LIV . У Хольгера Нильсона

Вторник, 8 ноября.

Погода была сырая, и стоял тяжелый туман. Гуси плотно пообедали и отдыхали, а к мальчику подошла Акка.

-- Теперь похоже на то, что погода успокоится, -- сказала она, -- и, пожалуй, завтра можно будет лететь через Балтийское море.

-- Да, -- коротко ответил мальчик.

У него в горле что-то сжалось, и он не мог говорить. До сих пор он все еще надеялся, что в Сконе освободится от чар.

-- Мы довольно близко от Западного Вемменхёга, -- сказала Акка. -- Я думала, что ты захочешь побывать дома, ведь ты давно уже не виделся со своими.

-- Мне все равно, -- ответил мальчик, но по голосу его было слышно, как он обрадовался предложению гусыни.

-- Если Белый останется с нашими, то за него нечего опасаться, -- продолжала Акка. -- Тебе, наверное, хочется посмотреть, что делается дома. Пожалуй, ты чем-нибудь им поможешь, хоть ты и не человек.

-- Правда ваша, мать Акка. Как я об этом раньше не подумал? -- воскликнул мальчик и пришел в полный восторг.

Тотчас же они отправились в путь, и вскоре Акка прилетела к каменному забору, окружавшему владения Хольгера Нильсона.

-- Удивительно! Все осталось по-прежнему! -- сказал мальчик и влез на забор, чтобы хорошенько осмотреться. -- Мне кажется, что я только вчера сидел здесь и видел, как вы пролетали в небе.

-- Есть у твоего отца ружье? -- неожиданно спросила Акка.

-- Еще бы, -- ответил мальчик. -- Из-за ружья-то я остался дома и не пошел тогда, в воскресенье, в церковь.

-- В таком случае я не буду тебя здесь дожидаться, -- сказала Акка. -- Лучше выйди завтра раненько нам навстречу на берег, тогда можешь переночевать дома.

-- Нет, не улетайте, побудьте еще, мать Акка! -- попросил мальчик и быстро спрыгнул с забора.

У него почему-то было смутное предчувствие, что с ним или с гусыней что-то случится и они больше не увидятся.

-- Вы видите, я огорчен, что не могу вернуть себе прежний облик, -- сказал он. -- Но все-таки я ничуть не жалею, что тогда, весною, присоединился к вам. За то, что я совершил это путешествие, я даже готов никогда больше не сделаться человеком!

Прежде чем ответить, Акка раза два втянула воздух.

-- Мне нужно поговорить с тобою об одном деле, -- сказала она, -- но так как ты не хочешь остаться у своих, то это пока терпит. Ну да разговор повредить не может.

-- Вы знаете, что я все готов для вас сделать, -- ответил мальчик.

-- Если ты научился от нас чему-нибудь хорошему, мальчик с пальчик, то помни, что на земле живут не одни только люди, -- торжественно начала Акка. -- Помни, что у вас в распоряжении вся земля и вы могли бы оставить несколько пустынных шхер, несколько мелководных озер, какие-нибудь болота, скалы и отдаленные леса для нас, несчастных зверей, где мы могли бы жить спокойно. Всю жизнь за мною гонялись и охотились. Хорошо было бы иметь где-нибудь мирный приют для таких, как я.

-- Я был бы рад помочь вам в этом, -- сказал мальчик, -- но я никогда не буду иметь власти среди людей.

-- Мы стоим здесь и разговариваем так, словно никогда больше не увидимся, -- перебила Акка, -- а между тем завтра мы опять встретимся. -- Ну, теперь я должна возвратиться к своим.

Она взмахнула крыльями, но опять остановилась, несколько раз погладила мальчика клювом и только тогда улетела.

Хотя дело происходило днем, во дворе не было ни души, и мальчик свободно мог пройти куда вздумается. Он направился в хлев, так как знал, что коровы дадут ему самые лучшие разъяснения. В хлеву было как-то уныло. Весною там стояли три коровы, а теперь только одна, Майская Роза, и было видно, что она тоскует по своим товаркам. Она повесила голову и почти не прикасалась к корму.

-- Здравствуй, Майская Роза! -- крикнул мальчик и без малейшего страха вскочил в стойло. -- Что поделывают отец и мать? Как поживает кошка, и гуси, и куры? Куда девались Звездочка и Желтая Лилия?

Услышав голос мальчика, Майская Роза отступила и как будто хотела его боднуть. Но она уж не была такой вспыльчивой, как раньше, и взглянула на Нильса Хольгерссона, прежде чем его ударить. Он был таким же маленьким, как до путешествия, и одет так же, но выглядел совсем иначе. У того Нильса Хольгерссона, который исчез весною, была тяжелая, медлительная походка, тягучий голос и сонные глаза, а теперь это был легкий и проворный мальчик с быстрой речью и блестящими глазами. У него была такая смелая осанка, что к нему, несмотря на его маленький рост, нужно было относиться с невольным уважением, и, хотя сам он глядел невесело, на него было приятно смотреть.

-- Му-у! -- замычала Майская Роза. -- Говорили, что он очень изменился, но я не могла этому поверить. Добро пожаловать, Нильс Хольгерссон! Добро пожаловать! Это первая радость, которая мне выпала уже за много времени.

-- Спасибо тебе, Майская Роза! -- сказал мальчик, искренно радуясь ее привету. -- Ну как же все-таки поживают отец с матерью?

-- После твоего исчезновения они, кроме горя, ничего не видали, -- ответила Майская Роза. -- Хуже всего, что дорогая лошадь все лето стояла у нас и только даром ела. Твой отец не хочет ее застрелить, а продать ее не удается. Вот из-за этой лошади мы лишились Звездочки и Желтой Лилии.

Мальчика, собственно, интересовало другое, но он стеснялся задать вопрос прямо и лишь спросил:

-- Мама очень огорчилась, когда увидела, что гусь Мортен улетел?

-- Я думаю, что она не стала бы так горевать, если б знала, куда он делся. Больше всего она сокрушается, что родной сын убежал из дому и прихватил с собою гуся.

-- Так она думает, что я украл гуся? -- сказал мальчик.

-- А что же другое?

-- Значит, отец и мать решили, что я все лето валандался, как бродяга?

-- Они думают, что с тобою случилось несчастье, -- ответила Майская Роза, -- и горюют, как можно горевать только о потере самого дорогого существа.

Мальчик, услышав это, выбежал из хлева и пошел в конюшню. Конюшня была маленькая, но уютная и чистенькая. Видно, Хольгер Нильсон заботился, чтобы там жилось хорошо. В конюшне стояла красивая лошадь, которая так и сияла здоровьем.

-- Здравствуй! -- сказал мальчик. -- Я слышал, что здесь есть больная лошадь. Это, конечно, не ты, ведь у тебя такой цветущий вид.

Лошадь обернулась к мальчику и окинула его взглядом.

-- Ты хозяйский сын? -- спросила она. -- Мне про тебя говорили много дурного. А между тем ты производишь прекрасное впечатление. Я не поверила бы, если б не знала, что именно ты превращен в гнома.

-- Я оставил по себе дурную память, -- сказал Нильс Хольгерссон. -- Даже родная мать думает, что я скрылся, как вор. Но все равно мне нельзя оставаться дома. Однако, прежде чем уйти, я хочу посмотреть, что с тобой.

-- Жаль, что ты не остаешься, -- сказала лошадь. -- Я чувствую, что мы могли бы стать друзьями. Что касается меня, то я повредила себе ногу, вогнала занозу или кусок железа. Заноза сидит так глубоко, что ветеринар не мог ее найти, а между тем она колет, и колет так, что я не могу ступить. Если б ты сказал Хольгеру Нильсону, что со мною, то он, наверное, помог бы мне. Я и рада была бы что-нибудь делать, -- мне просто стыдно стоять без работы.

-- Хорошо, что у тебя нет серьезной болезни, -- ответил Нильс Хольгерссон. -- Я попробую тебе помочь. Ничего, если я кое-что нацарапаю ножом на твоем копыте?

Едва Нильс Хольгерссон покончил с лошадью, как во дворе раздались голоса. Он приотворил дверь конюшни и выглянул. Это отец с матерью возвращались домой. Было видно, что они удручены горем. У матери лицо еще больше покрылось морщинами, а отец поседел. Мать говорила о том, чтобы занять денег у ее родственника.

-- Нет, не хочу больше долгов, -- сказал отец, проходя мимо конюшни. -- Из них никак не выпутаешься. Лучше уж продадим домишко.

-- Я бы не возражала, если б не мальчик, -- сказала мать. -- Но куда он денется, если возвратится когда-нибудь бедный и несчастный, а нас не найдет?

-- Правда твоя, -- ответил отец, -- но мы можем попросить наших преемников, чтобы они его ласково встретили и сказали ему, что мы всегда рады его видеть. Он от нас худого слова не услышит. Не правда ли, мать?

-- Конечно! Если б только он вернулся домой! Если б только я знала, что он не погибает от голода и холода! Я бы ничего больше не просила!

Отец и мать вошли в дом, и мальчик не мог слышать продолжения их разговора. Он обрадовался и растрогался, услышав, что они так его любят, хотя и считают, что он пошел по дурному пути и умышленно скрылся от них. "Но пожалуй, еще горше для них было бы увидеть меня таким, каков я сейчас", -- подумал он.

В то время как он стоял и колебался, к дому подъехала бричка и остановилась у ворот. Мальчик чуть не вскрикнул от изумления: из брички вышла Ооса со своим отцом. Держась за руки, они пошли через двор. У них был серьезный и спокойный вид, хотя глаза весело блестели. Во дворе Ооса остановила отца и сказала:

-- Помни, папа, не надо ничего говорить о деревянном башмачке, о диких гусях и о крошке, который как две капли воды был похож на Нильса Хольгерссона.

-- Разумеется, -- ответил Йон Асарсон. -- Я скажу только, что их мальчик несколько раз оказывал тебе помощь, когда ты ходила и разыскивала меня, и спрошу, не можем ли мы, в свою очередь, чем-нибудь им услужить. Ведь я теперь человек зажиточный и имею больше, чем мне нужно, от шахты, которую открыл на далеком севере.

-- Да, я знаю, что ты умеешь складно говорить, -- сказала Ооса. -- Я так и хотела, чтобы ты именно об этом им рассказал.

Они вошли в дом. Мальчику очень хотелось бы послушать, о чем еще они будут говорить, но он не решился пройти через двор. Они просидели довольно долго, и отец с матерью проводили их до ворот. Удивительно, как родители сразу преобразились, словно клад нашли! Когда гости уехали, отец с матерью еще долго стояли у ворот и смотрели им вслед.

-- Теперь я больше не буду отчаиваться, -- сказала мать, -- я услышала столько хорошего о Нильсе!

-- Может быть, они преувеличивают? -- задумчиво произнес отец.

-- Неужели тебе мало, что они нарочно приехали предложить нам свою помощь, так как Нильс оказал им столько услуг? По-моему, ты должен был принять их предложение.

-- Нет, мать. Я не возьму денег ни в подарок, ни взаймы. Расплачусь с долгами, тогда опять станем на ноги. Ведь мы с тобою еще не такие дряхлые старики.

Отец при этих словах даже засмеялся.

-- Кажется, ты с легким сердцем готов продать землю, куда мы вложили столько труда! -- сказала мать.

-- Понимаешь, почему я смеюсь? -- спросил отец. -- Меня тяготила мысль, что мальчик пропал, и я совсем опустил руки. А теперь, когда я знаю, что он жив, да еще исправился, ты увидишь, на что способен Хольгер Нильсон!

Мать вернулась в комнату, а мальчик поспешно забился в уголок, так как отец отворил дверь конюшни. Он подошел к лошади и, по обыкновению, поднял ей больную ногу, чтобы посмотреть на свет.

-- Что это значит? -- воскликнул он, заметив буквы, выцарапанные на копыте.

"Выньте занозу!" -- прочел он и оглянулся с недоумением, затем принялся смотреть и давить под копытом.

-- Тут и вправду что-то прощупывается, -- сказал он.

Пока отец возился с лошадью, а мальчик сидел съежившись в своем уголке, во двор явились новые гости. Дело в том, что гусь Мортен, находясь так близко от своего прежнего жилья, не мог удержаться, чтобы не показать жене и детям своих старых товарищей. Он забрал Пуховочку и гусят и полетел.

Во дворе у Хольгера Нильсона никого не было, когда прилетел Мортен. Он преспокойно опустился на землю и стал прогуливаться, показывая Пуховочке, как ему хорошо жилось, когда он был домашним гусем. Обойдя весь двор, он заметил, что дверь хлева открыта.

-- Загляни сюда! -- сказал он. -- Увидишь, как я жил прежде! Это не то что ночевать на болотах или на льду!

Мортен остановился у порога и просунул голову в дверь.

-- Людей здесь нет, -- сказал он. -- Иди, Пуховочка, увидишь насест для гусей. Не бойся! Ничего опасного нет!

И Белый с Пуховочкой и шестью гусятами поднялись на насест, чтобы посмотреть, с какими удобствами жил Мортен, пока не присоединился к диким гусям.

-- Да, вот как мы жили! -- говорил Мортен. -- Здесь было мое место, а там всегда стояли плошки с овсом и с водой. Погодите, и сейчас есть немного корма!

С этими словами он бросился к плошке и стал набивать себе клюв овсом. Пуховочка забеспокоилась.

-- Уйдем отсюда! -- попросила она.

-- Еще хоть зернышко! -- ответил гусь.

Вдруг он вскрикнул и кинулся к выходу, но было поздно. Дверь повернулась на петлях, и хозяйка, мать Нильса, закрыла ее на крючок. Они попались в плен.

Отец вытащил кусок железа, занозивший ногу Вороному, и ласково потрепал его по холке. В это время в конюшню вошла мать.

-- Иди, отец, посмотри на мою добычу! -- сказала она.

-- Нет, погоди, мать! Раньше взгляни сюда! -- сказал отец. -- Я нашел, отчего болела лошадь.

-- Кажется, счастье опять улыбается нам! -- воскликнула мать. -- Представь себе, большой гусь, пропавший весною, вероятно, летал с дикими гусями. Он вернулся сюда с семью дикими гусями. Они влезли на насест, и я их заперла.

-- Удивительное дело! -- сказал Хольгер Нильсон. -- А самое главное, мать, мы не должны теперь подозревать, что мальчик, уйдя из дому, прихватил с собою гуся.

-- Ты прав, отец. Но сегодня вечером придется зарезать гусей. Через два дня ярмарка, и нужно поторопиться, чтобы отнести их на продажу.

-- По-моему, жалко зарезать гуся, когда он вернулся к нам с целой семьей, -- возразил Хольгер Нильсон.

-- В другое время мы его не тронули бы, но так как нам самим нужно переселяться, то мы не можем держать гусей.

-- Это верно.

-- Иди помоги мне отнести их в комнату.

Они ушли, и через несколько минут мальчик увидел, как отец, держа под мышками Пуховочку и Мортена, прошел вместе с матерью в дом. Гусь, как всегда в опасности, кричал: "Мальчик с пальчик, выручай!", хотя и не подозревал, что мальчик находится так близко.

Нильс Хольгерссон слышал его крик, но не двигался с места. Он колебался не потому, что ему будет лучше, если гуся зарежут -- об этом он даже не вспомнил, -- а потому, что для спасения гуся нужно было показаться отцу и матери, а этого ему не хотелось. "Им и без того тяжело, -- думал он. -- Зачем же я прибавлю им новое огорчение..."

Но когда дверь за гусем захлопнулась, мальчик встрепенулся. Он перебежал через двор, вскочил на дубовую доску перед крыльцом и вошел в сени. Там по старой привычке он снял свои деревянные башмаки и приблизился к двери. Однако ему так стыдно было показаться на глаза отцу и матери, что он не решался постучаться. "Ведь это кричит Мортен, твой лучший друг!" -- подумал он и вспомнил, как они с гусем переживали опасности на замерзших озерах, на бурном море, среди хищных зверей. Сердце его переполнилось благодарностью и нежностью, он сделал над собою усилие и постучал в дверь.

-- Кто там? -- спросил отец и отворил ему.

-- Мама, не режьте гуся! -- воскликнул мальчик.

Услышав его голос, Мортен и Пуховочка, связанные и лежавшие на скамье, вскрикнули от радости, и мальчик мог убедиться, что они еще живы. Кто еще вскрикнул от радости, так это мать.

-- Да как он вырос и похорошел! -- восхищалась она.

Мальчик не входил в комнату, а стоял на пороге, словно не был уверен, как его примут.

-- Слава богу, что ты опять вернулся! -- воскликнула мать. -- Входи же, входи!

-- Здравствуй, -- сказал отец и больше не мог вымолвить ни слова.

А мальчик все еще стоял на пороге. Он не понимал, почему родители рады видеть его таким, мальчиком с пальчик. Только когда мать подошла, обняла его и повела в комнату, он заметил, что свершилось.

-- Мама! Папа! Я большой, я опять человек! -- воскликнул он.