Книга первая. Глава первая. 2

Чуть проторенная дорога вела лесом. Вековые сосны закрывали небо. Бурелом, чащоба -- тяжелые места. Землею этой Василий, сын Волков, в позапрошлом году был поверстан в отвод от отца, московского служилого дворянина. Поместный приказ поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, и при них крестьян приписано тридцать семь душ с семьями.

Василий поставил усадьбу, да протратился, половину земли пришлось заложить в монастыре. Монахи дали денег под большой рост -- двадцать копеечек с рубля. А надо было по верстке быть на государевой службе на коне добром, в панцире, с саблею, с пищалью и вести с собой ратников, троих мужиков, на конях же, в тегилеях, в саблях, в саадаках... Едва-едва на монастырские деньги поднял он такое вооружение. А жить самому? А дворню прокормить? А рост плати монахам?

Царская казна пощады не знает. Что ни год -- новый наказ, новые деньги -- кормовые, дорожные, дани и оброки. Себе много ли перепадет? И все спрашивают с помещика -- почему ленив выколачивать оброк. А с мужика больше одной шкуры не сдерешь. Истощало государство при покойном царе Алексее Михайловиче от войн, от смут и бунтов. Как погулял по земле вор анафема Стенька Разин, -- крестьяне забыли Бога. Чуть прижмешь покрепче -- скалят зубы по-волчьи. От тягот бегут на Дон, -- откуда их ни грамотой, ни саблей не добыть.

Конь плелся дорожной рысцой, весь покрылся инеем. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Прильнув к стволам, на проезжего глядели пушистохвостые белки, -- гибель в лесах была этой белки. Иван Артемич лежал в санях и думал, -- мужику одно только и оставалось: думать...

"Ну, ладно... Того подай, этого подай... Тому заплати, этому заплати... Но -- прорва, -- эдакое государство! -- разве ее напитаешь? От работы не бегаем, терпим. А в Москве бояре в золотых возках стали ездить. Подай ему и на возок, сытому дьяволу. Ну, ладно... Ты заставь, бери, что тебе надо, но не озорничай... А это, ребята, две шкуры драть -- озорство. Государевых людей ныне развелось -- плюнь, и там дьяк, али подьячий, али целовальник сидит, пишет... А мужик один... Ох, ребята, лучше я убегу, зверь меня в лесу заломает, смерть скорее, чем это озорство... Так вы долго на нас не прокормитесь..."

Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, и не так. Из леса на дорогу выехал, стоя в санях на коленках, Цыган (по прозвищу), волковский же крестьянин, черный, с проседью, мужик. Лет пятнадцать он был в бегах, шатался меж двор. Но вышел указ: вернуть помещикам всех беглых без срока давности. Цыгана взяли под Воронежем, где он крестьянствовал, и вернули Волкову-старшему. Он опять было навострил лапти, -- поймали, и велено было Цыгана бить кнутом без пощады и держать в тюрьме, -- на усадьбе же у Волкова, -- а как кожа подживет, вынув, в другой ряд бить его кнутом же без пощады и опять кинуть в тюрьму, чтобы ему, плуту, вору, впредь бегать было неповадно. Цыган только тем и выручился, что его отписали на Васильеву дачу.

-- Здорово, -- сказал Цыган Ивану и пересел в его сани.

-- Здорово.

-- Ничего не слышно?

-- Хорошего будто ничего не слышно...

Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:

-- Встретил в лесу человека: царь, говорит, помирает.

Иван Артемич привстал в санях. Жуть взяла... "Тпру"... Стащил колпак, перекрестился:

-- Кого же теперь царем-то скажут?

-- Окромя, говорит, некого, как мальчонку, Петра Алексеевича. А он едва титьку бросил...

-- Ну, парень! -- Иван нахлобучил колпак, глаза побелели. -- Ну, парень... Жди теперь боярского царства. Все распропадем...

-- Пропадем, а может, и ничего -- так-то. -- Цыган подсунулся вплоть. Подмигнул. -- Человек этот сказывал -- быть смуте... Может, еще поживем, хлеб пожуем, чай -- бывалые. -- Цыган оскалил лешачьи зубы и засмеялся, кашлянул на весь лес.

Белка кинулась со ствола, перелетела через дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек в косом свете. Большое малиновое солнце повисло в конце дороги над бугром, над высокими частоколами, крутыми кровлями и дымами волковской усадьбы...