ГЛАВА IV. (часть 1)

Из многих странных и загадочных вещей в физической и нравственной природе, всего страннее и загадочнее, но моему мнению, предчувствия, симпатии и, так-называемые, приметы: взятые вместе, они составляют одну общую глубокую тайну, еще, ни в каком отношении, не объясненную усилиями человеческой премудрости. В жизнь свою никогда я не смеялась над предчувствиями, потому-что и сама имела весьма-странные опыты в этом роде. Симпатии, я верю, существуют между людьми в самых разнообразных видах и оттенках, как, на-пример, симпатия между родственниками, разделенными друг от друга огромным пространством, и даже иной раз, никогда не видавшими друг друга: опыты непостижимого сочувствия между такими лицами не раз приводили в-тупик самых глубокомысленных философов, старавшихся проникнуть в сокровенные изгибы человеческого сердца. Приметы в свою очередь — не иное что, как сочувствие самой природы к человеку: так по-крайней-мере можно думать из того, что нам известно.

Когда я была маленькой деточкой лет шести, Бесси Ливен, в моем присутствии, сказала однажды Марте Либо, что ей всю ночь грезился во сне ребенок; а ужь это известная примета, прибавила Бесси: — видеть ребенка во сне — значит иметь огорчение, которое должно случиться или со мной, или с кем-нибудь из моих родных. Это изречение, разумеются, совсем бы исчезло из моей головы, если бы последовавшее затем обстоятельство не оживило его для моей памяти со всеми малейшими подробностями: на другой день Бесси Ливен должна была отправиться домой на похороны своей маленькой сестры.

Это изречение и это событие, в последнее время, весьма-часто представлялись моему воображению, потому-что во всю прошлую неделю не проходило ни одной ночи, когда бы мне не грезился младенец в различных положениях и формах: то я убаюкивала его на своих руках, или качала на коленах, то видела, как он играл, на лужайке; в куртине цветов, или купался в прозрачном ручье; в одну ночь он плакал, в другую смеялся; иногда бросался он ко мне на шею и прижимался к моей груди, иногда бежал от меня прочь. Но в какую бы форму не облекалось это странное видение, сон был решительно один и тот же в-продолжение семи ночей сряду.

Мне наскучило до крайности это безпрестанное повторение одного и того же образа, и я становилась скучною и сердитою, когда приближалось время сна. Эта беседа с призраком-младенцем была между-прочим причиной моего пробуждения в ту лунную ночь, когда раздался страшный крик в третьем этаже. На другой день перед обедом, сверх всякого ожидания, позвали меня в комнату мистрисс Ферфакс: там дожидался меня какой-то человек в глубоком трауре; в его руках оыла шляпа, обшитая крепом.

— Смею думать, сударыня, что, едва-ли вы меня помните, сказал он, вставая при моем входе в комнату мистрисс Ферфакс: — моя фамилия Ливен, и я был кучером у мистрисс Рид, когда вы изволили проживать в Гетсгеде лет за девять перед этим: я еще и теперь там живу.

— Так это ты, Роберт? Здравствуй, любезный, здравствуй. Я помню тебя очень-хорошо: бывало ты позволял мне ездить на маленькой лошадке мисс Жорджины. Здорова ли Бесси? Ведь она кажется твоя жена?

— Точно так, сударыня, покорно вас благодарю: моя жена здорова, и месяца за два перед этим подарила меня новым ребенком. Теперь у нас трое детей: все здоровы и благополучны, так же как их мать.

— Ну, а как поживают твои господа?

— К-сожалению, сударыня, о них я не могу сообщить вам приятных известий: с господами повстречалось большие неприятности.

— Никто однакож не умер, надеюсь, сказала я, бросив взгляд на его черное платье. Он также посмотрел на креп своей шляпы, и отвечал:

— Мистер Джон приказал долго жить.

— Как? мои кузен, единственный сын тётушки Рид?

— Точно-так, сударыня: он умер за неделю перед этим, к своей лондонской квартире.

— Но он был так молод, здоров и силен!

— Что же делать, сударыня? Никто не ожидал такой оказии.

— Как же тётушка переносит это несчастье?

— Да, сударыня, великое несчастье, необыкновенное, так-сказать, в человеческом роде. Мистер Джон вел буйную жизнь, и в последние три года, что называется, совсем выбился из рук: его смерть приключилась странным манером.

— Бесси, помнится, говорила мне, что мистер Джон вел себя не очень-хорошо.

— То-есть, я вам скажу, он вел себя как-нельзя-хуже, сударыня. Он вошел в дурные компанства, связался с дурными людьми, и промотал с ними все свое имение и здоровье. Он делал страшные долги и попадался в тюрьму: матушка выручала его два или три раза; но вырываясь из тюрьмы, он опять возвращался к своим старым компанствам и привычкам. Что и говорить, сударыня, уши вянут, когда разсказываешь эти вещи про Джона. Голова-то его, изволите видеть, была совсем шальная, и мошенники дурачили его так, что и поверить трудно. Недели за три перед этим, мистер Джон приехал в Гетсгед, и начал требовать, чтоб мистрисс Рид отдала ему все. Ну, дело известное: барыня отказала, потому-что доходы-то её и без того поуменьшились больше чем на-половину. Мистер Джон уехал назад, и потом, через несколько времени, мы услыхали, что он приказал долго жить. Как он умер, сударыня, Бог ведает! — Говорят, будто он убил себя.

В-самом-деле, известие было страшное, и я молчала. Роберт Ливен, собравшись с духом, продолжал:

— Барыня ужь давненько прихварывала разными недугами; толстела она с каждым годом, но силы её ослабевали: потеря денег и страх обеднеть совсем разстроили её здоровье. Весть о необыкновенной смерти мистера Джона упала вдруг, как снег на голову, и с нею сделался удар. Три дня мистрисс Рид оставалась без языка и памяти, но во вторник она очнулась и как-будто хотела говорить: она делала знаки моей жене и бормотала несвязные звуки. Вчера только, поутру, Бесси могла разобрать кое-как, что она произносила ваше имя, и под-конец, она уже ясно могла сказать: — «Привезите Дженни… Дженни Эйр: мне надобно говорить с нею.» Бесси не знает наверное, в своем ли она уме, и что тут надо разуметь под этими словами; но она сказала об этом барышням — мисс Элизе и мисс Жорджине и советовала им послать за вами. Сначала они не хотели об этом и слышать; но матушка слишком начала тревожить их, и безпрестанно повторяла: «Дженни, Дженни!» Вот они и согласились послать за вами. Я выехал из Гетсгеда вчера, и если вы, сударыня, успеете приготовиться, я желал бы отправиться назад завтра поутру.

— Хорошо, Роберт, я буду готова: кажется мне надобно ехать.

— Непременно, сударыня. Бесси говорила, что, мне кажется, вы должны наперед выпросить позволение?

— Да, Роберт, и это будет сделано сейчас же.

Я отправила честного слугу в людскую, и поручила его заботливости кучера Джона и его жены. Потом, я пошла искать мистера Рочестера; но его не было ни на дворе, ни в конюшне, ни в комнатах бель-этажа. Я забежала опять в комнату ключницы:

— Мистрисс Ферфакс, не знаете ли вы, куда девался мистер Рочестер?

— Он, я полагаю, в билльярдной, играет с мисс Ингрем.

Я поспешила наверх, в билльярдную, и еще издали услышала стук шаров и веселый джентльменский говор. Мистер Рочестер, мисс Ингрем и сестры Эстон с своими обожателями, деятельно хлопотали вокруг билльярдов, и нужно было иметь довольно храбрости, чтоб потревожить такую веселую компанию; но так-как мое дело не могло терпеть ни малейшей отсрочки, то я смело подошла к мистеру Рочестеру, стоявшему подле мисс Ингрем. Она обернулась и посмотрела на меня с-высока; её глаза, казалось, спрашивали: «чего тут хочет эта низкая тварь?» И когда я проговорила тихим голосом: «Мистер Рочестер!» она сделала быстрое движение, как-будто собираясь прогнать меня прочь, И теперь еще я помню её гордую фигуру, грациозную и поразительную: на ней было утреннее платье голубого небесного цвета, и газовые лазурные ленты спускались до колен от её распущенных волос. Игра и быстрые движение сообщали особенную живость её лицу, и горделивое выражение, в эту минуту, придавало какую-то энергию её величественной осанке.

— Эта особа спрашивает кажется вас? сказала она мистеру Рочестеру, и тот немедленно оборотился взглянуть, что это за «особа», при чем на его лице обозначилась довольно-странная гримаса, выразившая вместе удивление и досаду. Он бросил кий и пошел со мною в другую комнату.

— Ну, Дженни? сказал он, опираясь спиной о дверь классной комнаты, которую он запер.

— Мне надобно, сэр, с вашего позволения, отлучиться из Торнфильда недели на две.

— Зачем? куда?

— Повидаться с больною леди, которая за мной прислала.

— Что это за больная леди? Где она живет?

— В Гстсгеде.

— За сто миль отсюда? Что это за особа, к которой надобно промчаться сотню миль единственно для-того, чтоб повидаться с нею?

— Её фамилия Рид, сэр, мистрисс Рид.

— Мистрисс Рид из Гетсгеда? Какой-то Рид, — помнится, был судьею.

— Это его вдова, сэр.

— А вам какое до неё дело? Как вы ее знаете?

— Мистер Рид был мой дядя, брат моей матери.

— Вот что! но этого я никогда не слыхал от вас: кажется вы говорили, что у вас нет родных.

— Родные не признают меня, сэр. Мистер Рид умер, а его вдова отказалась от меня.

— За что?

— За то, что я бедна, была ей в тягость, и она не любила меня.

— Но у Рид есть дети, и у вас, если не ошибаюсь, должны быть кузены? Сэр Джордж Линн говорил о каком-то Риде из Гетсгеда — по его словам это первый негодяй в целом городе. Ингрем знает какую-то Жорджину Рид, красавицу, наделавшую много шума в Лондоне, года за два перед этим.

— Джон Рид умер на этих днях, сэр: он промотал имение, и разорил свою фамилию: говорят, будто он сам-себя лишил жизни. С его матерью, после этого известия, сделался апоплексический удар.

— Вам-то какое дело до всех этих вещей? Вздор, Дженни: вы не поедете. К-чему бежать сломя голову, за сотню миль на свиданье с больною старухой, которая, по всей вероятности, успеет протянуть ноги до вашего приезда? Притом, ведь она отказалась от вас?

— Да, сэр; но это было уже давно, и тогда окружали ее совсем другия обстоятельства: мне было бы очень жаль не исполнить желания умирающей тётки.

— Долго ли вы намерены пробыть в Гетсгеде?

— Весьма не долго, сэр: я намерена уехать оттуда при первой возможности.

— Обещайтесь мне, оставаться там не больше одной недели.

— Мне бы хотелось не нарушить данного обещания, между-тем могут встретиться обстоятельства…

— Во всяком случае, вы непременно воротитесь назад, Дженни: вас, конечно, не могут принудить остаться навсегда в Гетсгеде?

— Разумеется: я должна непременно воротиться, и по-моему, чем скорее, тем лучше.

— Кто же едет с вами? Вам нельзя проехать одной сотню миль.

— Мистрисс Рид прислала за мной своего кучера.

— Это надежный человек?

— Да, сэр: он живет в Гетсгеде больше десяти лет.

Мистер Рочестер призадумался.

— Когда жь вы намерены ехать?

— Завтра поутру, сэр, как-можно раньше.

— Очень-хорошо; вероятно вам нужны деньги, потому-что без денег нельзя пускаться в такой дальний путь. Вы еще не получали жалованья, и я не думаю, чтоб при вас был значительный капитал. Интересно знать, в-самом-деле: сколько у вас денег Дженни? спросил он улыбаясь.

Я вынула свой кошелек, тощий-претощий.

— Пять шиллингов, сэр.

Он взял кошелек, вытряхнул на ладонь весь запас, и продолжал улыбаться, как-будто ничтожность этого капитала забавляла его. Потом он вынул свой бумажник.

— Вот вам, Дженни! сказал он, подавая мне банковый билет.

Ценность билета равнялась пятидесяти фунтам, между-тем как я должна была получить только пятнадцать.

— У меня нет сдачи, милостивый государь.

— Мне и не нужно вашей сдачи: это ваше жалованье.

Но я отказалась на-отрез взять больше заслуженной платы. Сначала он нахмурился; но потом, как-будто нечаянная мысль вспала ему в голову, он сказал:

— Вы правы, Дженни: пожалуй еще, если будет у вас пятьдесят фунтов, вы проживете в Гетсгсде месяца три и даже больше. Вот вам десять фунтов: довольно?

— Довольно, сэр; но в таком случае вы мне будете должны пять фунтов.

— Приезжайте за ними назад: я останусь вашим банкиром на сорок фунтов.

— Мистер Рочестер, мне хотелось бы поговорить с вами о другом, довольно-важном деле, пока есть удобный случай.

— Важном деле? Очень-хорошо: интересно слышать.

— Вам угодно было известить меня, что вы располагаете, в скором времени, вступить в брак.

— Да; чтожь из этого?

— В таком-случае, сэр, Адель должна отправиться в пансион: надеюсь, вы понимаете эту необходимость.

— То-есть, я должен удалить свою воспитанницу С глаз своей будущей жены, которая ее терпеть не может. Это понятно, Дженни, и ваш совет имеет некоторый смысл. Адель, как вы говорите, должна быть отправлена в пансион; а вы, разумеется, пойдете по прямой дороге… к-чорту на кулички?

— Нет, сэр: я должна буду приискать себе другое, место.

— Ра-зу-меет-ся! воскликнул он насмешливым голосом, и при этом черты лица его приняли самое саркастическое выражение. Он оглядел меня с головы до ног.

— Выходит, стало-быть, что старуха Рид с своими дочками озаботится приисканием для вас нового места?

— Нет, сэр: мои отношения к родственникам совсем не такого рода, чтоб я решилась просить их о каком бы то ни было одолжении: мне придется тогда напечатать о себе объявление в газетах.

— Так оно и будет: вы заберетесь на египетские пирамиды, храбрая девица! пробормотал мистер Рочестер: — жаль, однако жь, что я не предложил вам соверин, вместо десяти фунтов. Отдайте мне назад этот билет: мне он нужен.

— И мне также, сэр, возразила я, закинув руки назад с своим кошельком: — я не могу обойдтись без этих денег.

— Как вам не стыдно быть такой скрягой, Дженни! Дайте мне по-крайней-мере пять фунтов.

— И пяти шиллингов не дам!

— По-крайней-мере дайте мне еще раз взглянуть на ваш кошелек.

— Нет, сэр: вам опасно верить.

— Дженни!

— Сэр?

— Обещайте мне одну вещь.

— Я готова обещать все, что могу исполнить.

— Не печатайте объявлений, и поручите мне-самому заняться приисканием для вас места. Мне, надеюсь, легко будет вас устроить.

— Извольте, сэр, я очень-рада; но и вы обещайте в свою очередь отправить меня и Адель из Торнфильдского-Замка, прежде чем вступит в него нога вашей невесты.

— Очень-хорошо! очень-хорошо! Даю вам честное слово. — ну, так вы едете завтра?

— Да, сэр: завтра рано утром.

— Прийдете ли вы в гостиную после обеда?

— Нет, сэр: мне надобно готовиться к своему путешествию.

— Стало-быть мы разстаемся теперь на короткое время, Дженни?

— Да, сэр.

— Какия же соблюдаются церемонии при этом прощаньи? Научите меня, Дженни: я совсем забыл.

— В таком случае говорят обыкновенно: «прощай» или что-нибудь в этом роде.

— Ну, так говорите.

— Прощайте, мистер Рочестер, до свидания!

— А я что должен сказать вам?

— То же самое, если вам угодно.

— Прощайте, мисс Эйр, до свидания! Ничего больше?

— Ничего, сэр.

— Но ведь это скупой, сухой, скаредный и вовсе не дружеский комплимент: не мешало бы сделать какое-нибудь прибавление к этому обряду, пожать руку, на-пример… но ведь и это все вздор. И кроме этого «прощай», вы ничего больше не скажете, Дженни?

— Довольно и этого, сэр: одно слово, сказанное по доброй воле и с чистым желанием добра, стоит многих комплиментов.

— Может-быть; но все-таки, по моим понятиям, в этом слове — «прости», нет никакого смысла. Прощайте, Джейни!

«Долго ли, однакож, он намерен стоять перед дверью? спрашивала я сама-себя: — мне надобно укладываться.»

В эту минуту раздался обеденный звонок, и мистер Рочестер отпер дверь, не говоря ни слова. Я не видела его весь этот день и он был еще в постели, когда поутру на другой день я выехала из Торнфильдского-Замка…

Первого мая, в пятом часу вечера, экипаж мой остановился у железных порот Гетсгеда. Не входя в господский дом, я отправилась прежде в швейцарскую. Она была опрятна и чиста: окна на улицу были завешаны небольшими белыми занавесками; на полу ни одного пятнышка; каминная решотка блестела, и самый камин содержался в удивительной чистоте. Бвсси сидела подле камина в больших креслах, с грудным ребенком на руках: Роберт и его сестра спокойно играли среди комнаты.

— Господь с вами! Я была уверена, что вы приедете! воскликнула мистрисс Ливен при моем входе.

— Да, Бесси, ты не ошиблась, сказала я, поцаловав ее в лицо. — Надеюсь, я не опоздала? Что, мистрисс Рид? Жива, слава Богу?

— Жива-то она жива, и кажется больше чем прежде владеет своим разсудком; но доктор сказал, что едва-ли проживет она больше двух недель.

— Давно она говорила обо мне?

— Не дальше как сегодня утром и очень-жалела, что вас еще нет; но теперь она спит… то-есть, спала по-крайней-мере минут за десять, как я была в доме. После, двенадцати часов она всегда лежит в каком-то забытьи и просыпается около шести или семи часов. Посидите немного в моей комнате, мисс, а я покамест проведаю, что там делается.

Вошел Роберт. Бесси положила в колыбель спящого малютку и поспешила поздороваться с мужем. Потом она просила меня снять шляпку и напиться чаю, потому-что, по её словам, я была очень-бледна и имела ужасный вид. Я была очень-рада этому радушному гостеприимству и позволила снять с себя весь дорожный хлам. Бесси раздела меня, как маленькую девочку, которую она нянчила в старые годы.

Старина, со всеми подробностями, быстро возобновилась в моей памяти, когда я увидела суетливые хлопоты этой доброй женщины. Она поставила на круглом столике чайный поднос с лучшими фарфоровыми чашками и блюдечками, нарезала несколько ломтей белого хлеба, приготовила масло и пирожки, и в то же время, между делом, надавала несколько щелчков маленькому Роберту и Дженни, точь-в-точь как мне, в бывалые дни. Живой и зоркий характер Бесси остался неизменен, так же как её легкая походка и ласковые взгляды.

Когда чай был совсем приготовлен, я хотела подойдти к столу; но она, старинным, повелительным тоном, приказала мне сидеть смирно на своем месте. Я должна была пить чай подле камина, сказала она, и затем придвинула ко мне круглый маленький столик с моей чашкой и пирожками, назначенными для меня: это опять припомнило мне старинные угощения в детской, когда Бесси украдкой приносила мне лакомые блюда из кухни. Я повиновалась и улыбнулась своей доброй няньке, как в бывалые дни.

Бесси желала знать, хорошо ли мне в Торнфильдском-Замке, и что это за леди, у которой жила я в гувернантках. Я отвечала, что леди нет никакой, и что есть только джентльмен, владелец Торнфильда. Ей хотелось знать, хороший ли это помещик и люблю ли я его. Я отвечала, что хороший, обходится со мной ласково, и что я довольна своим местом. Потом я начала подробно ей описывать всех торнфильдских гостей и как они проводят время в джентльменском замке: Бесси слушала с величайшим вниманием, вникая во все мелочи, потому-что подобные повествования всегда си нравились и содействовали к развитию её сказочного таланта.

Беседа в этом роде продолжалась около часа; потом Бесси помогла мне надеть шляпку и мы отправились вместе с нею в господский дом: точно таким же образом она провожала меня из господского дома, за девять лете перед этим. В пасмурное, туманное и холодное январское утро, я оставляла ненавистную кровлю с отчаяньем в душе и разбитым сердцем, ясно сознавая всю несправедливость своей гонительницы и представляя в мрачных красках свою будущую жизнь в холодном Ловуде. Та же враждебная кровля была и теперь перед моими глазами: перспектива впереди казалась сомнительною и теперь, как тогда, сердце мое болезненно сжималось. Еще я чувствовала себя безприютной странницей на земле без надежного пристанища и защиты; но уже я больше доверяла своим собственным силам и меньше боялась притеснений. Глубокая рана в моем сердце, растравленная незаслуженными обидами и огорчениями, теперь заживилась совершенно и пламя негодования потухло.

— Вам надобно пойдти наперед в столовую, сказала Бесси, проводив меня через корридор. — Барышни должны быть там.

Я пошла одна в эту слишком-знакомую для меня комнату. Здесь была совершенно та же мебель и те же самые вещи, как в то роковое утро, когда первый раз представили меня мистеру Броккельгерсту: я угадала и ковер — тот самый ковер, на котором стоял он перед камином. Взглянув на книжные шкафы, я увидела на старом месте — на третьей полке внизу — бююккону «Историю Британских птиц», и «Путешествия Гуливера», и «Арабския Сказки» — точь-в-точь в том же самом порядке, как-будто ничья рука не прикасалась к ним в-продолжение девяти лет. Итак, неодушевленные вещи остались неизменными; но живые существа… нет! они изменились до такой степени, что я их не узнала.

Перед моими глазами показались две молодые леди: одна высокого роста, статная почти так же, как мисс Ингрем, с желтоватым лицом и весьма-строгой физиономией. В её глазах был какой-то странный постнический вид, в совершенстве гармонировавший со всей её фигурой. Она была в простом черном платье, туго-перевязанном снурками у самой шеи, откуда выставлялись накрахмаленные воротнички рубашки из весьма-толстого полотна; волосы её, гладко-подобранные под гребенку, перевязывались на затылке крестообразно черной лентой. Я догадывалась, что это должна быть мисс Элиза, хотя не было в ней ни малейшого сходства с прежней девочкой, носившей это имя.

Другая, без-сомнения, была мисс Жорджина Рид, но опять совсем не та воздушная и тонкая Жорджина, которую я помнила девочкой лет одиннадцати. Эта, напротив, была разцветшая, полная девица, круглая как восковая фигура, с прекрасными и правильными чертами, голубыми томными глазами и золотистыми, курчавыми волосами. На ней тоже было черное платье, сшитое, однакож, по последней парижской картинке и не имевшее ничего общого с пуританским подрясником её старшей сестры.

В обеих сестрах были, однакожь, общия родовые черты, делавшия их равно похожими на свою мать. Старшая дочь, бледная и тонкая, получила в наследство от своей родительницы живые серые глаза, чуждые сострадания и жалости; младшая дочь, роскошная и цветущая, взяла от своей матери контур её челюстей и подбородка, сообщавший неописанную жесткость всей её физиономии, которая без того была бы только страстна.

Обе девицы встали при моем входе, и обе в одно и то же время назвали меня «мисс Эйр». Элиза приветствовала меня суровым, отрывистым голосом, без улыбки и без жестов, и, сказав свое приветствие, тотчас же села, обратила глаза на камин и, казалось, совсем забыла обо мне. Жорджина прибавила к своему комплименту несколько общих мест на-счет путешествия, дороги, погоды, и так-далее: её слова, произносимые певучим тоном, сопровождались разнообразными боковыми взглядами, измерявшими меня с головы до ног: она разсмотрела все складки моего мериносового платья и остановила свое особенное внимание на моей сельской шляпке. Обе леди имеют замечательный талант бросать аристократическую пыль в глаза, и я прочла на им лицах общепринятое «знай наших», хотя эта фраза не была произнесена. Какая-то надменность взгляда, холодность в обращении и небрежность тона, вполне выражают их чувства на этот счет, хотя ни словами, ни поступками не обнаруживается в них положительная грубость.

Как бы то ни было, однакож, обидное высокомерие, на этот раз, не производило на меня того могущественного влияния, какое я испытывала прежде, и сидя между своими кузинами, я сама была изумлена, как легко мне переносить совершенное пренебрежение одной, и саркастическое внимание другой: Элиза не огорчала меня, и Жорджина вовсе не сбивала с толка. Другие идеи, другие предметы были в моей голове: в последние два месяца я испытала чувства поглубже тех, какие могли пробудить во мне две гордые сестрицы; мои удовольствия и огорчение имели характер более серьёзный и возвышенный, нежели каких могла я ожидать в доме тётушки Рид, в обществе её надменных дочек.

— Как здоровье мистрисс Рид? спросила я, бросив спокойный взгляд на мисс Жорджину. Этот прямой вопрос показался ей несколько-дерзким, и она воспользовалась случаем сделать довольно-сердитую гримасу.

— Мистрисс Рид, вы говорите? То-есть, вы спрашиваете про здоровье маменьки? Она очень-больна и едва-ли может вас видеть сегодня.

— Еслиб вы, мисс Жорджина, потрудились взойдти наверх и сказать, что я приехала, вы бы меня очень одолжили.

Жорджина едва-могла усидеть на своем месте и широко открыла свои голубые глаза, исполненные теперь бурного изумления и гнева.

— Мне известно, продолжала я: — что мистрисс Рид имеет особенное желание видеть меня, и я не могу ни в каком случае оставаться слишком-долго для удовлетворения этого желания.

— Маман не любит, чтоб ее тревожили по вечерам, заметила Элиза.

Я встала, спокойно и без всякого приглашения скинула шубу, шляпку и перчатки, и сказала, что намерена послать Бесси — она должна-быть в кухне — осведомиться подробнее, может или нет, мистрисс Рид принять меня сегодня вечером. Отправив Бесси с этим поручением, я принялась делать дальнейшия распоряжения. Надменное и гордое обращение до-сих-порь производило на меня крайне-раздражительное впечатление: получи я, одним годом прежде, такой прием от надутых сестриц, я непременно оставила бы Гетсгед на другой же день; но теперь я видела, что эта выходка, при подобных обстоятельствах, не имела бы здравого смысла. Я проехала сотню миль для-того, чтоб увидеться с больной тёткой, и мне надлежало остаться здесь до-тех-пор, пока она умрет или выздоровеет; что жь касается до её дочерей, гордых или глупых, всего лучше не обращать на них никакого внимания и действовать во всем по собственному усмотрению. Отъискав ключницу, я попросила ее отвести для меня комнату, и сказала, чтоб она перенесла мой чемодан, прибавив, что намерена прогостить в Гетсгеде около двух недель, больше или меньше, смотря по обстоятельствам. Устроясь таким-образом на новой своей квартире, я вышла в корридор и встретила Бесси.

— Барыня проснулась, сказала она: — сейчас я доложила, что вы приехали. Пойдемте со мной: любопытно, узнает ли она вас.

Комната мистрисс Рид была очень-хорошо известна, и я могла найдти туда дорогу без проводника: в былые времена я часто путешествовала по этой самой лестнице, чтоб получить незаслуженное наказание или строгий выговор. Опередив Бесси, я тихонько отворила дверь и вошла. На столе, среди комнаты, горела свеча, так-как было уже очень-темно. Вот джентльменская постель, утвержденная на четырех столбах и прикрытая богатыми занавесками янтарного цвета; вот рабочий дамский столик, большия кресла и, при них — подножная скамейка, где я больше тысячи раз стояла на коленах и вымаливала прощение за небывалые обиды и фантастические шалости. Ничто не изменило своего положения и формы! Я заглянула, с инстинктивною робостью, в известный уголок, ожидая увидеть очерк некогда страшной плетки, которая пряталась здесь в ожидании вожделенного и слишком-часто повторявшагося случая попрыгать, подобно вертлявому чертёнку, по моим дрожащим ладоням или обнаженным плечам. Я подошла к постели, открыла занавес, и молча остановилась у высокого изголовья.

Хорошо я помнила образ мистрисс Рид., и теперь с нетерпением желала увидеть её лицо. Смертный должен радоваться, что время гасит жажду мщения, и вырывает из сердца зародыш отвращения и злобы: я оставила эту женщину с ненавистью и проклятием в душе, и вот теперь, через девять лет, воротилась с чувством некоторой жалости к её страданиям и с сильным желанием забыть и простить все её обиды — помириться с ней и подать дружескую руку. Но и то сказать: не все, так как я, расположены прощать обиды, нанесенные в детстве…

Хорошо знакомое лицо, суровое и безжалостное, лежало на подушке, и я опять видела перед собой этот странный глаз, никогда не открывавшийся для выражения участия к своим ближним. Как часто сверкал он на меня угрозами и ненавистию, и как живо пробудились теперь в моей душе воспоминании детства!.. Однакожь я нагнулась и поцаловала свою непримиримую гонительницу: она взглянула на меня.

— Это Дженни Эйр?

— Да, тётушка Рид. Как вы себя чувствуете, тётушка.

Некогда поклялась я в жизнь не называть ее своею тёткой: теперь, думала я, грешно не нарушить этого обета, вынужденного живыми впечатлениями детских лет. Мои пальцы крепко сжали её руку, протянутую на одеяле: если она удостоила меня таким же ласковым и нежным пожатием, я испытала бы в эту минуту величайшее наслаждение. Но сухим и черствым натурам, вероятно суждено выдерживать свой несчастный характер даже на краю гроба, и природная антипатия не оставляет их на смертном одре; мистрисс Рид поспешила отдернуть свою руку и отворотив к стене свое лицо, сделала замечание, что вечер, кажется, довольно-теплый. Опять она взглянула на меня, но так холодно и дико, что я убедилась окончательно в её решительном отвращении ко мне. Каменный глаз её говорил красноречиво, что ненависть ко мне она возьмет с собою и в могилу, и что примирение не доставило бы ей никакого удовольствия. Какия соображение были в её голове, решить довольно-трудно: вероятно разсчитывала она, что, признать меня доброй девушкой, значило — сознаться в своем долговременном и упорном заблуждении, а такое сознание сопровождается тягостным чувством: она не хотела испытать это чувство на краю гроба.