Книга первая. Глава четвертая. 1

Ивашка Бровкин (Алешкин отец) привез по санному пути в Преображенское воз мороженой птицы, муки, гороху и бочку капусты. Это был столовый оброк Василию Волкову -- домоправитель собрал его с деревеньки и, чтобы добро не гнило, приказал везти господину на место службы, где у Волкова, как у стольника, во дворце имелась своя каморка с чуланом. Въехав во двор, Ивашка Бровкин испугался и снял шапку. Множество богатых саней и возков стояло у Красного крыльца. Переговаривались на утреннем морозе кучки нарядных холопов; кони, украшенные лисьими и волчьими хвостами, балуясь, били чистый снег, зло визжали стоялые жеребцы. Вкруг дымящегося навоза суетились воробьи.

По открытой лестнице всходили и сбегали золотокафтанные стольники и офицеры в иноземных кафтанах с красными отворотами, с бабьими кудрявыми волосами. Ивашка Бровкин признал и своего господина, -- на царских харчах Василий Волков раздобрел, бородка кудрявилась, ходил важно, держась за шелковый кушак.

"Эх, задержат меня, не в добрый час приехал!" -- подумал Ивашка. Разнуздал лошадь, бросил ей сенца. Подошла царская собака, строго желтыми глазами посмотрела на Ивашку, зарычала... Он умильно распустил все морщины: "Собаченька, батюшка, что ты, что ты..." Отошла, сволочь сытая, не укусила, слава Богу. Прошел мимо плечистый конюх.

-- Ты что, бродяга, кормить здесь расположился?..

Но тут конюха окликнули, слава Богу, а то бы целым Ивашке не выпутаться... Сено он убрал, лошадь опять взнуздал. В это время малиново на дворцовой вышке ударили в колокола. Засуетились холопы -- одни повскакали верхами на выносных коней, другие прыгнули на запятки, зверовидные задастые кучера расправили вожжи... На лестнице на каждой ступени стали стольники, сдвинув шапки искривя. Из дворца повалили поезжане: отроки с иконами, юноши с пустыми блюдами, -- дорогие шапки, зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны и шубы загорелись на снегу под осыпанными инеем плакучими березами. Понимая приличие, Бровкин стал креститься. Вышли бояре... Среди них -- женщина во многих шубах, одна дороже другой... Под рогастой кикой брови ее густо набелены -- белые, веки -- сизые -- расписаны до висков, щеки кругло, клюквенно нарумянены... Лицо как блин... В руке -- ветка рябины. Красивая, веселая, видно -- хмельная... Ее вели с крыльца под руки. Дворовые девки, пробегая мимо Ивашки, говорили:

-- Сваха, гляди-ка, -- мамыньки.

-- Сенник приезжала убирать...

-- Постель стелить молодым...

Гикнули конюха, воздух запел от бубенцов, завизжали полозья, посыпался иней с берез, -- поезд потянулся через равнину к сизым дымам Москвы. Ивашка глядел, разинув рот. Его сурово окликнули:

-- Очнись, разиня...

Перед ним стоял Василий Волков. Как и подобает господину, -- брови гневно сдвинуты, глаза строгие, пронизывающие...

-- Чего привез?

Ивашка поклонился в снег и, вынув из-за пазухи письмо от управителя, подал. Василий Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: "Милостивый господин пресветлый государь, посылаем тебе столовый для твоей милости запас. Прости для Бога, что против прежнего года недобрано: гусей битых менее, а индюков и вовсе нет... Народишко в твоей милости деревеньке совсем оскудел, пять душ в бегах ныне, уж и не знаем, как перед тобой отвечать... А иные сами едва с голоду живы, хлеба чуть до Покрова хватило, едят лебеду. По сей причине недобор приключился".

Василий Волков кинулся к телеге: "Покажи!" -- Ивашка расшпилил воз, трясясь от страху... Гуси тощие, куры синие, мука в комках...

-- Ты чего привез? Ты чего мне привез, пес паршивый! -- неистово закричал Волков. -- Воруете! Заворовались! -- Дернул из воза кнут и начал стегать Ивашку. Тот стоял без шапки, не уклонялся, только моргал. Хитрый был мужик, понял: пронесло беду, пускай постегает, через полушубок не больно...

Кнут переломился в черенке. Волков, разгораясь, схватил Ивашку за волосы. В это время от дворца быстро подбегали двое в военных кафтанах. Ивашка подумал: "На подмогу ему, ну -- пропал..." Передний, -- что пониже ростом, -- вдруг налетел на Волкова, ударил его в бок... Господин едва не упал, выпустив Ивашкины волосы. Другой, что повыше, -- синеглазый, с длинным лицом, громко засмеялся... И все трое начали спорить, лаяться... Ивашка испугался не на шутку, опять стал на колени... Волков шумел:

-- Не потерплю бесчестья! Оба мои холопы! Прикажу бить их без пощады... Мне царь -- не указка...

Тогда синеглазый, прищурясь, перебил его:

-- Постой, постой, повтори-ка... Тебе царь -- не указка? Алеша, слышал противные слова? (Ивашке.) Слышал ты?

-- Постой, Александр Данилыч... -- Гнев сразу слетел с Васьки Волкова. -- В беспамятстве я проговорил слова, ей-ей в беспамятстве... Ведь мой же холоп меня же чуть не до смерти...

-- Пойдем к Петру Алексеевичу, там разберемся...

Алексашка зашагал к дворцу, Волков -- за ним, -- на полпути стал хватать за рукав. Третий не пошел за ними, остался около воза и тихо сказал Ивашке:

-- Батя, ведь это я... Не узнал? Я -- Алеша...

Совсем заробел Ивашка. Покосился. Стоит чистый юноша, в дорогом сукне, ясных пуговицах, накладные волосы до плеч, на боку -- палаш. Все может быть и Алеша... Что тут будешь делать? Ивашка отвечал двусмысленно:

-- Конечно, как нам не признать... Дело отецкое...

-- Здравствуй, батя.

-- Здравствуй, честный отрок...

-- Что дома-то у нас?

-- Слава Богу.

-- Живете-то как?

-- Слава Богу...

-- Батя, не узнаешь ты меня...

-- Все может быть...

Ивашка, видя, что битья и страданья больше не будет, надел шапку, подобрал сломанный кнут, сердито начал зашпиливать раскрытый воз. Отрок не уходил, не отвязывался. А может, и в самом деле это пропавший Алешка? Да что из того, -- высоко, значит, птица поднялась. С большого ли ума признавать-то его -- приличнее и не признавать... Все же глаз у Ивашки хитро стал щуриться.

-- Отсюда бы мне в Москву надо, старуха велела соли купить, да денег ни полушки... Алтын бы пять али копеек восемь дали бы, за нами не пропадет, люди свои, отдадим...

-- Батя, родной...

Алешка выхватил из кармана горсть, да не медных, -- серебра: рубля с три али более. Ивашка обомлел. И когда принял в заскорузлую, как ковш, руку эти деньги, -- затрясся, и колени сами подогнулись -- кланяться... Алеша махнул ручкой, убежал... "Ах, сынок, ах, сынок", -- тихо причитывал Ивашка. Сощуренные глаза его быстро посматривали, -- не видал ли эти деньги кто из челяди? Две деньги сунул за щеку для верности, остальные в шапку. Поскорее выгрузил воз, сдав добро господскому слуге под расписку, и, нахлестывая вожжами, погнал в Москву.

Плохо бы отозвались Ваське Волкову его слова: "Мне-де царь -- не указка", -- спознаться бы ему с заплечными мастерами в приказе Тайных дел... Но, вскочив за Алексашкой в сени, он повис у него на руке, проволокся несколько по полу и, плача, умолил взять перстень с лалом -- сдернул с пальца...

-- Смотри, дворянский сын, сволочь, -- проговорил Алексашка, сажая дорогое кольцо на средний палец, -- в последний раз тебя выручаю... Да еще Алешке Бровкину дашь за бесчестие деньгами али сукном... Понял?

Взглянув на лал, с усмешкой тряхнул париком и пошел на точеных каблуках, покачивая плечами... Давно ли люди на базарах его за виски таскали, нюхнув пироги с гнилой зайчатиной? Ах, какую силу стал брать человек!.. Волков понуро побрел к себе в каморку. Отомкнув сундук со звоном, бережно отыскал кусок сукна... До слез стало жалко, обидно... Кому? Мужицкому сыну, холопу, коего плетью поперек морды -- дарить! Погоревал. Крикнул слугу:

-- Отнеси первой Преображенской роты барабанщику Алексею Бровкину, -- скажешь, мол, кланяюсь, чтоб между нами была любовь... -- Вдруг, стиснув кулак, грозно -- слуге: -- Ты зубы-то не скаль, двину в зубы-то... С Алешкой говори тихо, человечно, бережно, -- он, подлец, ныне опасный...

Алексашка Меньшиков искал Петра по всем палатам, где слуги накрывали праздничными уборами лавки и подоконники, стелили ковры, вешали слежавшиеся за долгие годы занавесы и шитые жемчугом застенки на образа... Наливали лампады. Стук и беготня раздавались по всему дворцу.

Петра он нашел одного в сеннике, только что убранном свахой, -- пристройке без земляного наката на потолке (чтоб молодые легли спать не под землей, как в могиле). Петр был в царском для малого выхода платье. В руке все еще держал шелковый платочек, поданный ему, когда встречал сваху. Платочек был изорван в клочья зубами. Петр, вскользь взглянув на Алексашку, залился румянцем...

-- Убранство красивое, -- проговорил Алексашка певуче, -- чисто в раю для ангелов приготовлено...

Петр разжал зубы и хохотнул. Указал на постель:

-- Чепуха какая...

-- Окажется молодая ладная, горячая, так -- и не чепуха... Лопни глаза, мин херц, слаще этого ничего нет...

-- Врешь ты все...

-- Я-то с четырнадцати лет это знаю... Да еще какие шкуры-девки попадались... А твоя-то, говорят, распрекрасная краля...

Петр коротко передохнул. Опять оглянул бревенчатый сенник с высоко прорубленными в трех стенах цветными окошками. В простенках -- тегеранские ковры, пол застлан ковром с птицами и единорогами. В углах воткнуто четыре стрелы, на каждой повешено по сорок соболей и калач. На двух сдвинутых лавках, на двадцати семи ржаных снопах, на семи перинах постлана шелковая постель со множеством подушек в жемчужных наволоках, сверху на них лежала меховая шапка. В ногах куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки с пшеницей, рожью, овсом и ячменем...

-- Что ж, ты так ее и не видел? -- спросил Петр.

-- Мы с Алешкой челядинцев подкупили и на крышу лазили. Никак нельзя... Невеста в потемках сидит, мать от нее ни на шаг, -- сглазу боятся, чтобы не испортили... Сору не велено из ее светлицы выносить... Дядья Лопухины день и ночь по двору ходят с пищалями, саблями...

-- Про Софью узнавал?

-- Что ж, -- побесилась, а разве она может запретить тебе жениться? Ты смотри, мин херц, как сядете с молодой за стол, ничего не ешь, не пей... А захочешь испить, оглянись на меня, я подам чашу, из нее и пей...

Петр опять укусил изорванный платочек.

-- В слободу съездим? Никто чтоб не узнал... На часок... А?

-- Не проси, мин херц, сейчас и не думай об Монсихе...

Петр вытянул шею, раздул ноздри, бледнея.

-- Волю взял со мной говорить! (Схватил Алексашку за грудь -- отлетели пуговицы...) Осмелел? -- Сопнув, тряхнул еще, но отпустил, и, спокойнее: -- Принеси шубу поплоше... Выйду в огород, туда подашь сани...