Том 1. Часть 1. Глава 16

На мужском конце стола разговор всё более и более оживлялся. Полковник рассказал, что манифест об объявлении войны уже вышел в Петербурге и что экземпляр, который он сам видел, доставлен ныне курьером главнокомандующему.

-- И зачем нас нелегкая несет воевать с Бонапартом? -- сказал Шиншин. -- Il a déjà rabattu le caquet à l'Autriche. Je crains, que cette fois ce ne soit notre tour. 168

Полковник был плотный, высокий и сангвинический немец, очевидно, служака и патриот. Он обиделся словами Шиншина.

-- А зат э м, м ы лост ы вый государ, -- сказал он, выговаривая э вместо е и ъ вместо ь. -- Затэм, что имп э ратор это зна э т. Он в маниф э ст э сказал, что н э мож э т смотр э т равнодушно на опасности, угрожающие России, и что б э зопасност империи, достоинство ее и святост союзов -- сказал он, почему-то особенно налегая на слово "союзов", как будто в этом была вся сущность дела.

И с свойственною ему непогрешимою, официальною памятью он повторил вступительные слова манифеста... "и желание, единственную и непременную цель государя составляющее: водворить в Европе на прочных основаниях мир -- решили его двинуть ныне часть войска за границу и сделать к достижению намерения сего новые усилия".

-- Вот зач э м, м ы лост ы вый государ, -- заключил он, назидательно выпивая стакан вина и оглядываясь на графа за поощрением.

-- Connaissez vous le proverbe: 169 "Ерема, Ерема, сидел бы ты дома, точил бы свои веретена", -- сказал Шиншин, морщась и улыбаясь. -- Cela nous convient à merveille. 170 Уж на чтò Суворова -- и того расколотили, à plate couture, 171 а где у нас Суворовы теперь? Je vous demande un peu, 172 -- беспрестанно перескакивая с русского на французский язык, говорил он.

-- Мы должны драться до посл э дн э й капли кров, -- сказал полковник, ударяя по столу, -- и ум э р-р-р э т за сво э го имп э ратора, и тогда вс э й буд э т хорошо. А рассуждать как мо-о-ожно (он особенно вытянул голос на слове "можно"), как мо-о-ожно менше, -- докончил он, опять обращаясь к графу. -- Так старые гусары судим, вот и всё. А вы как судит э , молодой человек и молодой гусар? -- прибавил он, обращаясь к Николаю, который, услыхав, что дело шло о войне, оставил свою собеседницу и во все глаза смотрел и всеми ушами слушал полковника.

-- Совершенно с вами согласен, -- отвечал Николай, весь вспыхнув, вертя тарелку и переставляя стаканы с таким решительным и отчаянным видом, как будто в настоящую минуту он подвергался великой опасности, -- я убежден, что русские должны умирать или побеждать, -- сказал он, сам чувствуя так же, как и другие, после того как слово уже было сказано, что оно было слишком восторженно и напыщенно для настоящего случая и потому неловко.

-- C'est bien beau ce que vous venez de dire, 173 -- сказала сидевшая подле него Жюли, вздыхая. Соня задрожала вся и покраснела до ушей, за ушами и до шеи и плеч, в то время как Николай говорил. Пьер прислушался к речам полковника и одобрительно закивал головой.

-- Вот это славно, -- сказал он.

-- Настоящ э й гусар, молодой челов э к, -- крикнул полковник, ударив опять по столу.

-- О чем вы там шумите? -- вдруг послышался через стол басистый голос Марьи Дмитриевны. -- Чтò ты по столу стучишь? -- обратилась она к гусару, -- на кого ты горячишься? верно, думаешь, что тут французы пред тобой?

-- Я правду говору, -- улыбаясь сказал гусар.

-- Всё о войне, -- через стол прокричал граф. -- Ведь у меня сын идет, Марья Дмитриевна, сын идет.

-- А у меня четыре сына в армии, а я не тужу. На всё воля Божья: и на печи лежа умрешь, и в сражении Бог помилует, -- прозвучал без всякого усилия, с того конца стола густой голос Марьи Дмитриевны.

-- Это так.

И разговор опять сосредоточился -- дамский на своем конце стола, мужской на своем.

-- А вот не спросишь, -- говорил маленький брат Наташе, -- а вот не спросишь!

-- Спрошу, -- отвечала Наташа.

Лицо ее вдруг разгорелось, выражая отчаянную и веселую решимость. Она привстала, приглашая взглядом Пьера, сидевшего против нее, прислушаться, и обратилась к матери:

-- Мама! -- прозвучал по всему столу ее детски-грудной голос.

-- Чтó тебе? -- спросила графиня испуганно, но, по лицу дочери увидев, что это была шалость, строго замахала ей рукой, делая угрожающий и отрицательный жест головой.

Разговор притих.

-- Мама! какое пирожное будет? -- еще решительнее, не срываясь, прозвучал голосок Наташи.

Графиня хотела хмуриться, но не могла. Марья Дмитриевна погрозила толстым пальцем.

-- Казак! -- проговорила она с угрозой.

Большинство гостей смотрели на старших, не зная, как следует принять эту выходку.

-- Вот я тебя! -- сказала графиня.

-- Мама! чтò пирожное будет? -- закричала Наташа уже смело и капризно-весело, вперед уверенная, что выходка ее будет принята хорошо.

Соня и толстый Петя прятались от смеха.

-- Вот и спросила, -- прошептала Наташа маленькому брату и Пьеру, на которого она опять взглянула.

-- Мороженое, только тебе не дадут, -- сказала Марья Дмитриевна.

Наташа видела, что бояться нечего, и потому не побоялась и Марьи Дмитриевны.

-- Марья Дмитриевна? какое мороженое! Я сливочное не люблю.

-- Морковное.

-- Нет, какое? Марья Дмитриевна, какое? -- почти кричала она. -- Я хочу знать!

Марья Дмитриевна и графиня засмеялись, и за ними все гости. Все смеялись не ответу Марьи Дмитриевны, но непостижимой смелости и ловкости этой девочки, умевшей и смевшей так обращаться с Марьей Дмитриевной.

Наташа отстала только тогда, когда ей сказали, что будет ананасное. Перед мороженым подали шампанское. Опять заиграла музыка, граф поцеловался с графинюшкою, и гости, вставая, поздравляли графиню, через стол чокались с графом, детьми и друг с другом. Опять забегали официанты, загремели стулья, и в том же порядке, но с более красными лицами, гости вернулись в гостиную и кабинет графа.