Книга первая. Глава пятая. 20

После масленой недели, когда великопостный звон поплыл над засмиревшей в мягком рассвете Москвой, про войну заговорили сразу на всех базарах, в слободах, на посадах. Будто в одну ночь нашептали людям: "Будет война -- чего-нибудь да будет. А будет Крым наш, -- торгуй со всем светом... Море великое, там ярыжка за копейкой за щеку не полезет".

Приходившие с обозами пшеницы из-под Воронежа, Курска, Белгорода мужики-хуторяне и омужичившиеся помещики-однодворцы рассказывали, что в степях войны с татарами ждут не дождутся... "Степи нашей на полдень и на восток -- на тысячи верст. Степь как девка ядреная, -- над ней только портками потряси, -- в зерне по шею бы ходили... Татарва не допускает... Сколько нашего брата в плен в Крым угнали, -- эх!.. А воля в степях, а уж воля! -- не то что у вас, москали..."

Более всего споров о войне было на Кукуе. Многие не одобряли: "Черное море нам ненадобно, к туркам, в Венецию лес, да деготь, да ворвань не повезешь... Воевать надо северные моря..." Но военные, в особенности молодые, горячо стояли за войну. Этой осенью ходили двумя армиями под деревню Кожухово и там, не в пример прочим годам, воевали по всей науке. Про полки Лефортов и Бутырский, про потешных преображенцев и семеновцев, наименованных теперь лейб-гвардией, иностранцы отзывались, что не уступят шведам и французам. Но славой кожуховского похода гордиться можно было разве что на пирах под заздравные речи, шум литавров и залпы пушек. Офицеры, в вороных париках, шелковых шарфах до земли и огромных шпорах, не раз слыхивали вдогонку: "Кожуховцы! -- храбры бумажными бомбами воевать, татарской пульки попробуйте..."

Колебались только самые ближние, -- Ромодановский, Артамон Головин, Апраксин, Гордон, Виниус, Александр Меньшиков: предприятие казалось страшным... "А вдруг -- поражение? Не спастись тогда никому, всех захлестнут возмущенные толпы... А не начинать войны -- того хуже, и так уже ропот, что царей опутали немцы -- душу подменили, денег уйма идет на баловство, люди страдают, а дел великих не видно".

Петр помалкивал. На разговоры о войне отвечал двусмысленно: "Ладно, ладно, пошутили под Кожуховым, к татарам играть пойдем..." Один только Лефорт да Меньшиков знали, что Петр затаил страх, тот же страх, как в памятную ночь бегства в Троицу. Но и знали, что воевать он все же решится.

Из Иерусалима два черноликих монаха привезли письмо от иерусалимского патриарха Досифея. Патриарх слезно писал, что в Адрианополь прибыл посол французский с грамотой от короля насчет святых мест, подарил-де великому визирю семьдесят тысяч золотых червонных, а случившемуся в то же время в Адрианополе крымскому хану -- десять тысяч червонных и просил, чтоб турки отдали святые места французам... "И турки отняли у нас, православных, святой гроб и отдали французам, нам же оставили только двадцать четыре лампады. И взяли французы у нас половину Голгофы, всю церковь вифлеемскую, святую пещеру, разорили все деисусы, раскопали трапезу, где раздаем святой свет, и хуже наделали в Иерусалиме, чем персы и арабы. Если вы, божественные самодержавцы московские, оставите святую церковь, то какая вам похвала будет?.. Без этого не заключайте с турками мира, -- пусть вернут православным все святые места. А буде турки откажутся, -- начинайте войну. Теперь время удобное: у султана три больших войска ратуют в Венгрии с императором. Возьмите прежде Украину, потом Молдавию и Валахию, также и Иерусалим возьмите и тогда заключайте мир. Ведь вы ж упросили Бога, чтоб у турок и татар была война с немцами, -- теперь такое благополучное время, и вы не радеете! Смотрите, как мусульмане смеются над вами: татары-де, -- горсть людей, -- и хвалятся, что берут у вас дань, а татары -- подданные турецкие, то и выходит, что и вы -- турецкие подданные..."

Обидно было читать в Москве это письмо. Собралась большая боярская Дума. Петр сидел на троне молча, угрюмый, -- в царских ризах и бармах. Бояре отводили душу витиеватыми речами, ссылались на древние летописи, плакали о попрании святынь. Уж и вечер засинел в окнах, на лица полился из угла свет лампад, -- бояре, вставая по чину и месту, отмахивали тяжелые рукава и говорили, говорили, шевелили белыми пальцами, -- гордые лбы, покрытые потом, строгие взоры, холеные бороды и пустые речи, крутившиеся как игрушечное колесо по ветру, оскоминой вязли в мозгу у Петра. Никто не говорил прямо о войне, а, косясь на думного дьяка Виниуса, записывающего с двумя подьячими боярские речи, плели около... Страшились вымолвить, -- война! -- разворотить покойное бытие. А вдруг да снова смута и разорение? Ждали царского слова, и, очевидно, как бы он сказал, так бы и приговорили.

Но и Петру жутко было взваливать на одного себя такое важное решение: молод еще был и смолоду пуган. Выжидал, щурил глаза. Наконец заговорили ближайшие и уже по-иному -- прямо к делу. Тихон Стрешнев сказал:

-- Конечно, воля его, государева... А нам, бояре, животы должно положить за гроб Господень поруганный да государеву честь... Уж в Иерусалиме смеются, -- куда же позору-то глыбше?.. Нет, бояре, приговаривайте созывать ополчение...

Лев Кириллович по тихости ума понес было издали -- с крещения Руси при Владимире, но, взглянув на кисло сморщившееся лицо Петра, развел руками:

-- Что ж, нам бояться нечего, бояре... Василий Голицын ожегся на Крыме. А чем ополчение-то его воевало? Дрекольем... Ныне, слава Богу, оружия у нас достаточно... Хотя бы мой завод в Туле, -- пушки льем не хуже турецких... А пищали и пистоли у меня лучше... Прикажет государь -- к маю месяцу наконечников копий да сабелек поставлю хоть на сто тысяч... Нет, от войны нам пятиться не можно...

Ромодановский, посипев горлом, сказал:

-- Мы б одни жили, мы бы еще подумали... А на нас Европа смотрит... На месте нам не топтаться, -- сие нам в неминуемую погибель... Времена не Гостомысла, жестокие времена настают... И первое дело -- побить татар...

Тихо стало под красными низкими сводами. Петр грыз ногти. Вошел Борис Алексеевич Голицын, обритый наголо, но в русском платье, веселый, -- подал Петру развернутый лист. Это была челобитная московского купечества; просили защитить Голгофу и гроб Господень, очистить дороги на юг от татар, и если можно, то и города рубить на Черном море. Виниус, подняв на лоб очки, внятно прочел бумагу. Петр поднялся -- мономаховой шапкой под шатер.

-- Что ж, бояре, -- как приговорите?

И глядел зло, рот сжал в куриную гузку. Бояре восстали, поклонились:

-- Воля твоя, великий государь, -- созывай ополчение...