Книга первая. Глава пятая. 21

-- Цыган... Слушай меня.

-- Ну?

-- Ты ему скажи, -- подручным, скажи, был у меня в кузне... И крест на том целуй...

-- Стоит ли?

-- Конечно... Еще поживем... Ведь эдакое счастье...

-- Надоело мне, Кузьма. Скорее бы уж кончили...

-- Кончут! Дожидайся... Вырвут ноздри, кнутом обдерут до костей и в Сибирь...

-- Да, это... пожалуй... Это отчаянно...

-- Льва Кирилловича управитель был в Москве и взял грамоту, чтоб искать в острогах нужных людей -- брать на завод. А это как раз мое дело, -- я и разговорился... Они меня помнют... Э, милый, Кузьму Жемова скоро не забудешь... Есть мне дали, щи с говядиной... И обращение -- без битья... Но -- строго... Позовут, ты так и говори -- был у меня молотобойцем...

-- Щи с говядиной? -- подумав, повторил Цыган.

Разговаривали Цыган с Жемовым в тульском остроге, в подполье. Сидели они вот уже скоро месяц. Били их только еще один раз, когда поймали на базаре с краденой рухлядью. (Иуде тогда удалось убежать.) Они ждали розыска и пытки. Но тульский воевода с дьяками и подьячими сам попал под розыск. Про колодников забыли. Острожный сторож водил их каждое утро, забитых в колодки, на базар просить милостыню. Тем питались да еще кормили и сторожа. И вот негаданно -- вместо Сибири -- на оружейный завод Льва Кирилловича. Все-таки ноздри останутся целы.

...................................

Цыган сказал про себя так, как учил его Жемов. Из острога их в колодках погнали за город на реку Упу, где по берегу стояли низкие кирпичные постройки, обнесенные тыном, и в отведенной из реки канаве скрипели колеса водяных мельниц. Было студено, с севера волоклись тучи. У глинистого берега толпа острожников выгружала со стругов дрова, чугун и руду. Кругом -- пни да оголенные кусты, омертвевшие поля. Осенний ветер. Тоской горел единый глаз у Цыгана, когда подходили к окованным воротам, где стояли сторожа с бердышами... Мало того, что и били, и гоняли, как дикого зверя по земле, душу вытряхивали, -- мало им этого!.. Работай на них, работай... Сдохнуть не дают...

Ввели в ворота на черный, заваленный железом двор... Грохот, визг пилы, стукотня молотков. Сквозь закопченные двери видно -- летят искры из горна, там -- люди, голые по пояс, размахиваясь кругом, куют полосу, там -- многопудовый молот от мельничного колеса падает на болванку, и брызжет нагар в кожаные фартуки, там у верстаков -- слесаря... Из ворот по доскам на крышу приземистой печи тянутся тачки с углем, огонь и черный дым выбрасываются из домны. Жемов толкал локтем Цыгана:

-- Узнают они Кузьму Жемова...

В стороне от кузниц в опрятном кирпичном домике в окно глядело розовое, как после бани, бритое лицо в колпаке. Это был управляющий заводом -- немец Клейст. Он постучал о стекло табачной трубкой. Сторож торопливо подвел Жемова и Цыгана, объяснил -- кто они и откуда. Клейст поднял нижнюю часть окошечка, высунулся, поджав губы. Колпачная кисточка качалась впереди полного лица. Цыган с враждой, со страхом глядел на кисточку... "Ох, душегуб!" -- подумал.

Позади Клейста на чистом столе стояла жареная говядина, румяные хлебцы и золоченая чашка с кофеем. Приятный дымок от трубки полз в окно. Глаза его, бездушные, как лед, проникали в самое нутро русское. Достаточно оглядев обоих колодников, проговорил медленно:

-- Кто обманывает -- тому плёхо. Присылают негодных мужикофф, свинячьих детей... Ничего не умеют -- о, сволочь. Ты добрый кузнец -- хорошо... Но если обманываешь -- я могу повесить... (Постучал трубкой о подоконник.) Да, повесить я тоже могу, мне дан закон... Сторож, отведи дуракофф под замок...

По дороге сторож сказал им вразумительно:

-- То-то, ребята, с ним надо сторожко... Чуть упущение, проспал али поленился, он без пощады.

-- Не рот разевать пришли! -- сказал Жемов. -- Мы еще и немца вашего поучим...

-- А вы кто будете-то? Слышно -- воры-разбойнички? За что вас, собственно?

-- Мы, божия душа, с этим кривым в раскол пробирались на святую жизнь, да черт попутал...

-- А, ну это другое дело, -- ответил сторож, отмыкая замок на низенькой двери. -- У нас порядки, чтобы знать, вот какие... Идите, я свечу вздую... (Спустились в подклеть. Лучики света сквозь дырки железного фонаря ползуче осветили нары, дощатые столы, закопченную печь, на веревках -- лохмотья.) Вот какие порядки... Утром в четыре часа я бью в барабан, -- молитва и -- на работу. В семь -- барабан, -- завтракать, -- полчаса... Часы при мне, видел? (Вытащил медные, с хорошую репу, часы, показал.) Опять, значит, на работу. В полдень -- обед и час спать. В семь ужин -- полчаса и в десять -- шабаш...

-- А не надрываются? -- спросил Цыган.

-- Которые, конечно, не без этого. Да ведь, милый, -- каторга: кабы ты не воровал, на печи бы лежал, дома... Есть у нас пятнадцать человек с воли, наемных, -- те в семь шабашут и спят отдельно, в праздники ходят домой.

-- И что же, -- еще хрипче спросил Цыган, сидя на нарах, -- нам это навечно?

Жемов, уставясь на светлые дырки круглого фонаря, мелко закашлялся. Сторож буркнул что-то в усы. Уходя, захватил фонарь.