Книга первая. Глава четвертая. 6

Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, -- снимали шапку. Вся деревня знала: "Ивашкин сын -- Алексей -- сильненький, у царя правая рука, Ивашке только мигнуть -- сейчас ему денег -- сколько нужно, столько отсыпет". На Алешкины деньги (три рубля с полтиной) Бровкин купил телку добрую -- за полтора рубля, овцу -- три гривенника с пятаком, четырех поросят по три алтына, справил сбрую, поставил новые ворота и у мужиков под яровое снял восемь десятин земли, дав рубль деньгами, ведро водки и обещав пятый сноп с урожая.

Стал на ноги человек. Подпоясывался не лыком по кострецу, а московским кушаком под груди, чтобы выпирал сытый живот. Шапку надвигал на самые брови, бороду задирал. Такому поклонишься. И еще говорил: "Погоди, по осени съезжу к сыну, возьму денег, -- мельницу поставлю". Волковский управитель его уже не тыкал -- Ивашкой, но звал уклончиво Бровкиным. От барщины освободил...

И сыновья -- помощники -- подрастали. Яков всю эту зиму ходил в соседнюю деревню к дьячку -- учился грамоте, Гаврилка вытягивался в красивого парня, меньшой, Артамошка, тихоня, был тоже не без ума. Детьми Ивашку Бог не обидел. К дочери, Саньке, уж сватались, но по нынешнему положению отдавать ее за своего брата -- мужика-лапотника, -- это еще надо было подумать...

В июле прошел слух, что войско возвращается из Крыма. Стали ждать ратников, отцов и сыновей. По вечерам бабы выходили на пригорок -- глядеть на дорогу. От бродящего божьего человека узнали, что в соседних деревнях действительно вернулись. Начали бабы плакать: "Наших-то побили..." Наконец появился на деревне ратник Цыган, весь зарос железной бородой, глаз выбит, рубаха, портки сгнили на теле.

Бровкин с семьей ужинали на дворе, хлебали щи с солониной. В ворота постучали: "Во имя отца и сына и святого духа..." Ивашка опустил ложку, подозрительно поглядел на ворота.

-- Аминь, -- ответил. И громче: -- Мотри, у нас кобели злые, постерегись.

Яшка отодвинул щеколду, и вошел Цыган. Оглядел двор, семейство и, раскрыв рот с выбитыми зубами, -- гаркнул хрипло:

-- Здорово! -- Сел на чурбан у стола. -- На прохладе ужинаете? В избе мухи, что ли, надоедают?

Ивашка зашевелил бровями. Но тут Санька самовольно пододвинула Цыгану чашку со щами, вытерла передником ложку, подала.

-- Откушай, батюшка, с нами.

Бровкин удивился Санькиной смелости... "Ужо, -- подумал, -- за косы возьму!.. Эдак-то всякому кидать наше добро..." Но спорить постеснялся. Цыган был голоден, ел, -- жмурился...

-- Воевали? -- спросил Бровкин.

-- Воевали... (И опять -- за щи.)

-- Ну как все-таки? -- повертевшись на скамье, опять спросил Бровкин.

-- Обыкновенно. Как воюют, так и воевали.

-- Одолели татар-то?

-- Одолели... Своих под Перекопом тысяч двадцать уложили, да столько же, когда назад шли...

-- Ах, ах. -- Бровкин покачал головой. -- А у нас говорят: хан покорился нашим...

Цыган открыл желтые редкие зубы.

-- Ты тех, кто в Крыму гнить остался, спроси, как нам хан покорился... Жара, воды нет, слева -- гнилое море, справа -- Черное, пить эту воду нельзя, колодцы татары падалью забили... Стоим за Перекопом -- ни вперед, ни назад. Люди, лошади, как мухи, дохли... Повоевали...

Цыган разгреб усы, вытерся, поглядел кровяным глазом и другим, -- мертвыми веками, -- на Саньку: "Спасибо, девка..." Облокотился.

-- Иван... Я в поход уходил, -- корова у меня оставалась...

-- Да мы говорили управителю: вернешься, как же тебе без коровенки-то? Не послушал, взял.

-- Так... А свиньи? Боров, две свиньи, -- я мир просил за ними присмотреть...

-- Глядели, голубок, глядели... Управитель столовыми кормами нас дюже притеснил... Мы думали, -- может, тебя на войне-то убьют...

-- И свиней моих Волков сожрал?

-- Скушал, скушал.

-- Так... -- Цыган залез в нечесаные железные волосы, поскреб: -- Ладно... Иван!

-- Аюшки?

-- Ты помалкивай, что я к тебе заходил.

-- А кому мне говорить-то? Я и так всегда помалкиваю.

Цыган встал. Покосился на Саньку. Тихо пошел к воротам. И там с угрозой:

-- Смотри -- помалкивай, Иван... Прощай. -- И скрылся. С тех пор его и не видели на деревне.