, я разсуждал таким-образом: — слушай, однакожь, внимательнее, Дженни: я был утешен в тот час истинною мудростью, которая вразумила меня и навела на истинный путь.

«Европейский ветер еще продолжал шептаться с освеженными листьями, и волны Атлантики еще вздымались в своем торжественном величии. Мое сердце, изсушенное и долго томимое съедучею тоскою, постепенно начало оживляться, и я чувствовал, как нервы мало-по-малу настроивались на свой нормальный тон. Надежда воскресла, и возрождение к лучшему бытию оказалось возможным. Из-под цветочной арки, в углублении моего сада, я любовался на голубое море, и мысль моя неслась за океан, к Старому-Свету. Перспектива нового существования становилась яснее и яснее для моего умственного взора:

— «Воротись в Европу, Эдуард Рочестер, сказала Надежда; — там не знают, чем осквернил ты свое имя, и какое гнусное бремя взвалил ты на свою шею. Бешеную креолку, делать нечего, возьмешь ты с собою в Англию, отвезешь ее в Торнфильд, и потом беззаботно можешь путешествовать по всем европейским странам, вступая в дружеские связи, с кем и как угодно. Эта женщина, злоупотреблявшая твоим долготерпением, осквернившая твою честь, отравившая всю твою молодость, не может и не должна быть твоей женой. Пусть будет она окружена заботливостью и попечениями, необходимыми в теперешнем её состоянии, и ты сделаешь все, чего требуют от тебя человеколюбие и совесть. Связь её с тобою должна быть предана вечному забвению, и пусть ни одна душа в Старом-Свете не подозревает этого позорного брака. Приставь к ней безопасный и бдительный надзор, устрой так, чтобы она ни в чем не имела нужды, и потом оставь ее однажды навсегда.»

«И я начал действовать сообразно с этим планом. Мой отец и брат, к-счастью, не объявили об этом браке своим знакомым, потому-что я просил хранить его в глубокой тайне даже в первом письме, отосланном еще до истечения медового месяца, так-как я уже начинал изведывать горьким опытом печальные последствия этой связи. Вскоре после-того, пороки моей креолки, избранной для меня моим собственным отцом, обнаружилось в таких гигантских размерах, что старик отказался признать ее своею дочерью: скрывать от английского общества этот ненавистный брак сделалось для него столько же необходимым, как и для меня.

«Итак, я поехал в Англию, и, легко вообразить, каково было мое путешествие на корабле с этой чудовищной тварью. Я был рад, когда наконец привез ее в Торнфильд и поместил в комнате третьего этажа, которая вот уже десять лет продолжает быть берлогой дикого зверя. Съискать для неё надзирательницу было не легко: надлежало для этого выбрать женщину, столько же сметливую и расторопную, сколько скромную и молчаливую, потому-что неистовые выходки бешеной бабы могли неминуемо привести в известность мою тайну: к-тому же иной-раз она приходит в себя, и в эти минуты прояснения мозга, она обыкновенно говорит о своих отношениях ко мне. Наконец, после продолжительных хлопот, выбор мой пал на Грацию Пуль. Она и лекарь Картер — тот самый, что перевязывал раны изгрызенного Месона — единственные существа, которых я сделал поверенными своей тайны. Мистрисс Ферфакс вероятно подозревает что-нибудь; но ей не может быть известна сущность самого дела. Грация вообще оказалась довольно-сносною надзирательницею, хотя водится за ней несчастная слабость, отчасти свойственная её трудному ремеслу, и от которой она никак не может освободиться: от этой слабости уже несколько раз происходили печальные последствия. Бешеная удивительно-хитра, и умела всегда пользоваться оплошностью своей надзирательницы: однажды, завладев ножом, она накинулась на своего брата, и два раза ночью выходила из своей комнаты, которую отпирала украденным ключом. В первом из этих случаев она задумала сжечь меня в постели, во втором — она забралась в твою комнату. Нельзя не благодарить судьбу, что неистовство её ограничилось в эту пору только свадебным покрывалом, которое вероятно смутно ей напомнило её собственные приготовления к свадьбе: но мне страшно подумать, что могло бы, при других обстоятельствах, выйдти из этого адского визита. Когда воображаю, как она сегодня поутру вцепилась в мое горло, и с каким остервенением бросала на тебя свои кровавые глаза…