Глава 18

Рискованным предприятием был этот морский переезд в 800 миль на барке в двадцать тонн и особенно в это время года. Китайския моря вообще опасны, по причине страшных ветров, и главным образом во время равноденствий, а тогда было только начало ноября.

Очевидно шкиперу выгоднее всего было бы везти своих пассажиров в Йокагаму, потому что он получал поденную плату. Но с его стороны было бы безумием пуститься в такой переезд при настоящих условиях; и даже экспедиция в Шанхай была делом весьма отважным и может-быть даже отчаянным; но Джон Бонсби доверял, и не без основания, Танкадере, поднимавшейся на волнах подобно чайке.

В последние часы этого дня Танкадера плыла в причудливых проходах Гон-Конга, и во всех своих движениях держалась под ветром и маневрировала превосходно.

— Считаю лишним, г. шкипер, сказал Филеас Фогг, в ту минуту когда гоэлетта вступала в открытое море, — рекомендовать вам всевозможную поспешность.

— Положитесь на меня, сэр, отвечал Джон Бонсби, — что касается парусов, то мы несем их столько сколько позволяет ветер. Все остальное только затруднит ход судна.

— Это ваше дело, а не мое, г. шкипер, и я вам доверяю.

Филеас Фогг, стоя прямо, раздвинув ноги, спокойно, как моряк, поглядывал на волнующееся море. Молодая женщина, сидя у кормы, с трепетом смотрела на этот уже потемневший от приближения сумерек Океан, в который она пускалась на такой утлой ладье. Над её головой развевались белые паруса, подобно огромным крыльям, уносившим ее в пространство. Гоэлетта, поднимаемая ветром, как будто неслась по воздуху.

Наступила ночь. Тогда была только первая четверть луны и неверный свет её скоро должен был угаснуть в туманах горизонта. С востока неслись облака и уже закрывали часть неба.

Шкипер зажег огни, — предосторожность необходимая в этих морях, пересекаемых множеством судов, особенно неподалеку от берега. Столкновения судов там бывали нередко, и при быстром ходе гоэлетты, она разбилась бы при малейшем ударе.

Фикс сидел задумавшись на носу судна. Он держался в стороне, зная что Фогг не охотник разговаривать. К тому же ему неприятно было беседовать с человеком услугой которого он пользовался. Он думал также о будущем. Теперь он уже считает за верное что Фогг не остановится в Йокагаме, что он тотчас же сядет на пароход отправляющийся в Сань-Франсиско, чтобы добраться до Америки, обширные пространства которой обезпечивали ему полную безнаказанность. План Фогга показался ему очень прост. Вместо того чтоб отправиться из Англии в Соединенные Штаты, как поступил бы обыкновенный мошенник, этот Фогг сделал огромный круг и объехал три четверти земного шара, дабы безопаснее добраться до американского материка, где он спокойно мог бы воспользоваться капиталом украденным из Банка и обмануть полицию. Но что сделает Фикс, когда он вступит на землю Союза? Оставит ли он этого человека? Нет, тысячу раз нет! и пока он не получит приказа об его выдаче, он не оставит его ни на один шаг. Это было его долгом, и он выполнит его до конца. Тем более случай ему поблагоприятствовал: Паспарту не было при его господине, а после признаний Фикса, для него было очень важно чтобы господин и слуга никогда не увиделись.

Филеас Фогг также размышлял о своем слуге, исчезнувшем таким странным образом. Обдумывая это дело со всех сторон, он нашел возможным что вследствие какого-нибудь недоразумения, бедный малый сел на Карнатик в минуту его отплытия. Таково же было мнение мистрис Ауды, глубоко сожалевшей об этом честном служителе, которому она была всем обязана. Могло случиться что они найдут его в Йокагаме, и если он действительно отправился туда на Карнатике, то узнать об этом будет нетрудно.

Часов около десяти ветер посвежел. Может-быть было бы благоразумно убрать часть парусов, но шкипер, тщательно осмотрев положение неба, оставил их как они были. К тому же Танкадера несла свои паруса отлично, и все обещало быстрый переход, если не случится чего-нибудь необыкновенного.

В полночь Филеас Фогг и мистрис Ауда сошли в каюту. Фикс уже был там и спал растянувшись на койке. Что касается шкипера и его матросов, то они все время оставались на палубе.

На другой день, 8го ноября, на восходе солнца, гоэлетта уже прошла более ста миль. Лаг, безпрерывно опускаемый, обозначал что она шла со скоростью от восьми до девяти миль. Танкадера несла все свои паруса и шла самым быстрым ходом; при таком состоянии ветра она должна была придти в самое время к месту назначения.

В продолжении всего этого дня Танкадера не удалялась от берега, течения которого были ей благоприятны. Ветер дул с земли, вследствие чего и морская зыбь была не так сильна, — обстоятельство благоприятное для гоэлетты, ибо суда малой вместимости более всего страдают от зыби, которая препятствует их быстроте, „убивает их“, как выражаются моряки.

Мистер Фогг и молодая женщина, к счастию не страдавшие морскою болезнью, покушали с аппетитом корабельных консервов и сухарей. Они пригласили принять участие в своем обеде Фикса, который принужден был согласиться, зная что желудок, как и корабль, требует балласта, но ему это было страх как не по сердцу! Путешествовать на счет этого человека, питаться его провизией, — это казалось ему не совсем честно. Он ел однако, правда скрепя сердце, но все-таки ел. По окончании обеда, он счел однако долгом отвести в сторону мистера Фогга и сказал ему:

— Сэр.... (слово это резало ему губы и он с трудом удерживался чтобы не схватить за ворот этого „сэра“.) Вы были так обязательны что предложили мне место на вашем судне. Хотя мои средства не позволяют мне платить так щедро, как платите вы, но я желал бы взнести свою долю за проезд…

— Оставим это, сэр, ответил мистер Фогг.

— Но я непременно желаю…

— Нет, сэр, повторил Фогг тоном не допускавшим возражений. Это входит в общие издержки.

Фикс поклонился; его душило; он растянулся на полу гоэлетты и целый день не проговорил ни одного слова.

Между тем гоэлетта неслась быстро. Джон Бонсби обнаруживал полную уверенность. Несколько раз он говорил мистеру Фоггу что они прибудут в назначенное время. Мистер Фогг отвечал очень просто, что и он надеется на это. К тому же весь экипаж маленькой гоэлетты обнаруживал величайшую ревность. Обещанная премия одушевляла этих отважных людей. Оттого все паруса были тщательно натянуты, и штурман не позволял себе ни малейшого уклонения от прямого лути. Более точно не могла бы маневрировать ни одна лодка на гонке судов Королевского яхт-клуба.

Вечером шкипер заявил что прошли двести миль от Гон-Конга, и Филеас Фогг мог надеяться, по прибытии в Йокагаму, отметить в своей программе что он не опоздал нисколько. Таким образом казалось что первая сериозная неудача встреченная им на пути не нанесет ему никакого ущерба.

Пред разсветом Танкадера вступала в пролив Фокиен, отделяющий остров Формозу от китайского берега, и пересекла тропик Рака. Море было очень безпокойно в этом проливе, где сталкиваются противные течения. Гоэлетта шла с большим трудом. Короткие волны сильно качали ее. На палубе стоять было очень трудно.

На разсвете ветер еще более посвежел. На небе показались признаки шторма. Впрочем барометр возвещал скорую перемену атмосферы; ход его был неправилен и ртуть причудливо колебалась. Море к юго-востоку покрывалось широкою зыбью, предвещавшею бурю. Накануне солнце село в красное облако, посреди фосфорического блеска Океана.

Шкипер долго осматривал этот зловещий вид неба и бормотал сквозь зубы нечто непонятное. Раз, когда ему случилось быть подле своего пассажира, он сказал ему шепотом:

— Вам все можно сказать, сэр?

— Все, отвечал Филеас Фогг.

— Ну так я вам скажу что нам грозит шторм.

— Откуда, с севера или с юга?

— С юга. Посмотрите. Там готовится тифон!

— Тифон с юга не беда, потому что он подвинет нас вперед, отвечал мистер Фогг.

— Если вы так смотрите на это дело, отвечал несколько удивленный шкипер, — то мне более и говорить нечего.

Предчувствия Джона Бонсби не обманули его. В не столь позднее время года, тифон, по выражению одного знаменитого метеоролога, разсыпался бы как блестящий каскад электрических огней. Но во время зимнего равноденствия можно было опасаться что он налетит со страшною силой.

Шкипер заранее принял все предосторожности. Он велел убрать все паруса гоэлетты и спустить реи на палубу. Все матросы стояли по местам и изготовились встретить ураган. Пассажиров своих Джон Бонсби пригласил спуститься вниз. Но в тесном пространстве, почти лишенном воздуха, посреди сильной качки, заключение это не представляло ничего приятного. Ни мистер Фогг, ни мистрис Ауда, ни Фикс не согласились оставить палубы.

Часов около восьми полил сильный дождь с ветром. Несмотря на отсутствие парусов, Танкадера как перо летела под напором этого ветра, о котором трудно себе составить понятие, когда он переходит в ураган. Сравнить быстроту его с четверною скоростью локомотива пущенного на всех парах было бы еще далеко недостаточно.

В продолжении целого дня судно летело таким образом к северу, уносимое чудовищными волнами и к счастию сохраняя равную с ними быстроту. Двадцать раз его готовы были залить горы воды воздвигавшияся за ним, и всякий раз ловкий поворот руля устранял катастрофу. Пассажиров от времени до времени окачивало водой с ног до головы, но они философски переносили эту неприятность. Фикс, конечно, посылал проклятия буре. Неустрашимая Ауда, устремив взоры на своего спутника, хладнокровию которого она не могла не удивляться, казалась достойною его и переносила бурю стоически. Что до него касается, то казалось что этот тифон входил в его программу.

До сих пор Танкадера направлялась все к северу, но к вечеру ветер начал нести ее к северо-заладу. Гоэлетта, которую волны начали ударять в бок, стала качаться все сильнее. При наступлении ночи буря усилилась. Видя наступление темноты и усиление бури, Джон Бонсби встревожился не на шутку. Он спросил себя не следует ли пристать к берегу и посоветовался со своими матросами. Затем он обратился к мистеру Фоггу и сказал ему:

— Я полагаю, сэр, что мы поступим благоразумно, если пристанем к одному из береговых портов?

— И я тоже полагаю, отвечал Филеас Фогг.

— Вот что́! сказал шкипер: — но к которому?

— Я знаю только один, сказал спокойно мистер Фогг.

— И это?...

— Шанхай.

Сначала шкипер не понял что́ значит такой ответ и сколько в нем заключалось настойчивости и твердости. Потом он воскликнул:

— Ну, да! Вы правы, сэр. В Шанхай!

И движение Танкадеры попрежнему направляемо было к северу.

Ночь поистине ужасная! Каким-то чудом маленькая гоэллета уцелела посреди страшного урагана. Мистрис Ауда была совершенно разбита, но не произнесла ни одной жалобы. Несколько раз мистер Фогг должен был бросаться к ней чтобы предохранить ее от ярости волн.

Показался день. Буря все еще бушевала с прежнею яростью, но ветер поворотил к юго-востоку. То была перемена к лучшему, и Танкадера снова понеслась по этому разъяренному морю, волны которого тогда сталкивались с другими, поднятыми новым направлением ветра. От времени до времени, в промежутках между туманом, виднелись берега, но нигде ни одного судна, — одна Танкадера скользила по бушевавшим волнам.

В полдень начало несколько стихать, и пред закатом солнца буря значительно укротилась. Пассажиры, решительно разбитые, могли несколько поесть и отдохнуть.

Ночь была относительно спокойна. Шкипер велел поставить снова часть парусов. Судно шло чрезвычайно скоро. На другой день, 11го, на разсвете, опознав берегь, Джон Бонсби мог заявить что они только во ста милях от Шанхая. Сто миль, а их необходимо бы пробежать в течение этого дня. В этот самый вечер мистер Фогг должен был прибыть в Шанхай, чтобы поспеть на йокагамский пакетбот. Еслибы не буря, заставившая его потерять несколько часов, он был бы уже в эту минуту в тридцати милях от порта.

Ветер ощутительно спадал, но к счастию вместе с тем улеглось и волнение моря. Гоэлетта покрылась всеми своими парусами и быстро неслась, вспенивая море.

В полдень Танкадера была уже в 45 милях от Шанхая. Ей нужно было не более шести часов чтобы достигнуть этого порта до отхода йокагамского пакетбота.

Все плывшие на гоэлетте находились между страхом и надеждой. У всех, за исключением Филеаса Фогга, сердце билось от нетерпения. Гоэлетте необходимо было идти со среднею скоростью по девяти миль в час, а ветер спадал все более и более. То был ветер неправильный, какими-то причудливыми порывами дувший с берега. Они проносились, и море становилось совершенно гладким.

Впрочем судно было так легко, его верхние паруса из тонкой ткани так хорошо пользовались этими капризными порывами, что благодаря береговому течению, в шесть часов Джон Бонсби полагал уже что они только в десяти милях от порта. Полчаса спустя довольно ясно можно было различить Шанхай, его дома, флаги, его пристань, ярко освещаемые косвенными лучами солнца.

В семь часов они были еще в трех милях от Шанхая. Энергическое проклятие вырвалось из уст шкипера.... Премия в двести фунтов ускользала от него. Он посмотрел на мистера Фогга. Мистер Фогг оставался хладнокровен, а между тем дело шло обо всем его состоянии....

В эту минуту длинная черная труба, с выбегающею из неё струей дыма показалась на поверхности моря. То был американский пакетбот выступавший из пристани Шанхая. Он снялся с якоря в положенный час.

— Проклятие! воскликнул Джон Бонсби, отталкивая с отчаянием руль.

— Сигналы! сказал спокойно мистер Фогг.

На носу Танкадеры находилась маленькая бронзовая пушка, служившая для сигналов во время тумана. Ее зарядили тройным зарядом; но в ту минуту когда шкипер хотел приложить горячий уголь на затравку, мистер Фогг сказал:

— Спустите флаг!

Флаг был спущен на половину мачты. То был сигнал о бедствии, и можно было надеяться что, увидев его, американский пакетбот несколько изменит свой ход, чтобы захватить судно.

— Стреляйте! сказал мистер Фогг.

И выстрел маленькой пушки загрохотал в воздухе.

XXII. Паспарту убеждается в том что даже в стране антиподов не мешает иметь при себе деньги.

Карнатик, оставивший Гон-Конг 7го ноября, в половине 7го вечера, летел на всех парах по направлению к японским владениям. Он был наполнен пассажирами и товарами. Лишь две задние каюты оставались незанятыми. Они предназначались для Филеаса Фогга.

На следующее утро матросы, находившиеся на корабельном носу, увидели пассажира, блуждающие взоры, нетвердая поступь, всклоченные волосы которого обратили на себя всеобщее внимание. Пассажир вышел, шатаясь, из каютки и уселся под мачтами.

Пассажир этот был наш приятель Паспарту.

Через несколько минут после ухода Фикса из таверны, двое служителей перенесли Паспарту, спавшого крепким сном, на постель, предназначавшуюся для курильщиков. Но Паспарту и во сне преследовала мысль о неисполнении долга; он спал не более трех часов и проснувшись старался подавить одуряющее действие опиума. Преследовавшая его мысль придавала ему силы. Он встал с постели и шатаясь, держась за стену, падая и снова вставая, побрел из таверны, движимый каким-то инстинктивным чувством и восклицая как бы сквозь сон: Карнатик! Карнатик!

Пароход, дымившийся и уже готовый к отъезду, был у него пред глазами. Ему надо было сделать лишь несколько шагов для того чтобы до него добраться. Он бросился на подъемный мост, в один миг перебежал его и упал без чувств на носу судна в ту минуту когда Карнатик отвязывал канаты.

Матросы, привыкшие к подобным зрелищам, спустили безчувственного пассажира в каюту второго класса; Паспарту проспал в ней до следующого утра и проснулся лишь на разстоянии ста пятидесяти миль от китайских владений.

Таким-то образом Паспарту очутился на палубе Карнатика, на которую он вышел для того чтоб освежиться морским воздухом. Последний благотворно подействовал на него. Он начал приводить в порядок свои мысли, что стоило ему большого труда. Но мало-по-малу он припомнил все что́ случилось с ним накануне, признание Фикса, таверну и проч.

„Должно-быть я хорошо накурился, сказал он себе, — что́ скажет мистер Фогг? Но во всяком случае я не пропустил парохода, а это главное.“

Потом мысли его обратились к Фиксу.

„Что касается этого молодца, думал он, — то я надеюсь что мы от него избавились, и что после сделанного им мне предложения, он не посмел последовать за нами на Карнатик. Сыщик, шпион, следящий за моим господином, подозреваемым в краже денег из Английского Банка! Экой вздор! мистер Фогг столько же похож на вора, сколько я на убийцу!“

Должен ли был он, Паспарту, сообщить своему господину то что́ он узнал? Следовало ли разъяснить ему какую роль играл Фикс в их путешествии? Не лучше ли было дождаться возвращения в Лондон и там уже разказать ему что агент английской полиции следил за ним во все время его путешествия? Да, это будет лучше. Во всяком случае вопрос этот надо еще обдумать. Но прежде всего надо найти мистера Фогга и извиниться пред ним за недостойное поведение.

С этим намерениемь Паспарту встал. Море было бурно и пакетбот шел скоро. Едва держась на ногах, верный слуга достиг задней части парохода.

Но на палубе не оказалось ни его господина, ни мистрис Ауды.

„Мистрис Ауда вероятно еще спит теперь, а мистер Фогг должно-быть нашел партию для виста и по своему обыкновению…“

Разсуждая таким образом, Паспарту спустился в залу, но и здесь не было мистера Фогга. Ему оставалось только спросить у буфетчика какую каюту занимал мистер Фогг. Буфетчик отвечал ему что он не слыхал имени пассажира о котором тот его спрашивал.

— Как так? спросил снова Паспарту. — Высокий джентльмен, сериозный, несообщительный и с ним молодая дама.

— На пароходе нет ни одной молодой дамы, отвечал буфетчик. — Посмотрите список путешественников.

Паспарту прочел список. Имени его господина там не значилось.

Он стоял как ошеломленный…

— Мы едем на Карнатике? спросил он у буфетчика.

— Да.

— В Йокагаму?

— Да.

Паспарту подумал было, не ошибся ли он пароходом! Но так как он действительно находился на Карнатике, то его господина на нем не было.

Паспарту в изнеможении опустился в кресла. Сделанное им открытие было для него громовым ударом. Но вдруг он вспомнил что отъезд Карнатика был ускорен, и что он должен был предупредить своего господина, что он его не предупредил, и что по его вине мистер Фогг и мистрис Ауда не попали на пароход!

Да, он был виноват, но еще более его виноват был негодяй который, для того чтобы разлучить его с его господином и задержать последнего в Гон-Конге, довел его до безчувствия. Теперь он понял замысел инспектора полиции. Мистер Фогг будет разорен, проиграет пари и быть-может даже будет остановлен и посажен в тюрьму! Паспарту был в отчаянии. О, попадись ему Фикс, он с ним расквитается!

Но мало-по-малу он пришел в себя и стал раздумывать о своем положении, которое было весьма незавидно. Он ехал в Японию. Но каким образом он воротится назад? У него не было ни одного шиллинга, ни одного пенни. Но во всяком случае за переезд в Японию и за стол во время этого переезда было уже заплачено, и ему оставалось еще пять или шесть дней для размышления. Чтобы вознаградить себя за предстоявшее затруднение, он во время пребывания на Карнатике старался есть за троих, за мистера Фогга, за мистрис Ауду и за самого себя. Он ел как будто Япония была пустыней, в которой ему предстояло голодать.

13го числа утром, Карнатик подошел к Йокагамской пристани.

Йокагама один из важнейших портов Тихого Океана, к которому пристают все пароходы почтовые и пассажирские, на пути в Северную Америку, в Китай, Японию и на Малайские острова. Йокагама расположена в заливе Иеддо, неподалеку от обширного города того же имени, второй столицы Японской империи.

Карнатик пристал к гавани между многочисленными судами различных наций.

Паспарту совершенно равнодушно вступил в страну сынов солнца и отправился бродить по городу.

Он увидел себя среди европейского города, с низкими домами, украшенными верандами, опиравшимися на причудливые перистили, с улицами, площадями, магазинами и доками. Здесь, также как и в Гон-Конге или Калькутте, толпились Американцы, Англичане, Китайцы, Голландцы, различные торговцы, выжидавшие случая продать или купить что-либо. Среди них Французы попадались чрезвычайно редко.

Паспарту имел средства выйти из своего затруднительного положения: он мог обратиться к французскому или английскому консулам пребывающим в Йокагаме; но ему не хотелось разказывать им своих приключений, тесно связанныхь с именем мистера Фогга, и он решился только в крайнем случае обратиться к ним.

Из европейской части города Паспарту перешел в японскую, решившись в случае нужды дойти до Иеддо.

Та часть Йокагамы которая построена во вкусе туземных городов называется Бентеном, по имени морской богини которой поклоняются жители соседних островов. Здесь виднелись повременам густые сосновые и кедровые аллеи, священные ворота, в высшей степени причудливой архитектуры мосты, едва заметные между тростником и бамбуковыми деревьями; храмы приютившиеся под мрачною тенью вековых кедров, здания в которых прозябают буддийские жрецы и последователи Конфуция; безконечные улицы, на которых во множестве встречались дети с розовыми лицами и румяными щеками, напоминавшия собой рисунки на ширмах, игравшия с коротконогими пуделями и желтоватыми кошками без хвостов, чрезвычайно ленивыми и ласковыми животными.

Движение на улицах не прекращалось ни на минуту; бонзы проходили торжественными процессиями, ударяя в свои однообразные тамбурины; якунины, таможенные и полицейские офицеры, с острыми лаковыми шлемами и двумя саблями, телохранители тайкуна, в бумажных одеждах голубого цвета с белыми полосами, вооруженные ударными ружьями, воины микадо, в шелковых фуфайках, панцырях и кольчугах, и множество других военных встречалось на каждом шагу. В Японии военное сословие пользуется большим уважением, между тем как Китайцы, напротив того, относятся к нему с величайшим презрением. Кроме военных на улицах толпились пилигримы в длинных одеждах, просившие милостыню, и люди с гладко причесанными черными как смоль волосами, с толстыми головами, с длинными туловищами и тонкими ногами, невысокие ростом и различных цветов, от темно-красного до белого, резко отличавшихся от желтого цвета Китайцев. Между экипажами попадались паланкины, лошади, носильщики, кресла с занавесями, норимоны с лаковыми стенками, мягкие кангосы, похожие на бамбуковые постели. Повременам виднелись маленькия женские ноги, обутые в бумажные башмаки, соломенные сандалии или деревянную обувь; женщины, некрасивые собой, с узкими глазами и высокою грудью, с черными зубами, окрашенными согласно господствующей моде, были одеты в живописный национальный костюм, известный под названием „киримона“ и состоящий из халата подпоясанного шелковым шарфом, завязывающимся позади огромным бантом; последний повидимому из Японии перешел в Европу, так как мы его встречаем между парижскими модами.

Паспарту в продолжении нескольких часов прогуливался среди этой пестрой толпы и разглядывал роскошные, оригинальные лавки, представлявшия собою базары японских золотых и серебряных изделий, ресторации, разукрашенные бандеролями и флагами, но для него недоступные, и чайные дома, в которых подаются полные чашки душистой, горячей жидкости и саки, горячительный напиток извлекаемый из рису, и уютные табачные, в которых курят отличный табак вместо опиума, редко встречающагося в Японии.

Потом Паспарту вышел в поле и увидел себя среди обширных рисовых плантаций. Между различными цветами красовались ослепительные камелии, образовавшия не кусты, а целые деревья, а в огороженных местах росли деревья бамбуковые, вишневые, сливные, яблочные, которые Японцы разводят более для цветов, чем для плодов, и которые охраняются уродливыми манекенами и трещотками от воробьев, голубей, ворон и других прожорливых посетителей. На величественных кедрах гнездились орлы; к стволамь плакучих ив задумчиво прислонялись цапли; всюду видно было множество ворон, уток, голубей, диких гусей, но более всего журавлей, называемых в Японии „царями птиц“ и служащих символами счастия и долголетия.

Гуляя по полям, Паспарту увидел в траве несколько фиалок.

„Теперь я поужинаю“, сказал он себе.

Но фиалки оказались без запаха.

„Неудачно“, подумал он.

Хотя наш запасливый путешественник хорошо позавтракал на Карнатике, но после продолжительной ходьбы он сильно проголодался. Он не видал в лавках туземных мясных торговцев мяса овец, коз или поросят; он знал что убивать быков, предназначавшихся исключительно для земледелия, считалось святотатством, вследствие чего он и предполагал что мясо наиболее употребляемое в Европе должно быть редкостью в Японии. Предположение его было верно, но за недостатком европейского мяса он бы вполне удовольствовался мясом кабана или лани, куропаткой или перепелкой, птицей или рыбой, которыми почти исключительно питаются Японцы. Но делать было нечего; надо было помириться с голодом и отложить до следующого дня помышление о пище.

С наступлением ночи Паспарту возвратился в туземную часть города и долго бродил по улицам, освещенным разноцветными фонарями, разглядывая шутов, привлекавших своими проделками многочисленных зрителей, и астрологов, окруженных толпами слушателей. Набережная освещалась кострами рыболовов, привлекавших рыбу светом горевшей лампы.

Наконец улицы опустели; повременам лишь виднелись патрули, состоявшие из якунинов и их свиты. Эти офицеры, в блестящих одеждах, окруженные свитами, походили на посланников, и Паспарту повторял каждый раз при встрече с ними:

— Опять японское посольство отправляется в Европу.