Том 3. Часть 3. Глава 14

М-me Schoss, ходившая к своей дочери, еще более увеличила страх графини рассказами о том, что она видела на Мясницкой улице в питейной конторе. Возвращаясь по улице, она не могла пройти домой от пьяной толпы народа, бушевавшей у конторы. Она взяла извозчика и объехала переулком домой; и извозчик рассказывал ей, что народ разбивал бочки в питейной конторе, что так велено.

После обеда все домашние Ростовых с восторженною поспешностью принялись за дело укладки вещей и приготовлений к отъезду. Старый граф, вдруг принявшись за дело, всё после обеда не переставая ходил со двора в дом и обратно, бестолково крича на торопящихся людей и еще более торопя их. Петя распоряжался на дворе. Соня не знала, что делать под влиянием противуречивых приказаний графа и совсем терялась. Люди, крича, споря и шумя, бегали по комнатам и двору. Наташа, с свойственною ей во всем страстностью, вдруг тоже принялась за дело. Сначала вмешательство ее в дело укладывания было встречено с недоверием. От нее всё ждали шутки и не хотели слушаться ее; но она с упорством и страстностью требовала себе покорности, сердилась, чуть не плакала, что ее не слушают и, наконец, добилась того, что в нее поверили. Первый подвиг ее, стоивший ей огромных усилий и давший ей власть, была укладка ковров. У графа в доме были дорогие gobelins 768 и персидские ковры. Когда Наташа взялась за дело, в зале стояли два ящика открытые: один почти дò-верху уложенный фарфором, другой с коврами. Фарфора было еще много наставлено на столах, и еще всё несли из кладовой. Надо было начинать новый, третий ящик, и за ним пошли люди.

-- Соня, постой, да мы всё так уложим, -- сказала Наташа.

-- Нельзя, барышня, уж пробовали, -- сказал буфетчик.

-- Нет, постой, пожалуста. -- И Наташа начала доставать из ящика завернутые в бумаги блюда и тарелки.

-- Блюда надо сюда в ковры, -- сказала она.

-- Да еще и ковры-то дай Бог на три ящика разложить, -- сказал буфетчик.

-- Да постой, пожалуста. -- И Наташа быстро, ловко начала разбирать. -- Это не надо, -- говорила она про киевские тарелки; -- это да, это в ковры, -- говорила она про саксонские блюда.

-- Да оставь, Наташа; ну полно, мы уложим, -- с упреком говорила Соня.

-- Эх, барышня! -- говорил дворецкий. Но Наташа не сдалась, выкинула все вещи и быстро начала опять укладывать, решая, что плохие домашние ковры и лишнюю посуду не надо совсем брать. Когда всё было вынуто, начали опять укладывать. И действительно, выкинув почти всё дешевое, то, чтò не стоило брать с собой, всё ценное уложили в два ящика. Не закрывалась только крышка коверного ящика. Можно было вынуть немного вещей, но Наташа хотела настоять на своем. Она укладывала, перекладывала, нажимала, заставляла буфетчика и Петю, которого она увлекла за собой в дело укладыванья, нажимать крышку и сама делала отчаянные усилия.

-- Да полно, Наташа, -- говорила ей Соня. -- Я вижу, ты права, да вынь один верхний.

-- Не хочу, -- кричала Наташа одною рукой придерживая распустившиеся волосы по потному лицу, другою надавливая ковры. -- Да жми же, Петька, жми! Васильич, нажимай! -- кричала она. Ковры нажались, и крышка закрылась. Наташа, хлопая в ладоши, завизжала от радости, и слезы брызнули у ней из глаз. Но это продолжалось секунду. Тотчас же она принялась за другое дело, и уже ей вполне верили, и граф не сердился, когда ему говорили, что Наталья Ильинишна отменила его приказанье, и дворовые приходили к Наташе спрашивать: увязывать или нет подводу, и довольно ли она наложена? Дело спорилось, благодаря распоряжениям Наташи: оставлялись ненужные вещи, и укладывались самым тесным образом самые дорогие.

Но как ни хлопотали все люди, к поздней ночи еще не всё могло быть уложено. Графиня заснула, и граф, отложив отъезд до утра, пошел спать.

Соня, Наташа спали, не раздеваясь, в диванной.

В эту ночь еще нового раненого провозили через Поварскую, и Мавра Кузьминишна, стоявшая у ворот, заворотила его к Ростовым. Раненый этот, по соображениям Мавры Кузьминишны, был очень значительный человек. Его везли в коляске, совершенно закрытой фартуком и с спущенным вéрхом. На козлах вместе с извозчиком сидел старик, почтенный камердинер. Сзади в повозке ехали доктор и два солдата.

-- Пожалуйте к нам, пожалуйте. Господа уезжают, весь дом пустой, -- сказала старушка, обращаясь к старому слуге.

-- Да чтò, -- отвечал камердинер, вздыхая, -- и довезти не чаем! У нас и свой дом в Москве, да далеко, да и не живет никто.

-- К нам милости просим, у наших господ всего много, пожалуйте, -- говорила Мавра Кузьминишна. -- А чтò, очень нездоровы? -- прибавила она.

Камердинер махнул рукой.

-- Не чаем довезти! У доктора спросить надо. -- И камердинер сошел с козел и подошел к повозке.

-- Хорошо, -- сказал доктор.

Камердинер подошел опять к коляске, заглянул в нее, покачал головой, велел кучеру заворачивать на двор и остановился подле Мавры Кузьминишны.

-- Господи Иисусе Христе! -- проговорила она.

Мавра Кузьминишна предлагала внести раненого в дом. -- Господа ничего не скажут... -- говорила она. Но надо было избежать подъема на лестницу, и потому раненого внесли во флигель и положили в бывшей комнате m-me Schoss. Раненый этот был князь Андрей Болконский.