Часть 1

ФРАНСУА РАБЛЭ

ГАРГАНТЮА и ПАНТАГРЮЭЛЬ

В ПЯТИ КНИГАХ

С ФРАНЦУЗСКАГО ТЕКСТА XVI ВЕКА

ПЕРВЫЙ РУССКИЙ ПЕРЕВОД А. Н. ЭНГЕЛЬГАРДТ

С ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ ДОРЭ

Издание редакции "Нового Ж урнала Иностранной Литературы"

С.-ПЕТЕРБУРГ 1901

http://az.lib.ru/

Бычков М. Н.

О ПЕРЕВОДЕ РАБЛЭ.

Перевод произведений Раблэ представляет значительные трудности, и лучшим доказательством этого служит то, что, несмотря на ретивость русских переводчиков, эти произведения до сих пор не были переведены.

Трудно переводит Раблэ, во-первых, вследствие устаревшого в сильной степени языка; во-вторых, вследствие оригинальности речи, прихотливости оборотов и образности слога. Есть, например, главы, сплошь состоящия из французских поговорок, для которых пришлось подбирать соответствующия русския.

Всякий компетентный человек поймет, какая это, во всяком случае, копотливая работа.

Мало того: в сочинениях Раблэ разсеяно пропасть намеков, исторических и иных, часто на такия события, память о которых затерялась, и раскапывать их значение, догадаться об их смысле -- труд головоломный.

Наконец, не последнею трудностью является простота, чтобы не сказать грубость, воззрений тою века, когда жил Раблэ, и благодаря этому он не стесняясь называет своими именами такие вещи, о которых мы совсем умалчиваем, и находит комическими и достойными служит предметом шутливых выходок такия , явления человеческой жизни и организма, которые нам не кажутся больше забавными и говорит о которых мы считаем просто неприличным. Сгладит эти неприличные, по нашим воззрениям, выходки -- для переводчика обязательно, вполне вычеркнуть -- вряд ли возможно, ибо от характеризуют свое время; переводит же их, во всяком случае, крайне неприятно.

По всем этим причинам на исполнение этого первого русского перевода эпопеи Раблэ потребовалось более-трех лет.

БИОГРАФИЧЕСКИЯ СВЕДЕНИЯ О РАБЛЭ.

Хотя о жизни Раблэ собрано довольно много сведений, но большая часть их не считается вполне достоверными. Одно несомненно: а именно, что Франсуа Раблэ родился в Шиноне, в Турени, ибо он сам подписывается Rabelaesus Chinonensis. Но биографы его расходятся в показаниях о дате его рождения. Одни считают, что он родился в 1483 г., другие -- в 1495 г., наконец, третьи указывают на 1490 г., ссылаясь на то, что эта дата показана историком де-Ту (de Thou).

Вообще жизнь Раблэ представляет много неясностей, легенд и загадок. Но одно также несомненно, что эта жизнь совсем не подходит к идее, которую мог бы породить его роман. Хотя она изобилует довольно романическими приключениями, но по существу очень сериозна и почти сплошь наполнена неустанным трудом.

Но традиция и легенда не могли удовлетвориться такой солидной и трудовой жизнью автора "Гаргантюа" и "Пантагрюэля"; Они пустили в обращение разсказы о разных шутовских и неприличных выходках, которые будто, бы позволял себе Раблэ. Они представляют его пьянствующим публично и подающим пример разгула на деревенских праздниках. Они разсказывают, что он прибавлял в вину монахов снадобья, от которых те становились безсильными или, наоборот, слишком возбужденными. Они обвиняли его в том, что однажды он занял место на пьедестале статуи св. Франциска, выставленной для поклонения прихожан, и позволил себе всякого рода неприличные телодвижения. Короче сказать, они приписывают ему самому те действия, какия он приписывал героям своих романов. Общественное мнение не умеет отличать человека от сочинителя и смешивает их. Оно часто ошибается в этом отношении, потому что воображение и поведение -- две вещи разные. И все указывает на то, что оно ошибалось, когда верило анекдотам, сочиненным о монастырской жизни Раблэ.

Мнение, что отец Раблэ был трактирщиком, тоже не представляется вполне достоверным. Что касается того, как и где учился Раблэ, то полагают, что первоначальное образование он получил в школе, основанной бенедиктинскими монахами при аббатстве Сёлье (Seuillé), а по достижении двадцатилетнего возраста постригся, по желанию родителей, в монахи. Несомненно пребывание его в монастыре Фонтенуа-ле-Конт, в нижнем Пуату, где он, как предполагают, прошел все степени монашеской иерархии и в 1519 г. или 1520 г. рукоположен был иеромонахом. В 1519 г. достоверный документ свидетельствует о присутствии Раблэ в этом монастыре, равно как и о том, что он принадлежал к числу его нотаблей.

В 1524 г. папа Климент VII разрешил ему поступить в монахи бенедиктинского ордена по причинам, которые изложены ниже. В XVI веке в монахи шли не только по призванию, но и вследствие чисто случайных обстоятельств: младшие сыновья многочисленных семей (Раблэ, по преданию, был младшим из нескольких братьев); люди, отмеченные телесными недостатками; те, которые желали уклониться от физического труда,-- роковым образом обречены были на монашество. Монахом Раблэ стал по желанию родителей, а бенедиктинцем вследствие преследований, которым он подвергался в монастыре Фонтенуа-ле-Конт за свою страсть к наукам вообще и к изучению греческого языка в особенности. В этом монастыре образовалась горсть ученых, не лишенных значения, если судить по связям, которые они составили. К числу их принадлежал Пьер Ами или Лами, Раблэ и еще один монах, французское имя которого неизвестно. Они со страстью изучали латинския и греческие древности. Раблэ горел страстью к знанию. Он не только изучал древние языки, и в особенности греческий, но также и астрономию, юриспруденцию и вообще приобрел те энциклопедическия знания, на какие претендовали ученые эпохи Возрождения. Но это рвение к науке испугало его собратьев. Греческий язык преимущественно считался опасным и ведущим к ереси. Эллинизм Пьера Лами и Раблэ сделал их подозрительными в Фонтенуа-ле-Конт. В их кельях произвели обыск; у них найдены были греческие книги и сочинения Эразма, тоже пользовавшияся у монахов худой славой. Оба друга, бежали из монастыря, спасаясь от преследований, и только в 1524 г., как выше сказано, папа Климент VII разрешил Раблэ перейти в бенедиктинский орден, более благоприятный дли науки и ученых.

Но если Раблэ случайно стал монахом, зато медиком он сделался по охоте и по призванию. В реестрах медицинского факультета в Монпелье сохранились официальные и самые достоверные сведения об имматрикуляции Раблэ студентом 17-го сентября 1530 г.

От пребывания его в Монпелье остались воспоминания,-- одни достоверные, другия сомнительные. В самый день приезда в Монпелье Раблэ вошел в большую медицинскую аудиторию. Там защищался тезис о врачебных свойствах лекарственных растений. Он прислушивается к диссертациям присутствующих. Они кажутся ему холодными, незначительными. Он показывает знаки нетерпения. Декан замечает это: он приглашает его принять участие в диспуте. Раблэ скромно извиняется в том, что решается высказать свое мнение среди стольких знаменитых докторов. Затем переходит к спорным вопросам и так красноречиво, остроумно разбирает их, что вся аудитория рукоплещет и объявляет его достойным быть доктором.

Более достоверным считается известие о том, что Раблэ принимал участие в комическом представлении, о котором у него самого сохранилось воспоминание в "Пантагрюэле" (кн. III, гл. XXXIV). Он играл со своими товарищами студентами "La morale comédie de celuy qui avait {Нравственная комедия человека, женившагося на немой женщине.} espousé une femme mute (muette)", канва которой послужила Мольеру для "Médecin, malgré lui" {Врач поневоле.}.

В ноябре 1531 года Раблэ поступил врачом в Лионскую больницу, о чем свидетельствует запись о получении им жалованья за первые три месяца службы. Врачеванием больных Раблэ занимался ревностно и со страстью. По его словам, он и роман свой написал лишь для того, чтобы развлекать своих пациентов. С искренним убеждением, ссылаясь на авторитет Платона и Аверроэса, он утверждает, что все усилия врача относительно пациента "должны клониться к тому, чтобы увеселять его, не оскорбляя Господа, и никоим образом его не огорчать" {Раблэ был одним из первых анатомов, которые публично демонстрировали на трупах. В сборнике латинских стихов Доде, напечатанном в Лионе в 1638 г., есть эпитафия одного повешенного, анатомированного, в присутствии многочисленной аудитории, Франсуа Раблэ, объяснявшим строение человеческого тела.}. Кардинал дю-Беллэ (du Bellay), бывший сначала епископом в Байонне, затем в Париже, на которого возложена была Франциском I дипломатическая миссия к римской курии, пригласил Раблэ в качестве врача, и тот последовал за ним в Рим. Легенда не могла пропустить пребывание Раблэ в Риме, не приукрасив его на свой лад. Она придумала такие черты, какие могли подойти к физиономии автора "Гаргантюа" и "Пантагрюэля". Она заставляет его играть скорее роль шута, нежели врача, парижского епископа. Вот какие историйки она сообщает о нем. Парижский епископ отправился, по обычаю, целовать ноги папы. Раблэ, состоявший в свите, держался в стороне и сказал довольно громко, чтобы его разслышали, что так как его господина, который был важным вельможей во Франции, признают достойным поцеловать только ноги его святейшества, то он, не будучи достойным такой чести, просит поцеловать зад папы, с тем только,-- чтобы его вымыли. Легенда превратила в анекдот несколько строк из главы XLVIII четвертой книги "Пантагрюэля".

В другой раз, будто бы папа позволил ему просить у него какой-нибудь милости, и Раблэ сказал, что единственная, какой он добивается, это -- чтобы его отлучить от церкви. Папа пожелал знать, почему он этого хочет.

-- Св. отец,-- отвечал Раблэ,-- я француз и уроженец-городка Шинона, где очень пристрастны к кострам и уже сожгли много добрых людей и моих родственников; если же ваше святейшество отлучите меня от церкви, я никогда не сгорю. А причина этому та, что по пути в этот город мы проезжали с господином парижским епископом через Tarantaise, где было очень холодно, и, доехав до избушки, где жила одна бедная женщина, попросили ее развести огонь, предлагая ей какия угодно деньги. Чтобы зажечь дрова, она сожгла часть своего соломенного тюфяка, итак как дрова не загорелись, то принялась ругаться и говорить: "Верно папа собственной глоткой проклял эти дрова, что они не могут гореть!" И мы должны были ехать дальше, не обогревшись.

Раблэ прожил в Риме первые три месяца 1534 г., затем вернулся во Францию, но вскоре опять уехал в Рим, где пребывал с июля 1535 г. до марта 1536 г.

В 1539 г. Раблэ перешел на службу к Гильому дю-Беллэ, старшему брату кардинала дю-Беллэ. Это один из людей, игравших значительную роль в царствование Франциска I. Деятельный и искусный дипломат, он назначен был в 1537 г. губернатором Пьемонта и оказал важные услуги, занесенные в историю. Раблэ находился 18-го ноября 1539 г. в Шамбери, а в июле и октябре 1540_г. в Турине. Он переписывался оттуда с Пелисье, епископом в Нарбонне, а затем в Монпелье, в эту же эпоху бывшим французским послом в Венеции. Во втором из этих писем толкуется о приобретении еврейских и сирийских манускриптов и греческих книг для "библиотеки" короля. Весьма вероятно, что в продолжение того времени, как Раблэ находился в качестве врача при Гильоме дю-Беллэ, он неоднократно ездил во Францию. Он должен был наезжать в Лион, чтобы следить за печатанием первых двух книг своего романа, издания которого следовали одно за другим.

К одному из пребываний его в Лионе относится эпизод в его жизни, о котором сообщает один новейший биограф Раблэ, основываясь на показаниях двух тулузских ученых. В этом городе у Раблэ родился сын, который жил два года. В Тулузе найдены сведения об этом обстоятельстве в латинских стихах, оставшихся в рукописи современника Раблэ, "весьма ученого и добродетельного" профессора юриспруденция Буассонэ. Буассонэ посвятил несколько латинских стихотворений ребенку, по имени Теодул Раблэ, умершему двух лет от роду, и подробности, которые он дает, не оставляют сомнения насчет-того, кто был отцом этого ребенка. "Лион его родина, а отец -- Раблэ. Кто не знает ни Лиона, ни Раблэ -- не знает двух великих вещей в этом мире."

До самой старости Раблэ вел скитальческую жизнь и только в 1550 г., когда ему было уже, около 67 лет, он получил приход в Медоне, принадлежавшем к епархии его покровителя -- кардинала дю-Беллэ, где и пребывал до смерти, точная дата которой так же неопределенна, как и дата его рождения. Вообще же полагают, что он умер в 1553 г.

Скитальческая жизнь не помешала Раблэ написать, кроме его знаменитых романов "Гаргантюа" и "Пантагрюэль", очень много сочинений по всем отраслям тогдашнего знания. Время, когда жил Раблэ, было эпохой сильного умственного движения, и Раблэ принимал в нем самое деятельное участие. Он был одним из передовых людей своего века и неустанно боролся за новые идеи, разрушавшия средневековые устои. Его оружием были ирония и насмешка. Само собой разумеется, он подвергался преследованиям, несмотря на милостивое отношение к нему не только светских государей его времени -- Франциска I и Генриха II, но и двоих пап -- Климента VII и Павла III. Во время вторичного пребывания в Риме Раблэ озаботился регуляризировать свое положение. Он послал папе Павлу III прошение по случаю своего отступничества (supplicatio pro apostasia). Он сознавался в нем, что уклонился от монастырской жизни и скитался по белу свету, и просил у первосвященника полного отпущения грехов, позволения снова облечься в рясу бенедиктинского монаха и вернуться в монастырь этого ордена, какой его захочет принять, и практиковать везде, с разрешения настоятеля, искусство медицины, в котором он достиг степени бакалавра, магистра и доктора, и практиковать его в пределах, предписанных каноническими законами духовным лицам, т.-е. до применения железа и огня включительно, ради одного человеколюбия и без всяких корыстных целей. В этой просьбе его поддерживали весьма влиятельные покровители, кардиналы Джинукки и Синонетта. Просьба была исполнена декретом папы Павла III от 17 января 1536 года, второго по восшествии его на папский престол. Этот декрет составлен в самых лестных для Раблэ выражениях: "во внимание к вашему рвению к религии, науке и литературе, к вашей честной жизни и добрым нравам, которые говорят за вас... тронутые вашими мольбами, мы вас прощаем и пр.". Сорбонна, университет и парламент преследовали сочинения Раблэ, несмотря, как выше сказано, на покровительство Франциска I и Генриха II. Одно время даже Раблэ вынужден был спастись бегством в Метц, чтобы избегнуть опасности быть сожженным на костре за свободомыслие.

Сочинения Раблэ вызывали самые разнообразные комментарии. Долгое время в них видели аллегорическую историю XVI века. "Гаргантюа",-- говорили,-- это олицетворение Франциска I, а "Пантагрюэль" -- не кто иной, как Генрих II. Но, конечно, это ошибочный взгляд. Раблэ -- великий сатирик: он смеется над всеми, даже над читателями. В десятистишии, предпосланном "Гаргантюа", он говорит им:

"Vray est р'ису pen de perfection

Vous apprendrez, si non en cas de rire" 1 ).

1 ) Правда, вы мало узнаете здесь совершенного, разве только посмеетесь.

Всякого рода насмешки, накопившияся в течение веков над старым общественным порядком, собраны в его творениях. Ничто от нёго не ускользнуло: откровенные резкости сказок, смелые выходки фарса, монастырские шуточки чередуются в этой колоссальной сатире, значение которой становится вполне ясно, когда видишь, что Раблэ, основательно изучивший античный мир и близко знакомый с народными сказаниями средних веков, соединил в своем труде с безподобной эрудицией и остроумием комическия, смелые выходки всех времен и всех стран.

Таким образом, в творениях Раблэ следует искать не намеков, более или менее замаскированных, на образ действия вышеупомянутых французских государей, но оживленную картину всех слоев общества, их нравов, обычаев, их говора. Его творения представляют собою неоцененный исторический документ, но это вовсе не сама история. Жан де-Ту в "Истории своего времени" несколькими строчками очень верно характеризует творения Раблэ: "Он напечатал остроумное сочинение, в котором под вымышленными именами выставил, как на театре, все состояния человеческой жизни и французского королевства и отдал их на посмеяние народа".

И, в самом деле, описание общества XVI века, еще недостаточно изученного, представляет главный интерес романа Раблэ. Этим в особенности он привлекает и занимает, так как мы находим у него собранными,-- частью намеренно, частью безсознательно,-- неоцененные материалы, подобных которым не встретим нигде в другом месте.

При этом, благодаря обширной и разносторонней эрудиции Раблэ, его комическое произведение блещет возвышенными и сериозными идеями, возносящими его над вульгарной буфонадой.

О ЗНАЧЕНИИ РАБЛЭ Б ЛИТЕРАТУРЕ

Раблэ, французский писатель XVI века, впервые переведен нами на русский язык {Из пяти книг эпопеи Раблэ "Гаргантюа и Пантагрюэль" 1-я книга трактует о Гаргантюа, а 2-я, 3-я, 4-я и 6-я о Пантагрюэле.}, и это объясняется, между прочим, тем, что он писал на языке, который еще нельзя назвать французским, и который даже для французов непонятен без комментариев. Несмотря на это, Раблэ имел громадное влияние не только на французскую, но и на общеевропейскую литературу. Свифт, например, несомненно вдохновился путешествием Пантагрюэля для путешествия Гулливера!

Что касается французов, то они-выросли на Раблэ и, так сказать, плоть от его плоти и кость от его костей. Жан-Жак Руссо, Бальзак, Флобер, Беранже, не говоря обо всех, остальных, насквозь проникнуты духом Раблэ.

Раблэ был ученейший, гуманнейший, и просвещеннейший человек своего времени. Монах, врач и, под конец жизни, приходский священник, он отличался самыми либеральными взглядами и едва-едва ушел от костра. Его спасло покровительство двух королей -- Франциска I и Генриха II и двух пан -- Климента VII и Павла III.

При своем появлении произведения Раблэ сразу получили громадную известность во Франции, и эта известность с течением столетий не уменьшалась. Каждый образованный француз знает и ценит его, а литераторы французские, как уже замечено выше, пропитаны им насквозь. В комментаторах тоже не было недостатка и не без основания: в сочинениях Раблэ разсеяно пропасть намеков исторических и иных, часто на такия события, память о которых затерялась, и чтобы разгадать их значение, потрачено не мало учености и труда. Ниже мы отмечаем некоторые из этих комментариев, наиболее вероятные, так как вообще комментаторы в своем усердии не щадили стараний и стремились истолковать все решительно темные и загадочные места у Раблэ, забывая, что произведения Раблэ, во-первых,-- плод фантазии, так сказать,-- роман, в котором Раблэ, как и всякий романист, дает волю своему творчеству, без всяких намерений или предвзятых идей, во-вторых,-- и это главное -- у Раблэ были веские причины так замаскировать намеки на историческия события -- если они у него были,-- чтобы никто не добрался до их смысла. Для него опасность "раздразнить гусей" была не шуточная.

Эпоха, в которую жил Раблэ, была эпохою великого переворота в умах и понятиях людей. Раблэ был неутомимым поборником новых идей и прогресса. Его оружием была ирония и насмешка. Он неустанно бичует ими грубость, невежество и предразсудки своих современников. Как всякая сатира, с течением времени, она утратила свое значение в мелочах и стала непонятна в тех подробностях, которые касались исключительно пороков и слабостей данного времени, но то общечеловеческое, что в ней есть, то дурное, что присуще людям всех времен и национальностей и что нашло такого остроумного и едкого сатирика, как Раблэ, то остается безсмертным.

При этом надо сказать, что Раблэ -- вполне оригинальный писатель. Он -- творец и образец новейшей сатиры, основы которой он почерпнул в народном духе и творчестве.

Что касается его языка; то это язык еще вполне свободный, не втиснутый в определенные, тесные рамки, как теперешний французский. По конструкции и гибкости он имеет много общого с русским, так что, за редкими исключениями, дает возможность для подстрочного почти перевода, без ущерба легкости слога. Трудность перевода обусловливается, главным образом, громадной примесью провинциальных, устарелых, давно вышедших из употребления,-- а, может, никогда и не бывших в употреблении,-- слов, которые Раблэ, без всякого стеснения, заимствует направо и налево не только из диалектов различных французских провинций, но и из иностранных языков и наречий. Он, как и Мольер, может сказать: "Je prends mon bien où je le trouve." Вторую трудность составляет зачастую темный, запутанный,-- и, по всей вероятности, намеренно,-- смысл повествования Раблэ.

Наконец, третьей -- и не маловажной -- трудностью является неприличие и грубость сравнений, картин, анекдотов, которыми Раблэ уснащает свое произведение, и тут мы касаемся его больного места. Грязь, которою он поливает свою сатиру, отнимает у неё пол-цены. И в этом отношении она имела самое вредное влияние на французскую литературу. Имея такого праотца, да еще такого авторитетного, французские писатели не стеснялись подражать ему и, величая грязь солью -- sel gaulois,-- даже утрировали ее. Мало того: грязь у Раблэ наивна и хотя очень противна, но не вредна в смысле её влияния на нравственность. Короче сказать: несмотря на все неприличие Раблэ, его нельзя назвать писателем порнографическим. Не то с его позднейшими последователями: более утонченная по форме, их грязь вреднее по содержанию и развращает читателя.

Нельзя сказать, чтобы Раблэ не понимал этого двойственного характера своей сатиры: В предисловии к третьей книге он сравнивает ее "с двухцветным, полубелым, получерным невольником, которого некогда Птоломей привез из похода и вздумал показать египтянам на теаатре, надеясь такой диковинкой возбудить их любопытство и интерес и усилить их удивление и любовь к его особе". Но ему пришлось убедиться, что он не достиг своей цели, и что "прекрасные, возвышенные и совершенные вещи им доставляют больше радости и наслаждения, нежели противные и некрасивые".

Нельзя сказать также, чтобы и среди французских писателей не высказывалось порицания Раблэ за эту двойственность его творения. Между прочим, La-Bruyère так характеризует его: "C'est un monstrueux assemblage d'une morale fine et ingénieuse et d'une sa'e corruption: où il est mauvais il passe bien loin au delà du pue, c'est le cbarme de la canaille; où il est bon, il va jusqu'à l'exquis et à l'excellent, il peut être le mets des plus délicats.."

Другим темным пятном в произведениях Раблэ является проповедь пьянства, проповедь, не оставшаяся, конечно, без последователей и нашедшая широкий отклик и в литературе и в жизни.

"Le vin а le pouvoir d'emplir l'âme de toute vérité, tout savoir et philosophie..." утверждает он. И последним словом его знаменитого романа, оракулом божественной Бутылки является: "Пей"!

Современным читателям, вполне просвещенным насчет ужасов алкоголизма, нечего разъяснять вред от проповеди пьянства и восхваления зелена-вина.

Возвращаясь к сатире Раблэ, повторим вышесказанное, а именно, что она коснулась всех явлений жизни и учреждений его времени: властолюбие духовенства, тщеславная ограниченность ученых схоластиков, безсовестность государственных людей, продажность судей, вздорная судейская и адвокатская болтовня, безсодержательность школьного преподавания -- все это осмеивается им безпощадно. В главе XIII книги V, где изображается якобы кошачье правосудие, Раблэ говорит устами Кота-Мурлыки: "Наши законы все равно, что паутина: маленькие мушки и бабочки попадаются, большие же и зловредные слепни и овода прорывают ее и улетают."

И далее то, что происходит в суде, характеризуется так: "Здесь отвечают категорически на то, чего не знают, сознаются в том, чего никогда не делали, уверяют, что знают то, чему никогда не учились.

И, в конце концов, кошелек с золотом является единственным способом заслужить оправдательный приговор.

Раблэ не ограничивается одной критикой существующого, но высказывает и свои общественные идеалы. Так он набрасывает программу воспитания и образования, которою, несомненно, вдохновился Жан-Жак Руссо, когда писал своего "Эмиля", хотя, по свойству своего ума и темперамента, не мог её не исказить и не испортить. Программа же самого Раблэ такова, что под нею подписался бы любой современный педагог.

Жизнь Гаргантюа и Пантагрюэля не представляет собою цельного произведения, написанного по строгому и выдержанному плану. В первые две книги Раблэ заносит излюбленные в те времена темы народных сказок и, так называемых, fabliaux, утрируя их в насмешку, и тут же попутно осмеивает и обличает грубость нравов, невежество и безсмысленные взгляды поколения, еще не вполне сошедшого при нем со сцены.

Старик Грангузье, представитель этой эпохи,-- олицетворение "доброго, старого времени". С сыном его, Гаргантюа, наступают более просвещенные времена; но только при Пантагрюэле, герое второй и последующих книг, рельефнее обозначается прогресс в умах и взглядах, благодаря возрождению классической древности и просветительным усилиям гуманистов. Здесь Раблэ рядом с критикой существующого высказывает и, желательные идеалы воспитания и образования юношества, равно как и свои -- весьма замечательные и гуманные -- взгляды на политику, управление государством, международные отношения, колонизацию и up.

Первые две книги посвящены истории царственных великанов, Гаргантюа и Пантагрюэля, в которых комментаторы видят Франциска I и Генриха II, но в третьей книге выступает на сцену Панург, вокруг которого с этих пор сосредоточивается главный интерес повествования. Третья книга наполнена, почти исключительно, разными шутовскими выходками Панурга и его соображениями насчет женитьбы, при чем Раблэ пользуется случаем осмеять различные средневековые суеверия.

В четвертой и пятой книгах сатира Раблэ изощряется над деморализацией католической церкви, юстиции и администрации, равно как и над общественными пороками, при чем Панургу опять отводится главная роль в действии. Очевидно, в Панурге Раблэ хотел олицетворить тип современного ему героя толпы.

В четвертой же книге начинается фантастическое путешествие Пантагрюэля с Панургом и несколькими другими лицами в поисках оракула божественной Бутылки, и здесь Раблэ проявляет большую силу воображения и юмора. Этим путешествием наполнена и пятая книга, оканчивающаяся открытием оракула Бутылки, преподающого житейскую мудрость Панургу, выражающуюся в одном слове: "Пей",-- мудрость, к сожалению, находившую во все времена и у всех народов толпы поборников и лишь в самое последнее время потерявшую свой престиж в глазах просвещенных людей...

А. Э.

О КОММЕНТАРИЯХ К ЭПОПЕЕ РАБЛЭ.

Действующих лиц в сатирическом романе Раблэ комментаторы отождествляют со следующими историческими личностями:

Грангузье -- Людовик XII.

Гаргамелла -- Анна Бретанская.

Гаргантюа -- Франциск I.

Бадебек -- Клавдия Французская.

Пантагрюэль -- Генрих II.

Панург -- Кардинал де-Лоррен, любимец Генриха II.

Брат Жан -- Кардинал Лиан дю-Беллэ.

"С ранней молодости,-- говорит один из комментаторов в предисловии к своему труду,-- я любил Раблэ, хорошенько не понимая смысла его произведений... Но вот однажды, внимательно перечитав историю Франции, в особенности три царствования, о которых идет речь у Раблэ, и сличив их с его повествованием, я, к удивлению или, вернее сказать, к удовольствию своему, увидел, что Грангузье, веселый балагур, великий бражник, славный человек, добрый муж и добрый отец, хозяин-скопидом,-- это, конечно, добродушный, любивший выпить, славный человек, добрый муж и отец и скупой хозяин Людовик XII; что Гаргантюа, галантный человек, храбрец, добрый сын и отец, великан -- это галантный, храбрый Франциск I, добрый сын и отец, и, наконец, что любивший выпить, галантный, безстрашный, но, слабохарактерный и легковерный Пантагрюэль есть сколок с галантного, безстрашного, но слабохарактерного и легковерного Генриха II...

...Признав действующих лиц, мне. не трудно уже было проследить их действия, которые почти все можно найти в истории..."

То, что Гаргамелла произвела на свет Гаргантюа через ухо, комментаторы считают намеком, во-первых, на то обстоятельство, что брак Людовика XII с Анной Бретанской был не вполне законный, так как он развелся со своей первой женой Иоанной Французской, а, во-вторых, на то, что Франциск I не был сыном Людовика XII и Анны, а их пасынком. Громадные запасы всякого рода, растраченные по случаю этого события, равно как и позднее, считаются намеком на большие потребности и расходы по содержанию французских королей и их двора, а громадное количество материи, какое пошло на костюм юного Гаргантюа,-- намеком на роскошь и расточительность французских королей.

Война пастухов с пирожниками (главы 25 и 26) изображает италианские походы Людовика XII (1500 г.) и Франциска I (1515 г.) для отвоевания Милана. Людовик Сфорца (Пикрошоль, характер которого очень подходит к характеру исторического Людовика Сфорца) захватил Милан, но был взят в плен Людовиком XII и до самой смерти (1516 г.) содержался в железной клетке в замке Лош, недалеко от Шинона. Его сын, Максимилиан Сфорца, снова завоевал Милан в 1512 г., но был низложен Франциском I в 1515 г. Медовые пирожки намекают будто бы на италианския мучные кушанья и макароны.

"Старинная дружба" между Грангузье и Пикрошолем, о которой упоминается в 31 главе, обозначает союз и прежния дружеския отношения между французскими королями и герцогами Миланскими: преимущественно между Карлом VIII и Людовиком XII и Галеаццо и Людовиком Сфорца. Бегство Пикрошоля (глаза 48) точь-в-точь совпадает с судьбой Максимилиана Сфорца. После взятия Милана он бежал, но попался в плен, был отвезен в Париж, где и умер в 1530 г.

В главе 51 Грангузье награждает своих военачальников точь-в-точь так, как Людовик XII своих генералов после завоевания Милана, Понократ (маршал Тривульче) получает Ларош Клермо (Милан), Гимнаст (Луи де-ла-Тремуйль) -- Кудрэ, Эвдемон (Бриссак) -- Монпансье и т. д. Для брата Жана Гаргантюа строит в награду Телемское аббатство. Брат Жан, как выше сказано, должен изображать кардинала Жана дю-Беллэ. Помимо своих достоинств, как воин и государственный человек, он был просвещенный эпикуреец, любил вино, женщин и втайне был женат. Телемское аббатство изображает в идеализированном виде великолепный замок Сен-Мор-де-Фоссе, выстроенный кардиналом дю-Беллэ на берегах Марны, где он часто задавал пиры Франциску I. Телемское орденское правило: "Поступай так, как тебе угодно",-- было, действительно, девизом в Сен-Море.

Родословная Пантагрюэля насчитывает 59 великанов,-- число, соответствующее числу французских королей от Фарамонда до Генриха II, так что комментаторы видят в этом подтверждение догадки о тождестве Пантагрюэля с Генрихом II.

Описание характера Панурга и его привычек (глаза 16 книги II) соответствует тому, что история повествует о кардинале де-Лоррене. Даже горбатый, орлиный нос, а также разнообразные, предосудительные способы добывать деньги и их проматывать, описываемые в главе 17, равно как и склонность к глумлению над всем на свете,-- черты, присущия обоим.

Под островами Tohu Bohu {Сумятица, безпорядок.} подразумевают Лотарингию и три епархии, в которых герцог де-Гиз, генералиссимус Генриха II, опустошил все ветряные мельницы и запасы, к великому неудовольствию Карла V. Последовавшее за этой катастрофой разстройство обозначает дальнейшие невзгоды, причиненные ему, которые и побудили его три года спустя к отречению...

Касательно описанной в глазах 18--20 морской бури один из комментаторов говорит: "По всей вероятности, она должна изображать жестокое преследование гугенотов, которое поднялось во Франции при Генрихе II. Оно началось в 1548 г. своего рода инквизицией, учрежденной над реформатами. В главе 18 гроза разражается вслед за встречею с патерами, отправляющимися на собор; раздается гром и молния; в главе 20 сверкает особенно страшная молния, сопровождаемая громом, о которой брат Жан говорит: "Я полагаю, что все черти держат здесь свой капитул." Естественно предположить, что здесь речь идет о ватиканских и тому подобных церковных молниях... Но другой комментатор несогласен с этим толкованием и находит более вероятным, что эта буря изображает скорее грозное вторжение Карла V в Лотарингию и Фландрию в 1552 г., когда он осадил Метц. Штурман -- это коннетабль де-Монморанси, а брат Жан, проявивший тоже большую деятельность и неустрашимость во время бури,-- это кардинал дю-Беллэ; трус Панургь, который то богохульствует, то ханжит,-- представляет собою кардинала де-Лоррена.

Под островами Макреонов {Долголетние.} следует разуметь Англию и преимущественно английский остров Герисей, в котором находится одна гавань, один город, один замок и десять деревень; целью же Раблэ является здесь, будто бы, желание превознести царствование Франциска I перед царствованием Генриха II. Доказательство же того, что под островами Макреонов подразумеется Англия, видят в том, что все, что здесь разсказывает о них Раблэ, все это повествует Плутарх (на которого Раблэ даже ссылается в конце 27 главы) о Британских островах:

В королевстве Квинт-Эссенции, по общему мнению комментаторов, Раблэ имел в виду изобразить алхимиков, астрологов и эмпириков. При этом он осмеивает взгляд Аристотеля на "Энтелехию" (то-есть душу), а также многия другия пустые и призрачные науки, как, например, схоластические тонкости сорбонского богословия, которое он называл Матеотехникой.

Ковровая страна -- страна лжи или, вернее, ложных представлений и служит критикой древних и новейших лживых разсказов различных путешественников, всяких чудесных розсказней и химер, равно как и чудовищ и небылиц, которыми полны средневековые романы, усердно еще читавшиеся в эпоху Раблэ.

Фонарная страна изображает мир ученых и просвещенных людей, где собирается духовный капитул (Триентский собор).

* * *

Из приведенных выше примеров читатели могут судить, как произвольны, чтобы не сказать фантастичны, толкования комментаторов, и к каким ухищрениям прибегают они для разъяснения того, что часто не нуждается ни в каких истолкованиях. При этом усердие их заходит так далеко, что они находят нужным толковать по-своему почти каждую строчку, каждую шутливую выходку писателя и этим скорее затемняют его, нежели разъясняют. Между тем, за исключением тех мест, где Раблэ намеренно темен, сатира его довольно прозрачна и не нуждается ни в каких комментариях. Насмешки его над монахами и вообще католическим духовенством -- насмешки очень едкия, хотя и замаскированы, но очень ясны, и такую смелость обличения можно объяснить только тем, что в ту эпоху, когда жил Раблэ, "престол и алтарь" еще не объединились, как это случилось позднее, и даже, наоборот, еще боролись вообще за преобладание, и в частности Генрих II враждовал с римской курией, так что выходки Раблэ против последней были ему по нраву и недаром он так усиленно покровительствовал ему и охранял его от преследования духовенства, которое неоднократно порывалось его сжечь на костре и непременно сожгло бы без этого высокого покровительства.

Как уже раньше сказано, комментаторы в своем усердии совершенно упускают из виду, что произведение Раблэ есть прежде всего произведение поэтической фантазии, а вовсе не тенденциозное, подстрочное, если можно так выразиться, обличение существующей действительности. Многие французские критики называют Раблэ поэтом, а его сатирический роман -- поэмой. Фердинанд Брюнетьер проводит параллель между ним и Гомером: первая и вторая книга произведения Раблэ образуют своего рода "Илиаду", где так же, как и в "Илиаде" Гомера, речь идет только о генеалогиях, сражениях и пирах; третья книга -- центр и узел всего сочинения, где герои отдыхают после победы, занята ради их развлечение нескончаемыми разсуждениями о радостях и опасностях брака; две последних книги, где, как и в "Одиссее", тоже нет недостатка в пирах, наполнены, вместо сражений, дорожными приключениями, изследованиями и открытиями.

"Естественно,-- говорит Брюнетьер,-- что у современников поэта явилась мысль об аналогии между этой "Илиадой" и войнами начала царствования Франциска I и между этой "Одиссеей" и одиссеями Колумба, Васко де-Гама, Кортеца и Пизарро."

Но от этой аналогии до кропотливого подкладывания под каждое действие героев романа Раблэ факта из современной ему действительной жизни, еще очень далеко. Комментаторы доходят в своем усердии до нелепого. Так, например, нумидийская кобыла, на которой Гаргантюа отправился в Париж, должна, по мнению одних, изображать герцогиню д'Этамп, любовницу Франциска I, а по мнению других -- Диану де-Пуатье, тогда как длинный хвост кобылы -- гибельные последствие роскоши и расточительности, неизбежных при содержании такой кобылы...

Таких фантастических толкований можно придумать целые темы, но читать их только утомительно и скучно, а для понимания Раблэ нисколько не вразумительно. Сатира Раблэ гораздо шире тех рамок, в какия ее хотят загнать комментаторы, и не зарывается в мелочах, какие они ей навязывают.

А. Э.

ГАРГАНТЮА

НЕОБЫЧАЙНО ДИКОВИННАЯ ЖИЗНЬ

великого ГАРГАНТЮА, отца ПАНТАГРЮЭЛЯ, которую некогда сочинил Алькофрибас Назье 1 ), хитроумный философ и мудрец.