Книга первая. Глава первая. 8

Турманом скатился Алешка с лестницы в сугроб. Желтозубые кобели кинулись, налетели. Он спрятал голову. Зажмурился... И не разорвали... Вот так чудо -- Бог спас! Рыча, кобели отошли. Над Алешкой кто-то присел, потыкал пальцем в голову:

-- Эй, ты кто?

Алешка выпростал один глаз. Кобели неподалеку опять зарычали. Около Алешки присел на корточки давешний мальчик, -- кого только что пороли.

-- Как зовут? -- спросил он.

-- Алешкой.

-- Чей?

-- Мы -- Бровкины, деревенские.

Мальчик разглядывал Алешку по-собачьему, -- то наклонит голову к одному плечу, то к другому. Луна из-за крыши сарая светила ему на большеглазое лицо. Ох, должно быть, бойкий мальчик...

-- Пойдем греться, -- сказал он. -- А не пойдешь, гляди, я тебя... Драться хочешь?

-- Не. -- Алешка живо прилег. И опять они смотрели друг на друга.

-- Пусти, -- протянул голосом Алешка, -- не надо... Я тебе ничего не сделал... Я пойду...

-- А куда пойдешь-то?

-- Сам не знаю куда... Меня обещались в землю вбить по плечи... И дома меня убьют.

-- Порет тятька-то?

-- Тятька меня продал в вечное, ныне не порет. Дворовые, конечно, бьют. А когда дома жил, -- конечно, пороли...

-- Ты что же -- беглый?

-- Нет еще... А тебя как зовут?

-- Алексашкой... Мы Меньшиковы... Меня тятька когда два раза, а когда три раза на день порет. У меня на заднице одни кости остались, мясо все содранное.

-- Эх ты, паря...

-- Пойдем, что ли, греться...

-- Ладно.

Мальчики побежали в подклеть, где давеча Алешка видел огонь в печи. Тут было тепло, сухо, пахло горячим хлебом, горела сальная свеча в железном витом подсвечнике. На прокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. Век бы отсюда не ушел.

-- Васёнка, тятьке ничего не говори, -- скороговоркой сказал Алексашка низенькой бабе-стряпухе. -- Разувайся, Алешка. -- Он снял валенки. Алешка разулся. Залезли на печь, занимавшую половину подклети. Там в темноте чьи-то глаза смотрели не мигая. Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. Она подалась в самую глубь, за трубу.

-- Давайте чего-нибудь говорить, -- прошептал Алексашка. -- У меня мамка померла. Тятька по все дни пьяный, жениться хочет. Мачехи боюсь. Сейчас меня бьют, а тогда душу вытрясут...

-- Они вытрясут, -- поддакнул Алешка.

Девочка за трубой шмыгнула.

-- То-то и я говорю... Намедни у Серпуховских ворот видел, -- цыгане стоят табором, с медведями... На дудках играют... Пляс, песни... Они звали. Уйдем с цыганами бродить?.. А?

-- С цыганами голодно будет, -- сказал Алешка.

-- А то наймемся к купцам чего-нибудь делать... А летом уйдем. В лесу можно медвежонка поймать. Я знаю одного посадского, -- он их ловит, он научит... Ты будешь медведя водить, а я -- петь, плясать... Я все песни знаю. А плясать злее меня нет на Москве.

Девочка за трубой чаще зашмыгала, Алексашка ткнул ее в бок:

-- Замолчи, постылая... Вот что, мы ее с собой тоже возьмем, ладно.

-- С бабой хлопот много...

-- К лету ее возьмем, грибы собирать, -- она дура, дура, а до грибов страсть бойкая... Сейчас мы щей похлебаем, меня позовут наверх молитвы читать, потом пороть. Потом я вернусь. Лягем спать. А чуть свет побежим в Китай-город, за Москву-реку сбегаем, обсмотримся. Там есть знакомые. Я бы давно убежал, товарища не находилось...

-- Купца бы найти, наняться -- пирогами торговать, -- сказал Алешка.

На крыльце бухнула дверь, -- уходили гости, треща ступенями. Грозный голос Данилы крикнул Алексашку наверх.