XIII. Паспарту доказываетъ снова что счастіе улыбается смѣльчакамъ.

План был смелый, исполненный затруднений, может-быть неисполнимый. Мистер Фогг рисковал своею жизнью или, по крайней мере, свободой, но он не поколебался. К тому же в сэр-Френсисе Кромарти он нашел отважного помощника.

Что касается Паспарту, то он был готов, — на него положиться было можно. Мысль его господина воодушевляла его. Он чувствовал что под этою ледяною оболочкой скрывается сердце и душа. Он начинал любить Филеаса Фогга.

Оставался проводник. Чью сторону он примет в деле? Не будет ли он за Индусов? Необходимо было обезпечить себе, если не содействие его, то крайней мере нейтралитет. Сэр-Френсис Кромарти прямо предложил ему этот вопрос.

— Господин офицер, отвечал проводник, — я Парсис и женщина эта также. Располагайте мною.

— Хорошо, проводник, сказал мистер Фогг.

— Во всяком случае, знайте, продолжал Парсис, — что мы рискуем не только нашею жизнью, но можем подвергнуться страшным мучениям, если нас захватят. Итак делайте как знаете.

— Решено, отвечал мистер Фогг. — Я полагаю что нам лучше всего действовать ночью?

— И я так думаю, сказал проводник.

Тогда этот бравый Индус сообщил несколько подробностей о жертве. То была Индиянка, знаменитая красотой, из племени Парсисов, дочь богатых бомбейских негоциантов. Она получила в Бомбее совершенно английское воспитание, и по её манерам и образованию ее можно было принять за европейскую даму. Имя её было Ауда. Она осталась сиротой и насильно была выдана замуж за старого Бунделькундского раджу. Через три месяца она овдовела. Зная участь ее ожидавшую, она бежала, была тотчас же захвачена снова, и родственники раджи, которые были заинтересованы в её смерти, осудили ее на сожжение, от которого, повидимому, ей невозможно было освободиться.

Разказ этот еще более утвердил мистера Фогга и его товарищей в их великодушном решении. Положено было что проводник направит слона к пагоде Пилладжи, к которой они приблизятся как возможно более.

Полчаса спустя, они остановились в чаще леса, в пятистах шагах от пагоды, которой нельзя было видеть оттуда; но вопли фанатиков можно было различит явственно. Тогда путешественники принялись обсуждать как бы им удобнее добраться до жертвы. Проводнику была известна эта пагода Пилладжи, в которой, как он утверждал, была заключена молодая женщина. Можно ли было проникнуть в нее в одну из дверей, когда вся толпа будет погружена в сон, следующий за опьянением, или же нужно проделать отверстие в стене? Решить это предстояло на месте и в минуту действия. Но несомненно было только то что похищение должно было совершиться этою же ночью, а не на разсвете, когда жертву поведут на казнь. В ту минуту уже никакое человеческое вмешательство не могло бы спасти ее.

Мистер Фогг и его товарищи стали ждать ночи. Как только стемнело, около шести часов вечера, они решились произвести рекогносцировку около пагоды. Тогда замолкали уже последние крики факиров. По своему обычаю эти Индийцы должны были быть погружены в тяжелое опьянение от ганга, жидкого опиума смешанного с настоем конопли, и тогда может-быт возможно было бы пробраться к ним.

Парсис, указывая дорогу мистеру Фоггу, сэр-Френсису Кромарти и Паспарту, без шума двигался лесом. Пробравшись ползком под ветвями, они вышли на берег маленькой речки, и там при свете железных факелов, в которых горели смолистые ветви, они увидели груду сложенных дров. То был костер, сделанный из дорогого сандального дерева, уже пропитанный душистым маслом. На верхней его части лежало набальзамированное тело раджи, которое должно было быть сожжено вместе с его вдовой. Во ста шагах от костра возвышалась пагода, башни которой поднимались над лесом.

— Идите сюда, сказал проводник шепотом, и удвоивая предосторожности, он вместе сь своими путниками неслышно пробирался по высокой траве.

Молчание прерывалось только шелестом ветра между ветвями.

Вскоре проводник остановился у входа на лужайку. Несколько факелов освещали это место. Земля покрыта была спящими, погруженными в опьянение. Можно было подумать что то поле битвы усеянное мертвыми телами. Мущины, женщины, дети, все это лежало вместе.

На заднемь плане между массой деревьев, храм Пилладжи смутно виднелся. Но, к великой досаде проводника, телохранители раджи, освещенные смолистыми факелами, охраняли двери и расхаживали с саблями наголо. Можно было предполагать что внутри храма жрецы также не спали.

Парсис не пошел далее. Он понял что невозможно силой ворваться в храм, и отвел назад своих спутников.

Филеас Фогг и сэр-Френсис Кромарти поняли также что всякая попытка с этой стороны была бы невозможна. Они остановились и начали говорить в полголоса.

— Подождем, сказал генерал, — теперь только восемь часов, и может-быть часовые эти также заснут.

— Правда, это может случиться, отвечал проводник.

Филеас Фогг и его товарищи легли под деревом и решились ждать. Как долго им показалось время! Проводник оставлял их повременам и осматривал опушку леса. Телохранители раджи все охраняли двери пагоды, и в окнах её виднелся также свет.

Так прождали они до полуночи. Положение не изменилось. Стало очевидно что на усыпление стражи нечего было разчитывать. Вероятно их миновало опьянение гангом. Итак следовало действовать иначе и проникнуть в пагоду через отверстие в стене. Оставался вопрос, так ли же тщательно охраняли жрецы жертву, как телохранители двери пагоды?

Переговорив последний раз со своими товарищами, проводник сказал что он готов идти; за ним последовали и его спутники. Они сделали довольно большой обход чтобы добраться до пагоды с задней её стороны.

Около половины первого, они подошли к самым стенам, не встретив никого. С этой стороны не было никакого караула, но правду сказать что не было также ни дверей, ни окон. Ночь была темная. Луна, находившаяся тогда в своей последней четверти, едва поднималась на горизонте покрытом густыми тучами. Высота деревьев увеличивала еще темноту. Недостаточно было добраться до стены, необходимо было проделать в ней отверстие. Для этой операции у Филеаса Фогга и его товарищей не было решительно ничего, кроме их карманных ножей. К счастию стены храма состояли из смешения кирпича и дерева, которое пробить было не трудно. Стоило вынуть первый кирпич, и дело бы пошло скоро. Путешественники, не мешкая, принялись за работу, делая как можно менее шума. Парсис с одной стороны, Паспарту с другой трудились чтобы проделать отверстие в два фута шириной. Работа кипела, как вдруг внутри храма раздался крик, на который извне отвечали другими криками. Паспарту и проводник приостановились. Ужь не открыли ли их? Не ударили ли тревогу? Благоразумие побуждало их удалиться, что́ они и сделали. Они укрылись снова в чаще, в ожидании чтоб улеглась тревога, если она была действительно произведена, и готовые приняться снова за свое дело.

Но, к несчастию, стражи появились у задней части пагоды и расположились там, так что доступ к ней сделался невозможен и с этой стороны. Трудно представить себе досаду этих четырех человек, встретивших такую преграду своему делу. Теперь, когда они не могли уже добраться до жертвы, каким образом они спасут ее? Сэр-Френсис грыз себе кулаки с досады. Паспарту выходил из себя и проводник едва в состоянии был его сдерживать. Невозмутимый Фогг выжидал, не обнаруживая ни малейшого волнения.

— Нам остается только отправиться? спросил в полголоса генерал.

— Больше нам и делать нечего, отвечал проводник.

— Подождите, сказал Фогг. — Ведь мне надо быть в Аллагабаде к полудню.

— Чего же вы надеетесь? спросил сэрь-Френсис Кромарти. — Чрез несколько часов разсветет, и…

— Случай, ускользающий от нас, может представиться в последнюю минуту.

Генерал пристально посмотрел в лицо мистера Фогга. На что же надеялся этот холодный Англичанин? Хотел ли он в минуту казни броситься на помощь молодой женщине и вырвать ее из рук палачей? То было бы безумием, и как допустить чтобы человек потерял голову до такой степени? Тем не менее сэр-Френсис согласился ожидать развязки этой страшной драмы. Проводник отвел своих товарищей в сторону, где, закрываемые лесною чащей, они могли однако наблюдать за группами погруженными в глубокий сон.

В это время Паспарту, расположившись на древесных ветвях, обдумывал план который сначала как молниа сверкнул в его уме, а потом упорно возвращался к нему и наконец совершенно им овладел. Он сначала сказал себе: „Какое безумие!“ А теперь повторял: „А почему бы и нет? Это единственное средство, а с такими невеждами!..“ Паспарту не формуловал иначе своей идеи, но вскоре с ловкостию змеи пополз под нижними ветвями, которые почти касались земли.

Часы проходили, и наконец показались первые признаки разсвета. Темнота однако все еще была глубокая.

Наступала роковая минута. Толпа начала как будто воскресать из мертвого усыпления. Группы оживились, раздались звуки там-тама. Послышались снова песни и крики. Наступил час в который несчастная должна была умереть.

И действительно, двери пагоды отворились. Изнутри её блеснул яркий свет; мистер Фогг и сэр-Френсис Кромарти могли увидать жертву, которую, посреди множества огней, влекли за руки два жреца. Им казалось даже что, стараясь стряхнуть с себя тяжесть опьянения, несчастная, по инстинктивному чувству самосохрания, пыталась вырваться из рук своих палачей. Сердце сэр-Френсиса встрепенулось; он конвульсивным движением схватил за руку Филеаса Фогга и почувствовал что рука эта держит открытый нож.

В эту минуту толпа заколебалась. Молодая женщина впала снова в то безчувствие в котором ее поддерживали пары конопли. Она прошла между факирами, сопровождавшими ее своими фанатическими воплями. Филеас Фогг и его спутники, вмешавшись в задние ряды толпы, следовали за нею.

По прошествии двух минут, они достигли берега реки и остановились шагах в пятидесяти от костра, на котором уже лежало тело раджи. В полумраке они разсмотрели жертву простертую без движения рядом с трупом её мужа.

К костру приблизили факел, и дрова пропитанные маслом вспыхнули мгновенно. В эту минуту сэр-Френсис Кромарти и проводник схватили Филеаса Фогга, который, в порыве безумного человеколюбия, бросился к костру… Но Филеас Фогг уже оттолкнул их, как вдруг сцена изменилась. Раздался крик ужаса, и вся толпа в невыразимом страхе пала ниц на землю.

Старый раджа не умер; он вдруг поднялся с костра, схватил молодую женщину на руки и спустился с нею на землю, посреди огня и дыма, что придавало ему вид какого-то страшного призрака!

Факиры, стража, жрецы, вне себя от ужаса, лежали не шевелясь, лицом к земле, не смея поднять глаз на такое чудо.

Бездыханная жертва лежала на сильных руках, которые несли ее, повидимому не чувствуя никакой тяжести. Мистер Фогг и сэр-Френсис Кромарти одни изо всей толпы остались на ногах. Парсис лежал преклонив голову. И Паспарту, конечно, был не менее озадачен!

Воскресший раджа приблизился к месту где стояли мистер Фогг и сэр-Френсис Кромарти и тихо произнес:

— Бежим скорее!

То был сам Паспарту, проскользнувший к самому костру незаметно, благодаря густому дыму его окружавшему. То был Паспарту, вырвавший молодую женщину из рук смерти! То был Паспарту, сыгравший свою роль необыкновенно счастливо и шедший так тихо и величественно посреди толпы обезумевшей от страха!

В одну минуту все четверо исчезли в лесной чаще, и слон скорою рысью нес их от театра их подвигов. Но крики, вопли и даже пуля, пробившая шляпу Филеаса Фогга, свидетельствовали что хитрость их была открыта.

И действительно, когда толпа поднялась с земли, то увидела на костре полуобгоревшее тело раджи. Жрецы, по миновании страха, поняли что совершено было дерзкое похищение. Они тотчас же бросились в лес; за ними последовала стража и дала залп из ружей, но похитители неслись быстро и скоро были уже вне всяких выстрелов.

XIV. Филеас Фогг проезжает всю великолепную долину Гангеса не удостоив её ни единым взглядом.

Отважное похищение удалось вполне. Час спустя, Паспарту смеялся еще своему успеху. Сэр-Френсис Кромарти крепко пожал ему руку; господин его сказал ему: „хорошо“, что в устах этого джентльмена равнялось высшей похвале. В ответ на все это Паспарту говорил что честь этого дела принадлежит его господину, ему же принадлежит только смешная мысль, и он хохотал, вспоминая что в продолжении нескольких минут он, Паспарту, прежний гимнаст и отставной пожарный, играл роль старого набальзамированного раджи, умершого мужа прелестной женщины. Что же касается до молодой Индианки, то она не сознавала ничего вокруг неё происходившого. Укутанная в дорожные одеяла, она покоилась в одной изь корзин. Между тем слон, верно руководимый Парсисом, быстро шагал посреди темного еще леса. Час спустя после того как они оставили пагоду Пилладжи, он уже очутился в обширной равнине. В семь часов они остановились. Молодая женщина все еще находилась в безчувственном состоянии. Проводник дал ей выпить несколько глотков воды с примесью водки, но это усыпление должно было продлиться еще несколько времени. Сэр-Френсис Кромарти, хорошо знакомый с действием опьянения производимого дымом конопли, нисколько не тревожился на этот счет. Но если выздоровление молодой Индианки не озабочивало генерала, за то он далеко не так спокоен был за её будущее. Он не колеблясь сообщил Филеасу Фоггу что если мистрис Ауда останется в Индии, то она неизбежно попадется снова в руки своих палачей. Эти фанатики распространены по всему полуострову, и без сомнения, не взирая на английскую полицию, они сумеют возвратить себе свою жертву где бы она ни находилась — в Мадрасе ли, в Бомбее или Калькутте. В подтверждение своих слов сэр-Френсис Кромарти приводил такой же факт, не задолго пред тем случившийся. По его мнению, молодая женщина только вне Индии могла быть в полной безопасности. Филеас Фогг отвечал сэр-Френсису что примет к сведению его замечания и что хорошенько все это обдумает. Около десяти часов проводник объявил что приехали на станцию Аллагабад. Там начиналась прерванная железная дорога, поезды которой менее чем в сутки проходят пространство от Аллагабада до Калькутты. Филеас Фогг явится туда во́-время чтобы поспеть на пакетбот, который отправлялся только 25го октября в двенадцать часов дня в Гон-Конг. Когда молодую женщину отнесли в комнату на станции, Паспарту поручено было закупить разных вещей для её туалета, как-то: платье, шаль, меховую одежду и т. д., словом, что́ только он найдет. Господин открывал ему безграничный кредит. Паспарту тотчас же отправился и обегал все улицы города. Аллагабад это „град Божий“, один из городов наиболее почитаемых в Индии, вследствие положения своего при слиянии двух священных рек, Гангеса и Джумны, воды которых привлекают богомольцев со всего острова. Всем известно что в легендах Рамайяны говорится будто Гангес берет свое начало в небе, откуда по воле Брамы он сходит на землю. Делая закупки, Паспарту успел в то же время осмотреть город, некогда защищенный великолепною крепостью, которая в настоящее время служит государственною тюрьмой. Нет уже торгового, промышленного движения в этом городе, некогда им славившемся. Паспарту, тщетно искавший модного магазина, как будто бы он был в Реджент-Стрите, нашел только у одного старого несговорчивого Еврея необходимые для него вещи: платье из шотландской материи, широкий плащ и великолепную шубу, за которые не колеблясь заплатил семьдесят пять фунтов. Затем торжествующий возвратился на станцию. Мистрис Ауда начинала приходить в себя. Влияние курений, которому подвергли ее жрецы Пиладжи, проходило мало-по-малу, и прекрасные глаза её начинали смотреть кротко и сознательно. Когда царь-поэт Усаф Уддаул воспевает прелести царицы Агменагары, то он выражает это в следующих словах: „Её блестящие волосы, правильно разделенные на две половины, окаймляют гармоническое очертание её нежных, гладких щек, сияющих белизной и свежестью. Её черные брови имеют форму и могущество стрел Камы, бога любви, и под её длинными шелковистыми ресницами, на черном зрачке её больших ясных глаз плавает, как на священных озерах Гималая, чистейшее отражение небесного света. Мелкие, ровные, белые зубы её блистают из-за улыбающихся губ подобно каплям росы в полураспустившейся чашечке гранатового цветка. Её крошечные уши с симметричными изгибами, её розовые руки её маленькие ноги, круглые и нежные подобно почкам лотоса, сияют блеском прекраснейшого цейлонского жемчуга, великолепнейших алмазов Голконды. Её тонкий, гибкий стан, который одною рукой можно охватить, переходит на боках в изящную своими выгибами полноту, её роскошная грудь, цветущая юностью, соединяет в себе все драгоценнейшия сокровища мира, и под шелковистыми складками туники она кажется изваянною из чистого серебра божественною рукой Виквакармы, безсмертного ваятеля.“

Но помимо всего этого поэтического велеречия, достаточно будет сказать что мистрис Ауда, вдова Бунделькундского раджи, была прелестная женщина во всем европейском значении этого слова. Она удивительно чисто говорила по-английски, и проводник не преувеличивал сказав что эта юная Парси совершенно преобразилась с помощью воспитания.

Между тем поезд готовился оставить Аллагабад. Парсис ждал. Мисгер Фогг отсчитал ему условленную плату, не прибавив ни фартинга, чему несколько удивился Паспарту, который хорошо знал как обязан был его господин этому верному проводнику. Действительно Парсис добровольно рисковал своею жизнью в деле Пиладжи, и еслибы в последствии Индусы узнали об этом, то ему трудно было бы укрыться от их мести. Оставалось еще разрешить вопрос касательно Киуни. Что следовало сделать со слоном купленным за столь дорогую цену? Но Филеас Фогг уже принял решение касательно этого пункта.

— Парсис, сказал он проводнику, — ты был верен и услужлив. Я заплатил за твою службу, но не за твою преданность. Хочешь взять себе этого слона? Дарю его тебе.

Глаза проводника заблистали.

— Ваша милость дарит мне целое состояние! воскликнул он.

— Возьми, проводник, отвечал мистер Фогг, — и я еще останусь твоим должником.

— Слава Богу! закричал Паспарту. — Бери, друг Парсис. Киуни животное храброе и честное.

Затем подойдя к слону, он подал ему несколько куссков сахару, приговаривая:

— Кушай, Киуни, кушай дружок мой!

Слон пробурчал что-то в изъявление своего удовольствия, потом взяв Паспарту за пояс, и обхватив его своим хоботом, он поднял его до самой своей головы. Паспарту без малейшого страха приласкал животное, которое тихо опустило его на землю, и на пожатие хобота честного Киуни, ответом было крепкое пожатие руки честного малого. Несколько минут спустя Филеас Фогг, сэр-Френсис Кромарти и Паспарту, заняв спокойное помещение в вагоне, в котором самое удобное место предоставлено было мистрис Ауде, полетели на всех парах к Бенаресу. Восемьдесят миль отделяют этот город от Аллагабада, и переезд этот занял два часа времени. Дорогой молодая женщина совершенно пришла в себя: усыпляющие пары курений совершенно разсеялись. Каково было удивление её, когда она увидела себя на железной дороге, в вагоне, одетою в европейское платье и окруженною путешественниками совершенно ей незнакомыми. Прежде всего спутники её окружили ее попечениями и подкрепили её силы несколькими каплями питья, затем генерал разказал ей её историю. Он выставил в ярком свете самоотвержение Филеаса Фогга, который не задумался подвергнуть опасности собственную жизнь для её спасения, и развязку события, которой они обязаны были находчивости Паспарту. Мистер Фогг во все время разказа не проговорил ни слова. Паспарту, ужасно сконфуженный, повторял что „не стоит и говорить об этом“....

Мистрис Ауда с жаром благодарила своих спасителей, скорее слезами нежели словами. Её прекрасные глаза красноречивее слов выражали её благодарность. Потом когда она припомнила сцены сотти и воображение её нарисовало пред ней индийскую землю, где столько опасностей ожидали ее впереди, она затрепетала от страха. Филеас Фогг понял что́ происходило в душе мистрис Ауды, и чтоб успокоить ее, предложил ей, очень холодно впрочем, отвезти ее в Гон-Конг, где она пробудет до тех пор пока дело это не уляжется. Мистрис Ауда с признательностию приняла его предложение. В Гон-Конге именно находился один из её родственников, Парсис как и она, один из значительнейших негоциантов города, который вполне английский, хотя и занимает пункт на китайском берегу. В половине первого пополудни, поезд остановился на станции Бенарес. Браминские легенды утверждают что город этот построен на месте древнего Кази, который некогда висел в пространстве между зенитом и надиром, подобно гробу Магомета. Но в эту более реалистическую эпоху, Бенарес, Афины Индии, по свидетельству ориенталистов, прозаически стоял на земле, и Паспарту мог с минуту поглядеть на его коричневые стены, на его плетневые хижины, придававшия ему унылый вид, без малейшого местного колорита. Там-то приходилось остановиться сэр-Френсису Кромарти. Войска к которым он должен был присоединиться расположены были в нескольких милях к северу от города. Генерал стал прощаться с Филеасом Фоггом, желая ему возможного успеха и выражая надежду что он будет продолжать свое путешествие менее оригинальным, но за то более выгодным для себя образом. Мистер Фогг слегка пожал пальцы своего спутника. Приветствия мистрис Ауды были гораздо задушевнее. Она говорила что никогда не забудет сколько она обязана сэр-Френсису Кромарти. Что касается до Паспарту, то последний удостоился настоящого рукопожатия со стороны генерала. Весь взволнованный, он спрашивал себя, где и когда он будет в состоянии оказать ему какую-нибудь услугу? Затем они разстались.

От самого Бенареса, железнодорожная линия шла отчасти долиною Гангеса. Сквозь стекла вагона, при довольно ясной погоде, мелькала разнообразная местность Бегара, горы покрытые зеленью, поля с рожью, маисом и рисом, озера и пруды, населенные зеленоватыми аллигаторами, хорошо содержимые селения, все еще зеленеющие леса. Несколько слонов, зебу с огромными горбами купались в водах священной реки, а также, несмотря на позднее время года и уже холодную температуру, целые вереницы Индусов обоего пола ревностно исполняли свои священные омовения. Эти правоверные, ожесточенные враги буддизма, суть горячие приверженцы браминской религии, воплощающейся в трех лицах: Вишну, Шивы и Брамы. Но какими глазами Брама, Шива и Вишну должны были взирать на эту Индию, ныне британизованную, когда пароход пролетал шумя колесами и возмущал священные воды Гангеса, вспугивая чаек, летающих по его поверхности, и черепах ползающих по берегам и благочестивый народ распростертый вдоль берегов же. Вся эта панорама проносилась как молния, и часто облако белого дыма скрадывало подробности её. Путешественники едва могли различить форт Гунар, в двадцати милях к юго-востоку от Бенареса, бывший некогда крепостью Бегарских раджей; Газепур с его значительными фабриками розовой воды; могилу лорда Корнваллиса, возвышающуюся на левом берегу Гангеса; укрепленный город Буксар; Патну, большой промышленный и торговый город, где находится главный рынок опиума в Индии; Монгир, более чем европейский город, английский подобно Манчестеру и Бирмингаму, славящийся своими железными заводами, своими фабриками железных инструментов и холодного оружия, высокие трубы которого застилали черным дымом небеса Брамы, словом, то было путешествие в стране сновидений. Потом наступила ночь, и посреди рыкания тигров, медведей, волков, разбегавшихся при виде локомотива, поезд летел со всевозможною быстротой, и уже не видно было более ничего из чудес Бенгалии, — ни Голконды, ни развалин Гоура, ни Муршедабада, некогда бывшого столицей, ни Бордвана, ни Гугли, ни Шандернагора, этого французского пункта индийской территории, на котором Паспарту с гордостью увидел бы развевающееся знамя своей родины. Наконец в семь часов утра, они достигли Калькутты. Пакетбот отплывавший в Гон-Конг должен был сняться с якоря только в полдень. Филеас Фогг имел пред собой еще пять часов времени. Согласно своему вычислению, этот джентльмен должен был прибыть в столицу Индии 25го октября, двадцать три дня спустя после отъезда из Лондона, и он очутился здесь в назначенный день. Стало-быть они приехали не раньше и не позднее. К несчастью, два дня, выигранные им на пути от Лондона до Бомбея, были потеряны, как уже известно читателю, при переправе через Индийский полуостров, но надо полагать что Филеас Фогг об них не пожалел.