часть 3

Викторъ-Анжъ-Вильгельмъ Гранде».

— А о чомъ вы тамъ толкуете? спросилъ Гранде, сложивъ письмо и спрятавъ его въ карманъ. Потомъ онъ бросилъ на своего племянника тихiй, боязливый взглядъ, стараясь скрыть свое волненiе и свои разсчоты.

— Обогрелся-ли ты?

— Мне тепло, дядюшка!

— Ну, а где-же наша хозяйка и моя имянинница! закричалъ скупой, забывъ, что обе пошли хлопотать объ устройстве племянника въ доме.

Евгенiя и госпожа Гранде вошли въ эту минуту.

— Ну, что, тамъ все готово? спросилъ добрякъ, мало-по-малу приходя въ себя.

— Да, батюшка.

— Ну, племянникъ, ты чай усталъ съ дороги, такъ вотъ Нанета покажетъ тебе твою комнату… ну! комната такая, что не по васъ, мои красавчики. Да что-же делать? Не осуждать-же бедняковъ; у меня, другъ мой, нетъ ничего, а налоговъ много; платить тяжело…

— Прощайте, Гранде; мы теперь вамъ въ тягость; вамъ, верно, нужно потолковать съ племянникомъ вашимъ; прощайте, — добрый вечеръ!

— До завтра, сказалъ банкиръ.

Все встали и начали откланиваться. Старый нотарiусъ зажогъ свой дорожный фонарь, и предложилъ де-Грассенамъ проводить ихъ, потому-что ихъ слуга еще не пришолъ за ними, не предвидя несвоевременнаго окончанiя вечера.

— Угодно вамъ сделать мне честь дать мне вашу руку, сударыня? сказалъ аббатъ г-же де-Грассенъ.

— Но здесь мой сынъ, отвечала она сухо.

— Со мною неопасно, возразилъ аббатъ.

— Поди-же съ господиномъ Крюшо, сказалъ самъ банкиръ жене своей.

Аббатъ ловко подалъ руку г-же де-Грассенъ и увелъ ее впередъ всей толпы.

— Мальчикъ ловокъ и недуренъ собой, сказалъ аббатъ, сжимая руку своей дамы: теперь загадка разрешилась; проститесь съ своими надеждами: у Евгенiи есть женихъ, и если этотъ молодецъ еще не влюбленъ въ какую-нибудь Парижанку, то вашъ Адольфъ встретитъ въ немъ страшнаго соперника.

— И, полноте, господинъ аббатъ: разве у Шарля нетъ глазъ? Будьте уверены, что онъ заметитъ, что Евгенiя — девушка простенькая, да и некрасива. Вы видели, сегодня она была желта, какъ воскъ.

— Кажется, вы уже сообщили объ этомъ господину Шарлю.

— Отчего-же и не такъ?

— Я вамъ облегчу весь трудъ прекраснымъ советомъ, сударыня: становитесь всегда подле Евгенiи, и дело кончится въ вашу пользу; результатъ сравненiя очевиденъ.

— Вы еще не знаете: онъ обещался после завтра у насъ обедать.

— Ага!… Ахъ, еслибъ вы захотели, сударыня… проговорилъ аббатъ.

— Чего это, господинъ аббатъ? Что это вы мне советуете? Слава Богу! я не для того тридцать-девять летъ дорожила моимъ добрымъ именемъ, чтобы очернить его на сороковомъ… я понимаю васъ, господинъ аббатъ, намъ пора понимать другъ-друга.... фи! и вы, аббатъ, вы мне это советуете? Да это достойно Фоблаза, сударь…

— Такъ вы читали «Фоблаза», сказалъ аббатъ сладкимъ голосомъ…

— Ахъ!… я ошиблась, господинъ аббатъ: я хотела сказать Опасныя связи.

— Ну, вотъ это дело другое! Въ этой книге гораздо-более нравственности, сказалъ аббатъ, засмеявшись: но напрасно вы толкуете слова мои въ другую сторону; я хотелъ только сказать…

— Вы еще осмеливаетесь запираться! да не ясно-ли это? Еслибы Шарль захотелъ поволочиться за мною, то по-неволе забылъ-бы о Евгенiи. Я знаю, что въ Париже найдутся матери, которыя решатся на такiя невинныя хитрости — для счастiя детей своихъ, господинъ аббатъ; но мы не въ Париже.

— Да, сударыня, мы не въ Париже.

— Да я-бы ста миллiоновъ не взяла, еслибы въ-заменъ потребовали подобной материнской нежности.

— Заметьте, сударыня, что я не говорилъ о миллiонахъ; можетъ-быть, это было-бы свыше силъ нашихъ. Я хотелъ только сказать, что благородная и прелестная женщина, съ такими прекрасными правилами, какъ вы, сударыня, могла-бы позволить себе немножко самаго невиннаго кокетства, чтобъ…

— Вы полагаете, господинъ аббатъ?

— Безъ всякаго сомненiя, сударыня. Разве не обязанность наша, какъ членовъ общества, нравиться другъ другу? Но позвольте мне достать мой платокъ. — Я уверяю васъ сударыня, что лорнетъ молодаго человека обращался на васъ немного чаще, чемъ на меня; но я прощаю ему, что онъ предпочитаетъ красоту старости.

— Ясно, кричалъ позади ихъ президентъ, что парижскiй Гранде прислалъ въ Сомюръ своего сына решительно изъ видовъ на Евгенiю.

— Но, позвольте, возражалъ нотарiусъ: тогда-бы его прiездъ былъ известенъ; его-бы ожидали у Гранде.

— Это еще ничего не доказываетъ, говорилъ де-Грассенъ: старикъ нашъ скрытенъ.

— Де-Грассенъ! Я пригласила племянника къ намъ обедать после-завтра. — Попроси-ка тоже Ларсонiеровъ и де-Готуа съ ихъ хорошенькой дочкой. — Какъ-бы ее получше одеть? мать рядитъ ее какъ дуру изъ ревности. — Я надеюсь, господа, что вы тоже намъ сделаете честь своимъ посещенiемъ, прибавила она, обращаясь къ Крюшо.

— Вотъ мы уже и пришли, сказалъ нотарiусъ.

Поклонившись троимъ де-Грассенамъ, трое Крюшо отправились домой. — Все они были заняты страннымъ оборотомъ своихъ делъ съ де-Грассенами. — Разсудокъ и разсчотъ заставили ихъ низойти до союза съ прежними врагами своими. — Нужно было всеми силами предупредить и отвратить любовь Евгенiи къ Шарлю. — Но, можетъ-быть, молодой человекъ готовъ устоять противъ всего, противъ сладенькой клеветы, льстиваго злословiя, наивныхъ откровенностей, словомъ, противъ всехъ невинныхъ средствъ и способовъ, которыми готовились атаковать его, окружить, запутать, облепить, какъ въ улье пчелы облепляютъ воскомъ несчастную букашку, залетевшую невзначай въ ихъ пчелиное царство.

— Пора спать, племянничекъ, сказалъ Гранде, по уходе гостей своихъ; о делахъ до завтра, а теперь уже поздно; завтра я скажу тебе, для чего сюда прислалъ тебя отецъ твой. — Завтракаемъ мы въ восемь часовъ; въ полдень тоже перекусимъ что-нибудь… немножко, почти ничего, — яблочко, хлебца, такъ… самую крошечку; стаканъ вина; потомъ обедаемъ въ пять часовъ, по-парижски. Вотъ и весь порядокъ дня. — Захочешь погулять по городу, въ окрестностяхъ, никто не помешаетъ тебе; но меня ужъ извини; водить тебя не буду; у меня делъ куча. — Ты, можетъ-быть, услышишь про меня сплетни, тебе наговорятъ, что я миллiонеръ, богачъ… да ты не верь имъ, — вздоръ! Пусть ихъ говорятъ тамъ; мне хуже не будетъ. — У меня нетъ ничего; я беднякъ, нищiй; работаю, какъ быкъ, какъ последнiй батракъ, сколачивая деньгу на пропитанiе. — Ты, можетъ-быть, самъ скоро узнаешь, какъ дороги денежки. — Ну-ка, Нанета, дай свечку!

— Надеюсь, милый Шарль, что вы будете всемъ довольны; но если что-нибудь нужно вамъ будетъ, такъ кликните Нанету.

— О! я никого не обезпокою, тётушка; со мною весь мой багажъ. — Позвольте-же вамъ пожелать доброй ночи.... вамъ тоже, кузина.

Шарль взялъ изъ рукъ Нанеты восковую свечку, жолтую, залежалую въ лавке, до того похожую на сальную, что даже самъ Гранде, которому впрочемъ никогда и въ голову не приходили восковыя свечи, не заметилъ въ доме у себя такого великолепiя.

— Пойдемте-же, я покажу дорогу, сказалъ старый чудакъ.

Вместо-того, чтобы выдти чрезъ главную дверь, Гранде пошолъ чрезъ корридоръ, отделявшiй кухню отъ залы. — Со двора корридоръ защищенъ былъ дверью, съ вделаннымъ въ нее овальнымъ стекломъ. — Но зимою въ немъ было холодно, какъ на дворе; холодъ проницалъ даже въ залу, где едва-едва было тепло.

Нанета задвинула все задвижки на воротахъ и спустила съ цепи страшную собаку. — Дикое животное, потерявшее свой лай, только и слушалось одной Нанеты.

Когда Шарль прошолъ по лестнице, дрожавшей подъ тяжолой походкой его дяди, и взглянулъ на пожелтевшiя, закоптелыя стены, къ которымъ примыкала лестница, то подумалъ, что попалъ въ курятникъ. — Въ удивленiи, въ изумленiи, онъ взглянулъ на тётку и на кузину, но те, не понимая его, отвечали ему дружескою, простодушною улыбкою; Шарль былъ въ отчаянiи.

— Да зачемъ-же это прислалъ меня батюшка къ такимъ чудакамъ?

Когда дошли до первой площадки лестницы, Шарль увиделъ передъ собою три двери; оне были выкрашены красною краскою, и поражали взоръ унылымъ, грубымъ видомъ своимъ на пыльной, измаранной стене. Все три двери были безъ наличниковъ, а скобки около замка фальшивыя, странной фигуры и рисованныя подъ цветъ железа. — Съ перваго взгляда можно было удостовериться, что та изъ трехъ дверей, которая была прямо надъ лестницей, и которая вела въ комнату, расположенную надъ кухней, была замурована; ходъ въ нее былъ изъ комнаты старика Гранде. — Эта таинственная комната была кабинетомъ стараго скряги; светъ проходилъ въ нее сквозь единственное окно, выходившее на дворъ и заделанное толстою железною решоткою. — Никто, не исключая и г-жи Гранде, не смелъ входить въ кабинетъ старика. Скряга любилъ уединенiе, какъ алхимикъ любитъ его, подле своего очага. Здесь-то, вероятно, была запрятана заветная кубышка, сохранялись бумаги и документы, висели весы, на которыхъ Гранде взвешивалъ свои червонцы; тутъ-то повершались все дела и начинанiя его, сводились счоты, итоги, писались квитанцiи, векселя; и не диво, что люди, видя, что у Гранде всегда все готово, всегда все поспеваетъ къ сроку, и не замечая наконецъ, когда и где онъ работаетъ, приписывали это какому-то колдовству, чародейству. — Здесь, когда ночью Нанета храпела уже такъ, что дрожали стены, когда собака бродила по двору, а жена и дочь скряги спали крепкимъ сномъ, старикъ раскрывалъ свою кубышку, пересчитывалъ свое золото, гляделъ на него жадно, по целымъ часамъ, взвешивалъ его на весахъ, на рукахъ своихъ, целовалъ свое сокровище съ любовью, съ наслажденiемъ… стены крепки, ставни задвинуты, ключъ у него. — Старикъ, въ тишине своего уединенiя, не ограничивался настоящимъ, загадывалъ въ будущность, манилъ грядущiя денежки, и разсчитывалъ барыши за плоды еще неродившiеся и неубранные. — Входъ въ комнату Евгенiи былъ напротивъ замурованной двери. — Далее была дверь въ спальню обоихъ супруговъ. — У госпожи Гранде была тоже своя комната, сообщавшаяся съ комнатою Евгенiи стекляною дверью. — Кабинетъ старика отделялся отъ жениной комнаты перегородкой, а отъ таинственной комнатки его толстою стеною.

Скряга отвелъ Шарлю покой во второмъ этаже, прямо надъ своею спальней, чтобы слышать все, если вздумается племяннику встать, ходить, шевелиться.

Когда Евгенiя и мать ея пришли, каждая къ двери своей комнаты, то простились на ночь, поцеловавшись другъ съ другомъ. Потомъ, сказавъ несколько приветствiй Шарлю, холодныхъ въ устахъ, но пламенныхъ въ сердце Евгенiи, оне разошлись по своимъ спальнямъ.

— Ну, вотъ и твоя норка, сказалъ Гранде племяннику, отворяя ему дверь. — Если тебе будетъ нужно выдти, позови Нанету, а безъ нея собака разорветъ тебя по-поламъ. — Ну прощай-же; спи хорошенько. — А! что это! да здесь развели огонь!

Въ эту минуту явилась Нанета съ нагревалкою.

— Ну! такъ и есть! закричалъ Гранде. — Да что съ тобою, мать моя? разве племянникъ мой баба? Убирайся ты съ своими глупостями!

— Да постель холодна сударь, а молодой баринъ неженъ, какъ красная девушка.

— Ну такъ кончай-же скорей! закричалъ скряга: да смотри не запали дома.

Скряга сошолъ съ лестницы, ворча сквозь зубы, а Шарль остался, какъ вкопаный, посреди своей комнаты. — Взоръ его блуждалъ въ изумленiи по стенамъ мансарды, обитымъ жолтой бумагой съ цветочками, которою обыкновенно оклеиваютъ кабаки. — Безобразный каминъ, испещренный неуместными прикрасами и некрашенный, повергалъ въ отчаянiе Шарля. — Лаковые, жолтенькiе стульчики казались въ весьма-плохомъ состоянiи. — Раскрытый, огромный столъ, топорной работы, занималъ половину всей комнаты; узенькiй коверъ, съ какими-то цветочками, былъ весь въ дырахъ и изъеденъ мышами.

Шарль пресерьезно взглянулъ на длинную Нанету.

— Послушай, душенька, да полно такъ-ли? Неужели я у господина Гранде, бывшаго сомюрскаго мера, у брата г-на Гранде, парижскаго негоцiанта?

— Какъ-же, сударь, — у добраго, приветливаго, милостиваго барина. Развязать вашъ чемоданъ сударь?

— Разумеется, старый мой гренадеръ! Ты, кажется, служила въ гвардейскомъ морскомъ экипаже?

— Ха, ха, ха, ха! въ гвардейскомъ морскомъ экипаже! Ха, ха! ха! что это? Гвардейской морской....

— Вотъ ключъ: вынь-ка изъ чемодана мой шлафрокъ.

Нанета была вне себя отъ изумленiя, видя богатый, шолковый шлафрокъ, съ золотымъ рисункомъ по зеленому полю.

— Вы это наденете на ночь, сударь?

— Надену, душа моя.

— О, да какой вы хорошенькой въ вашемъ шлафроке; постойте-ка я позову барышню; пусть она посмотритъ на васъ…

— Замолчишь-ли ты Нанета, длинная Нанета! Ступай, я лягу теперь спать; все дела до завтра; если мой шлафрокъ тебе такъ понравился, то когда я уеду, шлафрокъ… мой… оставлю тебе…

Нанета остолбенела.

— Какъ! вы мне дарите такую драгоценность!… бедняжечка, да онъ ужъ бредитъ: прощайте сударь!

— Прощай, Нанета…

Шарль засыпалъ.

— Батюшка не пустилъ-бы меня сюда безо всякой цели, думалъ онъ: но о делахъ важныхъ надобно думать по-утру, сказалъ непомню какой-то мудрецъ греческiй.

— Святая Дева! какой мой братецъ хорошенькой, шептала Евгенiя, прерывая свою молитву, которую она въ этотъ вечеръ позабыла окончить.

Г-жа Гранде, засыпая, ни о чомъ не думала. Она слышала, какъ скряга скрипелъ, прохаживаясь по своей комнате. Робкая, слабая женщина изучила характеръ своего властителя и какъ ласточка предузнавала грозу, по ей одной знакомымъ признакамъ, и тогда, по собственному ея выраженiю, она притворялась мертвою.

Старикъ Гранде ворчалъ, похаживая по своей комнате: «Оставилъ-же мне наследство почтеннейшiй мой братецъ; нашолъ кому! Да что мне дать этому молодчику? что у меня есть про его честь? Да я ему и двадцати экю не дамъ, а что ему двадцать экю? Красавчикъ посмотрелъ на мой барометръ такъ, что я, право, подумалъ, что онъ хочетъ порастопить имъ каминъ немного». Словомъ, раздумывая и ломая голову надъ завещанiемъ брата, старикъ безпокоился и тосковалъ более, чемъ несчастный самоубiйца, когда писалъ его.

— Такъ у меня будетъ золотое платье! шептала, засыпая, Нанета. Ей снилось, что она уже надела это платье, золотое, съ цветами, съ драгоценными каменьями. Первый разъ въ жизни она мечтала о щегольстве и нарядахъ, какъ и Евгенiя въ первый разъ мечтала о любви.

=== Глава III. Любовь въ провинцiи. === Есть прекрасный часъ въ тихой, безмятежной жизни девушки, часъ тайныхъ, несказанныхъ наслажденiй, часъ, въ который солнце светитъ для нея ярче на небе, когда полевой цветокъ краше и благоуханнее, когда сердце, какъ птичка, трепещетъ въ волнующейся груди ея, умъ горитъ, и мысли расплавляются въ тайное, томительное желанiе. Этотъ часъ есть часъ неопределенной грусти любви, неопределенныхъ, но сладостныхъ мечтанiй любви. Когда дитя, впервые проглянетъ на светъ божiй, оно улыбается; когда девушка услышитъ первый ударъ своего влюбленнаго сердца, она улыбнется, какъ дитя. И какъ светъ божiй, первый приветствуетъ сладкимъ, теплымъ лучомъ пришествiе въ мiръ человека, такъ и любовь торжественно приветствуетъ сердце человеческое, когда оно впервые забьется чувствомъ и страстiю. Такой часъ насталъ для Евгенiи.

Какъ ранняя птичка, она проснулась съ зарею и помолилась. Потомъ начала свой туалетъ — занятiе, отныне для нея важное, получившее свой особенный смыслъ. Она разобрала свои длинные каштановые волосы, заплела свои косы надъ головою, бережно, не давая кудрямъ разсыпаться и вырываться изъ рукъ, и гармонически соединила въ причоске своей простоту и наивность съ красотою и искусствомъ. Умывая свои полныя, нежныя руки чистою, ключевою водою, она невольно вспомнила стройную ручку своего кузена, и невольно подумала: отчего она такъ нежна, бела, такъ стройна и красива? Она выбрала чулки, какъ можно белее, башмаки, какъ можно красивее и новее, зашнуровалась и съ радостiю надела чистое, свежее платьице, выбравъ его, какъ можно более къ-лицу. Какъ только она кончила одеваться, пробили городскiе часы; какъ удивилась Евгенiя, насчитавъ только семь! Желая получше одеться и иметь на то побольше времени, она встала раньше обыкновеннаго. Непосвященная въ тайны кокетства, не зная искусства десять разъ завить и развить свой локонъ, выбирая прическу более къ-лицу, Евгенiя, отъ-нечего-делать, сложила свои руки и села подле окна; видъ былъ небогатый, незатейливый: дворъ, узкiй, тесный садъ и надъ нимъ высокiя террасы городскаго вала — все было весьма-обыкновенно, но нелишено оригинальной, девственной красоты, свойственной пустыннымъ местамъ и невозделанной природе.

Возле самой кухни находился колодезь, обнесенный срубомъ, съ бадьею на блоке, въ железной обоймице, укрепленной на деревянномъ шесте. Около этого шеста обвивалась виноградная лоза, съ завядшими, изжелта-красными листьями; ветви и отпрыски спускались внизъ, обвивали почерневшiй срубъ, бежали далее, по фасаду зданiя, и оканчивались у деревяннаго сарая, въ которомъ дрова были разложены съ такою-же симметрическою точностiю, какъ книги въ кабинете любаго библiофила. Мостовая двора, разбитая ездою, почерневшая, свидетельствовала о времени густыми клочьями моха и дикихъ травъ, пробившихся между каменьями. Толстыя, полуразрушенныя стены были увиты игривымъ плющомъ. Наконецъ, въ углубленiи дворика, возвышались восемь ступеней, которыя вели къ калитке садика; оне были неровны, разбиты временемъ и почти совершенно скрывались подъ дикими кустами травы, живописно выбивавшейся изъ разселинъ треснувшаго камня; издали целое походило на могилу какого-нибудь крестоносца-рыцаря, насыпанную неутешною вдовою его. Надъ громадою этихъ камней возвышалась полусгнившая, полуразвалившаяся деревянная решотка садика, живописно-оплетенная местами игривою лозою. Съ обеихъ сторонъ садовой калитки две яблони простирали одна къ другой свои кривыя, коростовыя ветви. Въ садике, три параллельныя, усыпанныя пескомъ дорожки, обрезывали куртины, обведенныя плющовою изгородью. Въ углубленiи садика старыя липы, сплетшись ветвями, образовали беседку. На левой стороне были парники; на правой, возле самаго дома, стоялъ огромный орешникъ, раскидистыя ветви котораго сыпались въ безпорядке на крышу… Светлые, осеннiе лучи солнца, заблистали на небе, на земле, везде, и мало-по-малу разогнали туманъ, темный грунтъ ночи, облекавшей еще стены, деревья, садъ…

И во всей природе, во всемъ, что окружало Евгенiю, и что казалось ей такъ обыкновеннымъ, находила она теперь какую-то необъяснимую, новую прелесть, новое наслажденiе. Тысячи неясныхъ ощущенiй пробудились въ душе ея, расли въ ней, наполняли ее, по-мере-того, какъ лучи солнца наполняли вселенную. Какое то неясное, неизъяснимое удовольствiе заиграло въ сердце ея. Ея сердце глубоко и сильно сочувствовало всему окружавшему, и мысли девушки гармонически строились подъ ладъ всей природы.

Когда солнце дошло до стены, увенчанной дикими цветами, и облило ее моремъ яркаго света, тогда небесный лучъ надежды проникъ въ душу Евгенiи. И она полюбила съ-техъ-поръ эти поблекшiе цветы, эти синiе колокольчики и увядшую зелень, эту часть стены, все наконецъ, что носило воспоминанiе, отпечатокъ настоящихъ минутъ ея жизни. Шумъ листьевъ, тихiй, неясный шелестъ ихъ паденiя, все отвечало на вопросы Евгенiи, все разрешало ихъ, и она готова была целый день просидеть у окна своего, не замечая времени.

Но вдругъ тревожныя мгновенiя настали для души ея. Евгенiя встала, подошла къ зеркалу, взглянулась въ него, и, какъ художникъ, боясь за свое произведенiе, безсознательно хулитъ и порицаетъ его, такъ и Евгенiя невольно сказала про себя:

— Я дурна, я не понравлюсь ему.

Мысль робкая, носящая въ себе зародышъ глубокихъ, страшныхъ мученiй.

Бедная девушка была къ себе несправедлива, но скромность и боязнь за себя — первая добродетель любви. Евгенiя была типомъ, идеаломъ красоты народной. Но если она и походила на Венеру Милосскую, то свежесть, чистота и блескъ красоты духовной, разливали тайную прелесть на лице ея, прелесть, незнакомую съ резцомъ древнихъ художниковъ. Голова Евгенiи была большая, лобъ мужественной красоты, лобъ Фидiасова Юпитера, глаза серые, съ девственнымъ, сiяющимъ блескомъ. Черты круглаго лица ея, некогда розоваго, свежаго, были чуть-чуть засажены оспою, почти неоставившею следовъ, но уничтожившею атласность кожи, впрочемъ и теперь столь нежной и свежей, что поцелуй госпожи Гранде обыкновенно оставлялъ розовое пятно на щекахъ ея возлюбленной дочери. Носъ ея былъ немного великъ, но гармонировалъ съ пурпурными устами, обещавшими страстную негу любви и наслажденiя. Шея была стройна, округлена превосходно. Грудь, станъ манили взглядъ и навевали мечты наслажденiя. Ей не доставало грацiозности искусства, но девственная легкость стана ея имела особую прелесть. Конечно светъ не призналъ-бы Евгенiи красавицею, но мощная, величественная красота ея была-бы достойно оценена художникомъ. Если онъ ищетъ на земле небеснаго сiянiя Мадонны, если онъ ищетъ техъ величественно-скромныхъ очей, которыя постигъ Рафаэль, техъ светлыхъ, девственныхъ контуровъ, которые сохраняются лишь въ девственномъ огне целомудрiя тела и мысли, если художникъ влюбленъ въ этотъ, почти несбыточный идеалъ свой, то жадный взоръ его умелъ-бы открыть въ чертахъ лица Евгенiи многое, что осуществило-бы заветныя мечты его. Тайное, величественное благородство было запечатлено на этомъ девственномъ лике. Подъ холоднымъ взглядомъ пламенный художникъ угадалъ-бы целый мiръ любви; въ разрезе глазъ, въ привычномъ движенiи ресницъ, онъ нашолъ-бы прелесть неуловимую. Эти черты, блистающiя свежестiю, на которыя еще не дохнуло пресыщенiе тлетворнымъ дыханiемъ своимъ, эти черты были ясны и светлы, какъ тихiй край горизонта, окаймляющiй вдали зеркальную поверхность необозримаго озера. Эти черты, безмятежныя, облитыя райскимъ светомъ, покоили взоръ вашъ, утишали въ сердце вашемъ неистовые порывы желанiя, и смиряли душу.

Евгенiя была еще только на берегу шумнаго океана жизни; еще жизнь не согнала съ сердца ея впечатленiй детства. Невинная девушка еще съ детскою радостiю срывала полевую маргаритку, съ радостiю, незнакомою людямъ, среди бурей жизненныхъ. Не понимая любви, она повторяла: «я нехороша, онъ и не заметитъ меня». Тихонько отворила она дверь, выходившую на лестницу, и стала прислушиваться къ домашнему шуму.

— Онъ еще не встаетъ, сказала она, услышавъ одинъ лишь кашель пробудившейся Нанеты.

Добрая служанка уже ходила, хлопотала, мела комнаты, топила печку, не забывъ между прочимъ привязать на цепь собаку.

Евгенiя выбежала на дворъ. Нанета доила въ это время корову.

— Нанеточка, душенька, сделай сливокъ для кофе, на завтракъ братцу.

Нанета захохотала во все горло.

— Объ этомъ нужно было-бы сказать еще вчера, сударыня. Да разве самой можно делать сливки? оне сами делаются. А знаете ли, сударыня, какой хорошенькой вашъ братецъ? Ну ужъ такой хорошенькой, такой хорошенькой! Какое у него есть золотое платье! Вы не видали его въ золотомъ платье? Я видела; а белье-то онъ носитъ такое-же тонкое, какъ на стихаре у нашего пастора.

— Такъ сделай намъ сладкихъ ватрушекъ, Нанета.

— А вы дадите дровъ, да муки, да масла? (Нанета, въ качестве перваго министра старика Гранде, любила иногда повеличаться важностiю своего сана передъ Евгенiею и ея матерью). — Не украсть-же мне у него, чтобъ угодить вашему братцу? Нутка, спросите-ка у него сами дровъ, да муки, да масла; а? вы къ нему поближе меня, вы дочь родная… Ну, да вотъ и онъ самъ, легокъ на-помине… подите-ка, ступайте-ка къ нему!..

Но Евгенiя уже успела спрятаться въ садъ, заслышавъ походку своего отца. — Она уже ощущала то странное чувство, которое невольно нагоняетъ краску на лицо наше, ту мысль, которая мучитъ насъ уверенностiю, что вотъ всякiй такъ и узнаетъ сейчасъ всю нашу тайну, такъ и отгадаетъ все наши мысли съ перваго взгляда. — Заметивъ въ первый разъ скупость и бедность въ родительскомъ доме, Евгенiя стала досадовать на роскошь своего кузена. — Ей непременно хотелось что-нибудь сделать самой, чтобы быть въ силахъ потягаться съ своимъ кузеномъ въ роскоши; что-нибудь изобресть наконецъ, чтобы угодить Шарлю; но что именно, она и сама не знала. — Простая, наивная, она не берегла сердца отъ впечатленiй новаго, неведомаго ей чувства. — Образъ Шарля взволновалъ въ ея невинномъ сердце всю страсть, доселе скрывавшуюся въ немъ, все чувства, все желанiя женщины, и темъ-более, что въ 23 года мысли ея были ясны и желанiя небезсознательны. — Первый разъ въ жизни она испугалась своего отца, поняла въ немъ властелина судьбы своей, и въ душе признавала себя виновною, тая передъ нимъ свое чувство, свою страсть. — Въ волненiи, она стала быстро ходить по саду; воздухъ для нея былъ чище, лучи солнца играли радостнее, она жила новою жизнiю. — Въ то время, когда Евгенiя придумывала, какъ-бы иметь пирожное къ завтраку, между скрягою и министромъ его, Нанетою, начинался споръ, домашняя ссора. — Междоусобiя были такою редкостiю въ этомъ чудномъ хозяйстве, какъ зимою ласточки. — Съ ключами въ рукахъ, старый чудакъ пришолъ обвешивать и обмеривать Нанету, выдавая ей дневную провизiю.

— Ужъ верно сколько-нибудь осталось отъ вчерашняго хлеба?

— Хоть-бы одна крошечка, сударь.

Гранде взялъ изъ корзины большой хлебъ и принялся его разрезывать. Нанета возразила:

— Да ведь насъ, сударь, пятеро.

— Ну, что-же? все-таки будутъ остатки; ведь здесь шесть фунтовъ. — Къ тому-же эти парижскiя птички не клюютъ нашего хлеба; вотъ ты увидишь сегодня, посмотришь.

— А коли не едятъ хлеба, такъ едятъ за то что-нибудь пожирнее.

— Да нетъ-же, и пожирнее не едятъ; они ничего не едятъ. — Они, какъ девчонки передъ свадьбою, живутъ воздухомъ.

Наконецъ, распорядившись всемъ, не передавъ ни волоска лишняго, скупой заперъ уже свой шкафъ и хотелъ-было идти въ парникъ за плодами, но Нанета не дала ему отделаться такъ дешево.

— Дайте-ка мне сударь муки да масла; я напеку деткамъ пирожнаго, сказала она.

— Господи Боже мой, да оне все сговорились ограбить меня для дорогаго племянника!!!..

— И, Господи, что выдумали.... да что мне въ вашемъ племяннике? я объ немъ столько-же забочусь, сколько вы сами. — Вотъ хоть-бы сахару выдали вы, сударь, шесть кусковъ: обсчитали, — нужно восемь?

— Послушай, Нанета, да ты съ-ума сегодня сошла, что-ли? У него будетъ сахаръ, — целыхъ два куска, я не буду пить кофе.

— Какъ! вы не будете пить кофе? на старости отвыкать отъ привычекъ трудно, сударь; да я вамъ на свои деньги куплю сахару.

— А тебе какое дело? молчать!

Хотя сахаръ давно уже подешевелъ, но для старика онъ былъ также дорогъ, какъ и во-время Имперiи, когда одинъ фунтъ его покупали за шесть франковъ. — Гранде привыкъ скупиться на сахаръ, и не ему было отвыкать отъ своихъ привычекъ.

У женщины, умна-ли она или нетъ, все-таки найдется столько хитрости, чтобы достать, чего захотелось; Нанета бросила сахаръ и принялась опять за пирожное.

— Сударыня! закричала она Евгенiи: ведь вамъ верно хотелось-бы пирожнаго сегодня къ-обеду?

— Нетъ, совсемъ нетъ, отвечала Евгенiя.

— Ну ужъ на, возьми себе муки, сказалъ Гранде.

Онъ раскрылъ кадочку съ-мукою, отмерилъ какъ можно меньше, и прибавилъ чуть-чуть масла къ прежде-выданной порцiи.

— Нужно дровъ, продолжала неумолимая Нанета.

— Возьми, сколько нужно будетъ, уныло отвечалъ Гранде: но ужъ заразомъ, чтобы не топить въ другой разъ, сделаешь намъ компотъ и пораньше состряпаешь весь обедъ.

— Ужъ будто и не знаю!… лишнiя слова, сударь.

Гранде бросилъ на верную Нанету взглядъ глубокой признательности, отеческой нежности.

— Ну, барышня, будетъ пирожное, закричала въ восторге Нанета.

Когда старикъ воротился съ плодами, и разложилъ ихъ на столе, Нанета разговорилась съ нимъ, по-обыкновенiю.

— Посмотрите-ка, сударь, какiе прекрасные сапоги у молодаго барина! Что за кожа, да какъ она хорошо пахнетъ. — А чемъ ихъ чистить, сударь? — Неуже-ли вашей ваксой?

— Послушай-ка, Нанета, моя вакса ихъ только испортитъ; скажи ему, что ты вовсе не умеешь чистить такихъ сапогъ; пусть самъ купитъ ваксы въ городе. — Я слышалъ, что въ ихъ ваксу сахару разводятъ, для блеска.

— Такъ ее есть можно, сказала Нанета, понюхивая сапоги: ахъ, сударь, да они пахнутъ о-де-колономъ, — вотъ чудеса!

— Чудеса! Хороши чудеса, ворчалъ старикъ: тратить на сапоги больше денегъ, чемъ стоитъ весь то ихъ хозяинъ! глупость!

— Послушайте, сударь, ужъ верно раза два въ неделю мы сделаемъ супъ, по случаю прiезда…

— Ну да, да, что тамъ еще?

— Да вамъ, сударь, стало-быть, придется сбегать на рынокъ за говядиной.

— Совсемъ не нужно; сделай бульйону изъ дичи; тебе принесутъ дичи; скажи Корнулье, чтобы онъ настрелялъ воронъ. — Воронiй бульйонъ всего лучше.

— Ахъ, сударь, воронъ гадкая птица — клюетъ мертвечину, да всякую падаль!

— Дура ты! едятъ, какъ и мы, все, что Богъ имъ пошлетъ; разве мы сами не щиплемъ мертвечину? А наследство-то? а наследники-то?

Не было больше никакихъ приказанiй; Гранде взглянулъ на часы, и видя, что до завтрака осталось еще добрыхъ полчаса, пошолъ въ садъ къ своей дочери. Поздоровавшись, онъ сказалъ ей:

— Пойдемъ-ка погулять на луга; мне тамъ нужно кое-на-что посмотреть.

Евгенiя надела свою соломенную шляпку, подбитую розовою тафтою. — Старикъ и дочь сошли внизъ по улице на площадь.

— Что такъ рано, сказалъ Крюшо, нотарiусъ, попавшись имъ на-встречу.

— А вотъ кое-на-что посмотреть, отвечалъ чудакъ, разгадавъ встречу съ Крюшо.

Когда Гранде шолъ посмотреть кое-на-что, такъ ужъ нотарiусъ зналъ наверно, что можно при этомъ выиграть коечто. — Крюшо присоединился къ гуляющимъ.

— Пойдемте-ка съ нами, Крюшо, сказалъ Гранде: вы нашъ домашнiй, съ вами таиться нечего, пойдемте-ка; я хочу вамъ доказать, какая страшная глупость — садить тополи на хорошихъ лугахъ.

Крюшо разинулъ ротъ отъ удивленiя.

— Такъ, стало-быть, вы позабыли, что за тополи на Луаре получили вы добрыхъ 60000 франковъ? что это для васъ — такъ, ничего? Правда и счастiе: именно тогда срезали, когда въ Нанте нужно было строеваго лесу. — Продали по тридцати франковъ штуку!

Евгенiя слушала равнодушно, не предчувствуя, что настаетъ для нея роковая минута, когда нотарiусъ заставитъ Гранде высказать свою волю о судьбе своей дочери.

— Слушайте, Крюшо, сказалъ Гранде, когда все пришли на прекрасные, заливные луга его, где тридцать работниковъ планировали, очищали и засыпали ямы въ техъ местахъ, где были порублены тополи: слушайте Крюшо: видите-ли сколько места занимало здесь каждое дерево? — Жанъ! закричалъ онъ работнику: обмеряй-ка поскорее со-всехъ сторонъ яму.

— Бокъ 8 футовъ, отвечалъ работникъ.

— 64 квадратныхъ фута потери, отвечалъ Гранде. У меня въ этомъ ряду было триста тополей, не правда-ли? Ну такъ триста разъ трижды четыре фута терялось, да вдвое столько-же по-бокамъ, да по средине столько-же, всего положимъ три тысячи вязанокъ сена.

— Стоитъ 1800 франковъ, пособилъ Крюшо.

— Скажите две тысячи, потому-что на триста или на четыреста франковъ будетъ отавы. — Такъ, сосчитайте-ка сколько будетъ въ сорокъ летъ съ процентами на проценты.

— Ну, хоть сто тысячь, сказалъ нотарiусъ.

— Ну, ну хоть сто тысячь, переговорилъ скряга. Ну, такъ две-тысячи-пятьсотъ сорока-летнихъ тополей не дали-бы мне и 75,000 франковъ. Потери! Я разсчиталъ это, сказалъ Гранде, охорашиваясь. — Все последнее онъ проговорилъ чисто и не заикаясь. — Жанъ! Засыпь везде ямы, кроме техъ, которыя у реки; тамъ посадишь молодые тополи, вотъ что купилъ я недавно.

— Тамъ у реки они будутъ на казенномъ содержанiи, продолжалъ онъ, обращаясь къ Крюшо, причомъ шишка на носу его стала легонько пошевеливаться, что означало въ немъ самую едкую иронiю.

Изумленный Крюшо смотрелъ на своего клiента въ какомъ-то обожанiи.

— Ясно, ясно, повторялъ нотарiусъ: невыгодно садить деревья на заливныхъ лугахъ.

— Да, сударь, отвечалъ бочаръ.

Евгенiя не слушала разсчотовъ своего отца и смотрела на величественный видъ пышнаго теченiя Луары; но вдругъ слова Крюшо поразили ее и она стала прислушиваться.

— А что, Гранде, къ вамъ прiехалъ изъ Парижа зятюшка? А? только и речи въ Сомюре, что объ вашемъ племяннике. Не приготовить-ли мне контракта.... а? Гранде!

— Вы вышли пораньше, чтобъ разузнать объ этомъ, Крюшо, сказалъ Гранде съ насмешкою. Ну, старый товарищъ, намъ скрываться нечего, я вамъ пожалуй скажу.... видишь-ли: я лучше брошу дочь въ Луару, чемъ отдамъ ее за кузена.... Можешь всемъ разсказать. — Впрочемъ не разсказывай, пусть ихъ еще подурачатся, посплетничаютъ.

Евгенiя едва устояла на ногахъ, услыша ответъ отца своего. — Въ одинъ мигъ все надежды, все мечты, едва разцветшiя въ сердце ея, были смяты, разорваны, уничтожены. — Она почувствовала, что уже судьба ея соединена съ судьбою Шарля, и что начинается для нея время любви, страданiй и горести. — Не въ благородномъ-ли назначенiи женщины быть величественнее въ страданiи и бедствiи, чемъ въ счастiи и роскоши? Какъ могло чувство родительское изчезнуть въ сердце отца ея? Чемъ виноватъ бедный Шарль? Для Евгенiи это было загадкою! Едва возродившаяся любовь ея была окружена страшною таинственностiю. Она трепетала отъ страха; природа не улыбалась ей более; все дышало грустiю, навевало унынiе, и старая сомюрская улица, по которой они, все трое, возвращались домой, показалась ей темнее и мрачнее вдвое прежняго.

За несколько шаговъ отъ ихъ дома, она опередила отца и постучалась въ двери. — Но Гранде, увидя журналъ въ рукахъ нотарiуса, остановился поговорить съ нимъ.

— Ну, какъ курсы, Крюшо, какъ курсы?

— Ахъ, Гранде, вы не хотите меня послушаться; покупайте скорее, покупайте немедленно; можно еще выиграть по двадцати на сто въ два года, не считая пресоблазнительныхъ процентовъ. 5000 ливровъ дохода и стоятъ только 80,000 франковъ, по 80 франковъ 50 сантимовъ!

— А посмотримъ, посмотримъ, сказалъ Гранде, поглаживая подбородокъ.

— Боже! закричалъ нотарiусъ.

— Ну что тамъ, что тамъ? говорилъ Гранде, вырывая журналъ изъ рукъ его.

— Читайте, читайте здесь, Гранде; вотъ это!..

«Г-нъ Гранде, одинъ изъ наиболее уважаемыхъ негоцiянтовъ парижскихъ, застрелился вчера, после обычнаго появле6я своего на бирже. Передъ смертiю онъ послалъ свое отреченiе президенту палаты депутатовъ, равно какъ сложилъ съ себя свое званiе въ коммерческомъ суде. Банкрутство Г. Г. и А. С., стряпчаго и нотарiуса покойнаго господина Гранде, были причиною его разоренiя и смерти. Впрочемъ, уваженiе и кредитъ, прiобретенные имъ между своими товарищами, могли-бы спасти его. Сожалеютъ, что человекъ, всеми уважаемый, какъ господинъ Гранде, не устоялъ противъ перваго порыва отчаянiя…» и т. д. и т. д.

— Да, я зналъ еще вчера, сказалъ бочаръ.

Нотарiусъ былъ, какъ и все нотарiусы, холодный, разсчотливый, деловой человекъ; но ознобъ пробежалъ по всему телу его, при мысли, что самоубiйца братъ, можетъ-быть, тщетно молилъ о помощи девяти-миллiоннаго Гранде сомюрскаго.

— А сынъ его? Онъ былъ такъ веселъ вчера…

— Онъ еще ничего не знаетъ, отвечалъ старикъ съ прежнимъ хладнокровiемъ.

— Прощайте, Гранде, сказалъ Крюшо, поспешно раскланиваясь. Онъ понялъ все и побежалъ къ племяннику своему, президенту.

Завтракъ былъ уже поданъ, когда гулявшiе возвратились. Евгенiя бросилась на шею къ своей матери, влекомая избыткомъ ощущенiй, скопившихся въ сердце ея. Госпожа Гранде, по обыкновенiю, сидела въ своихъ креслахъ, у окна, и вязала для себя зимнiе рукава.

— Завтракайте одни, сказала Нанета. Онъ еще спитъ, какъ херувимчикъ! какой хорошенькой! Я взошла къ нему, звала, — куда, еще не просыпается!

— Да пусть спитъ, сказалъ Гранде: беда не за горами, время всегда найдется.

— Что такое? спросила Евгенiя, опуская въ свой кофе два маленькiе кусочка сахару, во сколько-то грановъ каждый; (работы старика, который въ досужные часы самъ кололъ свой сахаръ).

Госпожа Гранде, не смевшая спросить мужа, съ безпокойствомъ ожидала его ответа на вопросъ Евгенiи.

— Отецъ его застрелился.

— Дядюшка!! закричала Евгенiя.

— Бедный молодой человекъ, сказала госпожа Гранде.

— Да, бедный, бедняга, беднякъ, нищiй, отвечалъ скряга: у него нетъ ни копейки.

— Ну, а онъ спитъ, какъ король, проговорила сквозь слезы Нанета.

Евгенiя перестала есть; сердце ея сжалось мучительно, тоскливо, какъ сжимается сердце влюбленной женщины, трепещущей за жизнь своего любовника. Слезы хлынули изъ глазъ бедной девушки.

— Вотъ! да разве ты знала своего дядю, сказалъ Гранде, бросивъ на дочь взглядъ голоднаго тигра: ну, зачемъ-же ты плачешь?

— Да кто-же и не заплачетъ-то, сударь, глядя на этого бедняжку, сказала Нанета: спитъ себе мертвымъ сномъ; ему горе и во сне не грезится.

— Съ тобой не говорятъ. Молчи.

Тутъ Евгенiя узнала, что женщина, которая любитъ, должна скрывать свои чувства. На вопросы отца она не отвечала.

— Не говорите ему ничего до моего возвращенiя, — держите языкъ за зубами; слышите-ли вы меня, госпожа Гранде? а мне нужно еще посмотреть на лугахъ за работою. Когда я ворочусь, къ полднику, такъ самъ поболтаю съ нимъ.

— Ну, а ты, дочка, если ты хнычешь по этомъ красавчике, такъ предупреждаю тебя, что напрасный трудъ; усадимъ да и пустимъ его, въ Индiю, за море, — не долго полюбуемся имъ… слава Богу!

Старикъ взялъ свои перчатки, наделъ ихъ, расправилъ на пальцахъ и вышелъ.

— А!.. матушка! мне дурно, закричала Евгенiя, по уходе своего отца: я никогда такъ не мучилась!

Госпожа Гранде поспешно отворила окно, воздухъ освежилъ Евгенiю.

— Мне легче, сказала она.

Бедная мать испугалась за дочь свою; какъ мать, она поняла все, и съ какимъ-то невольнымъ сочувствiемъ смотрела на Евгенiю. Сказать истину, жизнь и дружба известныхъ венгерскихъ сестрицъ-близнецовъ, сросшихся вместе, можетъ-быть, не могла-бы сравниться съ дружбою этихъ двухъ женщинъ, жившихъ вместе, молившихся вместе, спавшихъ вместе, въ одной комнате.