XXII.

Конец бури.

-- Земля, земля!-- закричал Пантагрюэль. Я вижу землю! Мужайтесь, дети! Мы недалеко от гавани. Я вижу, что небо с севера начинает уже проясняться. Чувствуете ли вы дуновение сирокко?

-- Мужайтесь, дети!-- закричал шкипер. Море укладывается. Поднять паруса! Inse! Inse! К топселям на бизань-мачте! Канат на кабестан! Поворачивай на другой галс! Берись за руль! Inse! Inse! Inse! Поставь румпель!.....

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

-- О!-- вскричал Эпистемон. Мужайтесь и надейтесь! Я вижу справа, как сверкает в небе Кастор.

-- Бе, бе, бу, бу,-- сказал Панург,-- боюсь, что это Елена-гуляка.

-- Нет,-- отвечали. Эпистемон,-- это, в самом деле, Кастор или Миксархачевас, если тебе больше нравится аргивское его название. Гей! Гей! Я вижу землю; я вижу гавань; я вижу толпу людей на пристани. Я вижу огонь маяка.

-- Гей! Гей!-- говорит шкипер. Обогни мыс и песчаные отмели!

-- Обогнули!-- отвечали матросы.

-- Наш корабль плывет и наш конвой также,-- сказал шкипер. Помощь пришла во время.

-- Золотые слова, клянусь св. Жаном,-- заметил Панург.

-- Мня, мня, мня,-- говорит брат Жан,-- если я тебе дам хоть каплю вина, будь я проклят! Слышишь ты, чортов навоз? Прошу, любезнейший, подать полный кубок лучшого вина. Принеси кувшины, Гимнаст, а также разбойник, пирог с ямбами или с ветчиной, мне все равно {Тут непереводимая игра словами jambique и jambonique.}. Но, смотри, не урони.

-- Мужайтесь,-- вскричал Пантагрюэль,-- мужайтесь, дети! Будьте вежливы. Поглядите, вот плывут к нашему кораблю две барки, три галеры, пять английских судов, четыре гондолы и шесть фрегатов, посылаемых к нам на помощь добрыми островитянами. Но кто там так вопит, и жалуется? Разве я не держу мачту обеими руками так крепко, как не сдержать ее и двумя стами канатов?

-- Это,-- отвечал брат Жан,-- беднягу Панурга трясет телячья лихорадка. Он дрожит от страха, когда бывает пьян.

-- Если бы он помогал нам,-- сказал Пантагрюэль,-- то я бы не меньше уважал его за то, что он во время такой ужасной и опасной бури испытывал страх. Ведь, если постоянный страх обозначает робкое и подлое сердце,-- таким трусом был Агамемнон, и за это Ахиллес, понося его, говорил, что у него собачий глаз и оленье сердце,-- то отсутствие страха в виду очевидной и страшной опасности служит признаком недостатка сообразительности или полного её отсутствия. Но если я и не скажу, что всего страшнее в жизни, после гнева Господня смерть; то все же не стану вмешиваться в спор Сократа и академиков о том, что смерть сама по себе не дурна и смерти не следует бояться. Но еще Гомер сказал, что тяжело, противно и обидно погибнуть в море. И когда Эней был застигнут бурей со своими кораблями близ Сицилии, то он пожалел, что не пал от руки Диомеда, и говорил, что трижды, четырежды счастливы те, которые погибли при пожаре Трои. Из нас никто не погиб. Воздадим за это хвалу Богу Вседержителю. Но, тем не менее, мы в очень жалком положении. Нам придется починить наше судно. Постарайтесь теперь высадиться на берег.