Книга третья. Глава вторая. 2

-- Батюшки, накурили, как в берлоге! Да сидите, сидите, будьте без чинов. Здорово! -- грубо-весело сказал Александр Данилович. -- На реку, что ли, сходим? А? -- И он, сбросив плащ, стащив шляпу вместе с огромным париком, присел к столу, поглядел на валяющиеся обглоданные мослы, заглянул в пустую чашку. -- Со скуки рано пообедал, спать лег на часок, а -- просыпаюсь -- в доме нет никого, ни гостей, ни челяди. Бросили генерал-губернатора... Мог я во сне умереть, и никто бы не знал. -- Он глазом мигнул Алексею. -- Господин подполковник, перцовочки поднеси да расстарайся капустки, -- голова что-то болит... Ну, а у вас как дела, братья-корабельщики? Надо, надо поторапливаться. Завтра схожу, посмотрю.

Алексей принес из сеней капусту и штоф. Александр Данилович, отставляя холеный мизинец с большим бриллиантовым перстнем, осторожно налил одному себе, захватил с тарелки щепоть капусты с ледком, прищурясь, вытянул из чарки и, раскрыв глаза, начал хрустко жевать капусту.

-- Хуже нет воскресенья, так я скучаю по воскресеньям, ужас. Или весна, что ли, здешняя такая вредная?.. Все тело разломило и тянет... Баб нет -- вот причина!.. Вот тебе и завоеватели! Довоевались! Построили городок, -- баб нет! Ей-Богу, отпрошусь у Петра Алексеевича, не надо и не надо мне генерал-губернаторства... Лучше я в Москве в рядах буду чем-нибудь торговать, перебиваться... Да девки-то какие в Москве! Венусы! Глаза лукавые, щеки горячие, сами нежные да смешливые... Ну, пойдемте, пойдемте на реку, здесь что-то душно...

Александр Данилович не мог долго сидеть на одном месте, времени ему никогда не хватало, как и всем, кто работал с царем Петром; говорил он одно, сам думал другое и разное. Приспособиться к нему было очень трудно, и человек он был опасный. Опять -- натащил парик и шляпу, накинул плащ на собольих пупках и вышел из мазанки вместе с братьями Бровкиными. Сразу в лицо задул сильный, сырой весенний ветер. По всему Фомину острову, как называли его в старину, -- а теперь Питербургской стороной, -- шумели сосны так мягко и могуче, будто из бездны бездн голубого неба лилась река... Кричали грачи, кружась над голыми редкими березами.

Алексеева мазанка стояла в глубине очищенной от леса и выкорчеванной Троицкой площади, неподалеку от только что построенных деревянных гостиных рядов; лавки были накрест забиты досками, купцы еще не приехали; направо виднелись оголенные от снега земляные валы и бастионы крепости; пока только один из бастионов -- бомбардира Петра Алексеева -- был до половины одет камнем, там на мачте плескался белый с андреевским крестом морской флаг -- в предвестии ожидаемого флота.

По всей площади ветром рябило воду; Александр Данилович, не разбирая, шлепал ботфортами, шел -- наискосок -- к Неве. Главная площадь Питербурха была только в разговорах да на планах, которые Петр Алексеевич чертил в своей записной книжке; а всего-то здесь стояла бревенчатая, проконопаченная мохом церковка -- Троицкий собор, да неподалеку от него -- ближе к реке -- дом Петра Алексеевича, -- чисто рубленная изба в две горницы, снаружи обшитая тесом и выкрашенная под кирпич, на крыше, на коньке, поставлены деревянные -- крашеные -- мортира и две бомбы, как бы с горящими фитилями.

По другой стороне площади находился низенький голландский дом, весьма располагающий к тому, чтобы туда зайти, -- из трубы его постоянно курился дымок, за окном сквозь мутные стеклышки, виднелась оловянная посуда и висящие колбасы, на входной двери намалеван преужасный штурман с пиратской бородой, в одной руке он держит пивную кружку, в другой -- чем играют в кости, над входом скрипела на шесте вывеска: "Аустерия четырех фрегатов".

Когда вышли на реку, ветер подхватил плащи, взметнул парики. Лед на Неве был синий, с большими полыньями, с высокими уже навозными дорогами. Александр Данилович вдруг рассердился:

-- Две тысячи рублев отпустили им на все работы! Ах, чернильные души, ах, постники, грибоеды! Да наплевал я на дьяков, на подьячих, на все Приказы, -- в Москве над полушкой трясутся, бумагу переводят! Я здесь хозяин! У меня есть деньги, есть лошади, мужиков добрых могу достать, сколько надобно, где я их найду -- это мое дело... Вы запомните, братья Бровкины, сюда не дремать приехали... Не доспать, не доесть -- к концу мая должны быть готовы все причалы, и боны, и амбары... Да не только на левом берегу, где вам указано... Здесь, на Питербурхской стороне, должны быть удобства, чтобы подойти, пришвартоваться большому кораблю... -- Александр Данилович быстро шел по берегу, указывая -- где начинать бить сваи, где ставить причалы. -- После морской виктории подплывет флагман, с пальбой, с продырявленными парусами, -- что ж ему в устье Фонтанки швартоваться? Нет -- здесь! -- Он топал ботфортом в лужу. -- А случится -- приплывет из Англии, из Голландии богатый гость, -- вот -- дом Петра Алексеевича, вот -- мой дом -- милости просим...

Дом Александра Даниловича, или генерал-губернаторский дворец, -- в ста саженях от царской избушки -- вверх по реке, -- построен был наспех, глинобитный, штукатуренный, с высокой голландской крышей, видной издалече по реке; как раз посреди фасада было устроено крыльцо на двух плоских колоннах, с портиком, на котором -- на правом скате -- лежал деревянный золоченый Нептун с трезубцем, на левом скате -- Наяда, с большими грудями, локтем опиралась на опрокинутый горшок; в треугольнике портика -- шифр "А. М.", обвитый змеей; на крыше -- на мачте -- собственный флаг генерал-губернатора; перед крыльцом стояли две пушки.

-- Домишко не стыдно иностранным показать... Хороши, ах, хороши боги морские! Вот, кажется, вышли из моря и легли у меня над крыльцом... А как флот-то со Свири здесь мимо проплывает, да из пушек мы надымим... Красиво, ax, красиво!..

Александр Данилович любовался на свой дом, прищуривал синие глаза. Потом повернулся и крякнул с досады, глядя на далекий левый берег, где ветер качал одинокие сосны среди пней и плешин.

-- Ах, обидно!.. Малость тут попортили сгоряча... -- Он указал тростью на то место, где Фонтанка вытекала из Невы. -- Какая была першпектива перед моими окнами, -- бор стоял стеной, там бы плезир поставить для летнего удовольствия... Вырубили! Вот, черт, всегда так... Ну, что ж, пойдемте ко мне, чего-нибудь соберем, выпьем...

-- Господин генерал-губернатор, -- сказал Алексей, -- взгляните -- сверху по Неве что-то много саней идет... Уж не государь ли?

Александр Данилович только взглянул: "Он!" -- и спохватился. Братья Бровкины тотчас побежали в разные стороны с приказами, сам он поспешил к дому, громким голосом зовя людей. И через небольшое время опять стоял на берегу, на мостках, -- в одном преображенском мундире, с огромными -- шитыми золотом -- красными обшлагами, с шелковым шарфом через плечо, при шпаге -- той самой, с которой в позапрошлом году лез на абордаж на борт шведского фрегата в невском устье.

По вздувшемуся льду Невы, на которую и смотреть-то было страшно, приближался далеко растянувшийся обоз. Полсотни драгун начали бодрить заморенных лошадей и поскакали к берегу, -- в спасенье полыньи. За ними по сплошной воде повернул тяжелый кожаный возок и остановился у мостков. Едва только из глубины возка, из-за медвежьих одеял, высунулась длинная нога в ботфорте, -- около генерал-губернаторского дома ударили две пушки. Вслед за ботфортом протянулись два тулупьих рукава, из них выпростались пальцы с крепкими ногтями, ухватились за кожаный фартук возка, и оттуда был низковатый голос:

-- Данилыч, помоги, вот, черт, -- не вылезу...

Александр Данилович прыгнул с мостков по колена в воду и потащил Петра Алексеевича. В это время все бастионы Петропавловской крепости блеснули огнями, окутались дымом, покатился грохот по Неве. У царского домика на мачту пополз штандарт.

Петр Алексеевич вылез на мостки, потянулся, распрямился, сдвинул на затылок меховой колпак и -- первое -- взглянул на Данилыча, на его покрасневшее от радости длинное лицо, прыгающие брови. Взял его рукой за щеки, сжал:

-- Здравствуй, камрад... Не изволил ко мне приехать, а я ждал... Ну, вот -- сам приехал... Тащи с меня тулуп. Дорога дрянная, пониже Шлиссельбурга едва не потонул, всего уваляло на ухабах, в ноге -- мурашки...

Петр Алексеевич остался в суконном кафтанчике на беличьем меху; подставляя ветру круглое небритое лицо со взъерошенными усами, начал глядеть на крутящиеся весенние облака, на быстрые тени, пролетающие по лужам и полыньям, на яростное -- сквозь прорывы облаков -- бездремное солнце за Васильевским островом; у него раздулись ноздри, с боков маленького рта появились ямочки.

-- Парадиз! -- сказал. -- Ей-ей, Данилыч, парадиз, земной рай... Морем пахнет...

По площади, разбрызгивая лужи, бежали люди. Позади бегущих тяжело ударяли башмаками, шли в линию преображенцы и семеновцы в зеленых узких кафтанах, в белых гетрах, держали ружья с багинетами перед собой.