часть 2

Утромъ, въ часъ обедни, весь Сомюръ могъ видеть торжественное шествiе госпожи Гранде, Евгенiи и Нанеты въ приходскую церковь, и всякiй вспомнилъ, что этотъ день праздничный у старика Гранде, что этотъ день — день рожденiя его возлюбленной дочери Евгенiи. Г-да Крюшо расчислили по часамъ время, когда старикъ отобедаетъ, и въ известное мгновенiе, не потерявъ ни минуты, побежали къ нему, чтобы явиться пораньше де-Грассеновъ. — У всехъ троихъ Крюшо было въ рукахъ по огромному букету цветовъ. — Букетъ президента Крюшо былъ предательски обернутъ белой атласной ленточкой и перевязанъ золотыми снурками.

Въ это утро старикъ Гранде, по всегдашнему обыкновенiю, соблюдаемому имъ каждый годъ въ день рожденiя Евгенiи, пришолъ въ ея комнату, разбудилъ ее своимъ поцелуемъ, и съ приличною торжественностiю вручилъ ей подарокъ свой — двойной наполеондоръ; это повторялось уже летъ около тринадцати сряду, каждый разъ въ день рожденiя Евгенiи.

Г-жа Гранде дарила ей обыкновенно матерiи на платье.

Два платья г-жи Гранде (тоже было и въ имянины Евгенiи) и четыре наполеондора старика, да еще два другiе наполеондора, получаемые ею въ новый-годъ и въ день имянинъ отца своего, составляли весь доходъ Евгенiи, въ годъ всего около ста экю; скряга прилежно смотрелъ за благосостоянiемъ кассы своей дочери и радовался, глядя на ея сокровище. — Не все-ли равно было, что давать, что нетъ такiе подарки? Гранде только перекладывалъ изъ одной кубышки въ другую и по временамъ иногда поверялъ все суммы и все сокровища своей дочери; эти сокровища были прежде гораздо-значительнее, когда еще старики Ла-Бертельеры были въ-живыхъ и дарили ее въ свою очередь, каждый по своему, и всегда приговаривали: «Это на твою дюжинку, къ свадьбе, жизнёночекъ».

Давать дюжину къ сватьбе — старое обыкновенiе, свято сохранившееся въ некоторыхъ провинцiяхъ Францiи, какъ-то въ Берри, Анжу и друг. Тамъ ни одна девушка не выходитъ за мужъ безъ дюжины. Въ день сватьбы отецъ и мать ея дарятъ ей кошелекъ, въ которомъ лежатъ двенадцать червонцевъ, или двенадцать дюжинъ червонцевъ, или двенадцать сотенъ червонцевъ, смотря по состоянiю. — Дочь последняго бедняка не выходитъ за-мужъ безъ дюжины, хотя-бы медною монетою. — Были примеры подарковъ въ 144 португальскихъ червонца. Папа Климентъ, выдавая племянницу свою Марiю Медичи за Генриха-Втораго, короля французскаго, подарилъ ей двенадцать древнихъ медалей, безценныхъ по редкости и красоте отделки.

За обедомъ старикъ, любуясь на дочь свою, похорошевшую въ новенькомъ платьице, закричалъ въ припадке сильнейшаго восторга:

— Ну, ужъ такъ и быть! Сегодня день рожденiя Евгенiи, такъ затопимъ-ка печи.

— Ну, выдти вамъ за-мужъ этотъ годъ, моя ласточка, сказала Нанета, убирая со стола остатки жаренаго гуся.

— Въ Сомюре для нея нетъ приличной партiи, сказала госпожа Гранде, робко взглянувъ на своего мужа.

Гранде погляделъ на свою дочь и радостно закричалъ: «Милочка моя! Да ей сегодня ужъ 23 года; нужно, нужно позаботиться, нужно....»

Евгенiя и мать ея переглянулись другъ съ другомъ.

Госпожа Гранде была женщина сухая, худая, жолтая, мешковатая, неловкая. У нея были большiе глаза, большой носъ, большая голова, все черты лица грубыя и неприятныя. — Зубы ея были чорные и редкiе, губы угловатые, неправильные. — Это была предобрая и препростая женщина, урожденная де Ла-Бертельеръ. Когда-то аббатъ Крюшо сказалъ ей, что она совсемъ недурна собою, и она этому чистосердечно поверила. Все уважали ее за ея редкiя христiанскiя добродетели, за ея кротость, и жалели ее за уничиженiе передъ мужемъ и за жестокости, терпеливо переносимыя отъ него бедной старушкой.

Гранде никогда не давалъ более шести франковъ жене своей. — Эта женщина, которая принесла ему триста-тысячь въ приданое, была такъ глубоко унижена, доведена до такого жалкаго илотизма, что не смела просить ни копейки у скряги мужа, и не могла требовать ни малейшаго объясненiя, когда нотарiусъ Крюшо подавалъ ей Богъ знаетъ какiе акты для подписи. — Будучи такъ унижена, она была горда въ глубине души своей, и изъ одной гордости не жаловалась на судьбу. Она терпеливо вынесла весь длинный рядъ оскорбленiй, нанесенныхъ ей старикомъ Гранде, и никогда не говорила ни слова — и все это изъ безразсудной, но благородной гордости.

Целый годъ постоянно носила она одно зеленоватое шелковое платье; надевала также белую косыночку и соломенную шляпку для выходовъ. Выходя редко, она мало носила башмаковъ. Словомъ, о себе она никогда ни въ чомъ не заботилась.

Иногда угрызенiя совести закрадывались въ сердце стараго скряги, — и, припоминая, какъ давно не давалъ онъ денегъ жене своей, отъ последней эпохи, шести франковъ, онъ всегда при какой-нибудь сделке, спекуляцiи, счастливой продаже, оставлялъ и ей на булавки. Эта сумма доходила иногда до четырехъ и до пяти луидоровъ, и была самою значительною частiю доходовъ госпожи Гранде.

Но только-что она получала эти пять луидоровъ, то раскаявшiйся Гранде, при первомъ расходе, тотчасъ спрашивалъ у нея:

— Не дашь-ли ты мне какой-нибудь безделицы въ-займы, душа моя?

Точно какъ-будто-бы ихъ кошелекъ былъ общимъ. Но бедная г-жа Гранде обыкновенно радовалась, когда могла сделать одолженiе своему мужу, и никогда не отказывала ему въ просьбе. Такимъ-образомъ, изъ денегъ на булавки терялась всегда добрая половина.

Когда-же Евгенiя получала свой собственный доходъ, на булавки, по одному экю въ месяцъ, то каждый разъ Гранде, застегивая свой сюртукъ, прибавлялъ, смотря на жену свою:

— Ну, а ты, мамаша, не нужно-ли и тебе чего-нибудь?

— Я после скажу тебе, другъ мой, отвечала она, одушевленная мгновенно материнскимъ достоинствомъ.

Но Гранде не хотелъ понимать великодушiя жены своей, и чистосердечно считалъ себя самого великодушнымъ.

После торжественнаго обеда, замечательнаго темъ, что Гранде въ первый разъ въ жизни заговорилъ о томъ, какъ-бы пристроить Евгенiю, Нанета, затопивъ каминъ, пошла, по приказанiю Гранде, за бутылкою касси въ его комнату и чуть-чуть не упала съ лестницы.

— Ну, вотъ еще: этакъ можно упасть Нанета, сказалъ старикъ.

— Да тамъ одна ступенька изломана, сударь.

— Это правда, заметила госпожа Гранде: ее-бы давно нужно было поправить. Вчера Евгенiя также чуть-чуть не упала.

Гранде посмотрелъ на Нанету; она еще была бледна отъ испуга.

— Ну! сказалъ развеселившiйся бочаръ: такъ-какъ сегодня день рожденiя Евгенiи, а ты чуть-чуть не упала, такъ выпей себе стаканчикъ касси.

— Ну, да ведь я его заслужила, отвечала Нанета: другой непременно разбилъ-бы бутылку, а я-бы сама прежде разбилась, а не выпустила-бы ея изъ рукъ, сударь.

— Бедняжка Нанета! сказалъ Гранде, наливая ей касси.

— Въ-самомъ-деле, не ушиблась-ли ты Нанета? съ участiемъ спросила ее Евгенiя.

— Нетъ, я удержалась сударыня, я не упала.

— Ну, такъ-какъ сегодня день рожденiя Евгенiи, такъ я вамъ ее исправлю, эту ступеньку; хоть она еще и теперь годится, да вы неловкiя и ходить-то не умеете.

Гранде взялъ свечку, оставивъ въ потемкахъ дочь, жену и Нанету, и пошолъ въ свою комнату за гвоздями и за досками.

— Не помочь-ли вамъ, сударь? закричала Нанета, услышавъ стукъ топора на лестнице.

— Э, не нужно! ведь не даромъ-же я старый бочаръ.

Гранде, поправляя свою лестницу, припомнилъ бывалую работу въ молодые годы свои, и засвисталъ, какъ всегда прежде за работою. Въ это время постучались у воротъ трое Крюшо.

— Это вы, господинъ Крюшо? сказала Нанета, отворивъ гостямъ двери.

— Да, да, отвечалъ президентъ.

Светъ въ зале былъ для нихъ маякомъ, потому-что Нанета была безъ свечки.

— А, да вы по праздничному, сказала Нанета, слыша запахъ цветовъ.

— Извините, господа, кричалъ Гранде, услышавъ знакомые голоса друзей своихъ: я сойду сейчасъ къ вамъ. Я не гордецъ, господа, и вотъ самъ вспоминаю старинку, какъ, бывало, возился съ долотомъ и топоромъ.

— Да что-же вы это, господинъ Гранде! И трубочистъ въ своемъ доме господинъ, сказалъ президентъ, смеясь въ-тихомолку.

Госпожа Гранде и Евгенiя встали, чтобъ принять гостей. Президентъ воспользовался темнотою и, приблизившись къ Евгенiи, сказалъ ей:

— Позволите-ли сударыня пожелать вамъ, въ торжественный день рожденiя вашего, счастiя на всю жизнь вашу и добраго драгоценнаго здоровья.

И онъ подалъ ей огромный букетъ съ редкими цветами въ Сомюре; потомъ, взявъ ея за руки, поцеловалъ ее въ плечо съ такимъ торжественнымъ и довольнымъ видомъ, что Евгенiи стало стыдно. Президентъ былъ чрезвычайно-похожъ на заржавевшiй гвоздь и чистосердечно думалъ, что и онъ иногда умеетъ быть и грацiознымъ, и обворожительнымъ.

Гранде вошолъ со свечой и осветилъ все собранiе.

— Не церемоньтесь, господинъ президентъ, сказалъ онъ: да вы сегодня совершенно по-праздничному.

— Но мой племянникъ всегда готовъ праздновать день, проводимый съ m-lle Евгенiею, сказалъ аббатъ, подавая букетъ свой, и целуя у Евгенiи руку.

— Ну, такъ вотъ мы какъ, сказалъ старый нотарiусъ, въ свою очередь поздравляя Евгенiю, и целуя ее по-стариковски, въ обе щочки. Растемъ по маленьку! Каждый годъ по двенадцати месяцевъ.

Гранде поставилъ свечу на столъ. Потомъ, повторяя свою остроту, которая, по-видимому, очень ему понравилась, сказалъ:

— Ну, такъ-какъ сегодня день рожденiя Евгенiи, такъ зажжомъ другую свечку.

Осторожно снялъ онъ оба рожка съ своихъ канделябръ; потомъ, взявъ принесенную Нанетой новую свечку, воткнулъ ее, уставилъ перпендикулярно, зажогъ, и севъ подле гостей своихъ, заботливо посматривалъ то на гостей, то на дочь свою, то на обе зажжонныя свечки.

Аббатъ Крюшо былъ маленькiй, кругленькiй, жирненькiй человекъ, въ рыжемъ плоскомъ парике. Протягивая свои ножки, хорошо обутыя въ башмаки съ серебряными застежками, онъ сказалъ:

— Де-Грассены еще не были у васъ сегодня?

— Нетъ еще, отвечалъ Гранде.

— Да будутъ-ли они еще? спросилъ старый нотарiусъ, сделавъ гримаску, выражавшую сомненiе.

— Я думаю, что будутъ, отвечала госпожа Гранде.

— Удалось-ли вамъ убрать виноградъ вашъ? спросилъ президентъ де-Бонфонъ старика Гранде.

— Какъ-же-съ, удалось! самодовольно отвечалъ бочаръ, и вставъ съ своего места, охорашиваясь, началъ ходить по комнате.

Остановившись въ дверяхъ, которыя вели въ корридоръ, онъ увиделъ у Нанеты свечку. Не смея быть въ зале, и скучая безъ дела, она села въ кухне за свою самопрялку.

Гранде пошолъ на кухню.

— Зачемъ здесь еще свечка? Затуши ее и ступай къ намъ въ залу! Что тебе тесно тамъ, что-ли? достанетъ места для твоей самопрялки.

— Ахъ! да у васъ сударь будетъ много гостей!

— А ты чемъ хуже моихъ гостей? Мы все отъ ребра Адамова, — ты также, какъ и другiе.

Воротясь въ залу, Гранде спросилъ президента:

— Вы продали вино, господинъ президентъ?

— Нетъ! берегу, отвечалъ президентъ. Теперь вино хорошо, черезъ годъ еще будетъ лучше. Ведь вы сами знаете, все виноградчики согласились держаться въ настоящей цене и не уступать Бельгiйцамъ. Уедутъ, опять воротятся.

— Хорошо, хорошо, — такъ не уступать-же, сказалъ Гранде.

— Бьюсь объ закладъ, что онъ ужъ торгуется, сказалъ Крюшо потихоньку.

Раздался стукъ молотка и возвестилъ прибытiе де-Грассеновъ, разстроившихъ преназидательный разговоръ аббата съ госпожою Гранде.

Г-жа де-Грассенъ была свеженькая, розовенькая, пухленькая, и принадлежала къ числу техъ женщинъ, которыя и въ сорокъ летъ не стареются. Такiя женщины похожи на позднiя розы. Цветы не ярки, бледны, запахъ не слышанъ, но на взглядъ они все еще хороши. Г-жа де-Грассенъ одевалась со вкусомъ, выписывала моды изъ Парижа, давала вечера и была образцомъ всехъ дамъ сомюрскихъ.

Мужъ ея, банкиръ де-Грассенъ, былъ отставной квартирмейстеръ наполеоновской армiи. Раненый подъ Аустерлицомъ, онъ вышелъ въ отставку. Онъ любилъ выказывать откровенные, грубые прiемы стараго солдата и даже не оставлялъ ихъ въ разговоре съ самимъ господиномъ Гранде.

— Здравствуйте Гранде! сказалъ онъ, дружески тряся ему руку, но говоря не много съ-высока, чего терпеть не могли все трое Крюшо. — А вы, сударыня, сказалъ онъ, обращаясь къ Евгенiи и сперва поклонившись госпоже Гранде, вы такая всегда умница и хорошенькая, что право не знаешь, чего и пожелать вамъ более.

Потомъ, взявъ у слуги своего, съ нимъ пришедшаго, горшокъ съ редкими цветами, онъ подалъ ихъ Евгенiи. Госпожа де-Грассенъ нежно поцеловала Евгенiю и сказала ей:

— А мой подарокъ, милая Евгенiя, представитъ вамъ Адольфъ.

Тогда Адольфъ, высокiй молодой человекъ, белокурый, недурной наружности, робкiй съ виду, но промотавшiй въ Париже 10,000 франковъ свыше своего пансiона, подошолъ къ Евгенiи, поцеловалъ ее, и представилъ ей довольно-красивый рабочiй ящикъ. И хотя на крышке были довольно-красиво выведены буквы Е. Г., ящикъ, по простенькой работе своей, заставлялъ сильно подозревать, что онъ купленъ у разнощика.

Но отворивъ его, Евгенiя покраснела отъ удовольствiя, отъ радости, при виде красивыхъ безделокъ. Робко посмотрела она на отца, какъ-бы спрашивая позволенiя принять такой богатый подарокъ.

— Возьми, душенька! сказалъ Гранде, тоже какимъ-то необыкновеннымъ, дрожащимъ голосомъ.

Крюшо остолбенели, заметивъ радостный взглядъ, брошенный богатой наследницей на Адольфа де-Грассена. Де-Грассенъ поподчивалъ старика табакомъ, понюхалъ потомъ самъ, обтеръ соринки, упавшiя на его ленточку Почотнаго-легiона, и взглянувъ на Крюшо, казалось, говорилъ своимъ горделивымъ взглядомъ:

— Ну, что, каково теперь вамъ, господа Крюшо?

Г-жа де-Грассенъ съ притворнымъ простодушiемъ обернулась взглянуть на подарки троихъ Крюшо. Букеты были поставлены на окошко, въ синiя стеклянныя кружки съ водою.

Аббатъ Крюшо, находясь въ весьма-деликатномъ положенiи, выждалъ минуту, когда все общество уселось по своимъ местамъ. Потомъ, взявъ подъ-руку господина Гранде, началъ съ нимъ прогуливаться по комнате. Наконецъ, уведя его въ амбразуру окна, онъ сказалъ:

— Эти де-Грассены бросаютъ за окно свои деньги.

— Да ведь не все-ли равно? Перекладываютъ изъ кубышки въ кубышку. Ихъ денежки сберегутся, отвечалъ бочаръ.

— Конечно, конечно, такимъ богачамъ, какъ имъ, да вамъ, легко дарить дочерямъ золотыя ножницы.

— Ну, да я дарю мою дочь немножко получше, чемъ вашими золотыми ножницами, отвечалъ Гранде.

— Колпакъ ты, олухъ, племянничекъ, подумалъ аббатъ, смотря на разряженнаго президента. Не могъ выдумать какой-нибудь дорогой безделки?

— Не сесть-ли намъ въ лото? сказала г-жа де-Грассенъ, смотря на госпожу Гранде.

— Да насъ такъ много, что можно играть и на двухъ столахъ.

— Такъ-какъ сегодня день рожденiя Евгенiи, закричалъ Гранде: то садитесь все вместе и сделайте общее лото. Да и детей возьмите въ компанiю, прибавилъ онъ, показывая на Адольфа и Евгенiю. Самъ-же Гранде не садился играть никогда, ни въ какую игру.

— Нанета, поставь-ка столъ!

— А мы вамъ поможемъ, мадамъ Нанета, закричала весело госпожа де-Грассенъ, радуясь радости Евгенiи.

— Мне никогда не было такъ весело, сказала ей на-ухо Евгенiя. Какъ онъ красивъ, этотъ ящичекъ!

— Это Адольфъ привезъ изъ Парижа, моя милая; онъ самъ выбиралъ его.

— Шепчи, шепчи ей тамъ, проклятая! говорилъ про себя президентъ: случись у тебя процессъ — проиграешь!

Нотарiусъ спокойно сиделъ въ углу, и хладнокровно смотрелъ на аббата. Онъ думалъ про себя:

— Пусть ихъ интригуютъ. Наше общее именiе стоитъ, по-крайней-мере, миллiонъ-сто-тысячь франковъ, а у де-Грассеновъ нетъ и пяти-сотъ тысячь. Пусть ихъ дарятъ золотыя ножницы.... И невеста и ножницы, все будетъ наше!

Итакъ, въ восемь съ половиною часовъ, столы были раскрыты. Госпожа де-Грассенъ съумела посадить Адольфа рядомъ съ Евгенiей. Стали играть. Между-темъ все играли въ одной общей комедiи, хотя довольно-грубой, но весьма-замечательной, особенно для актеровъ. Старый нотарiусъ острилъ; все смеялись, и почти все въ одно и то же время думали о заветныхъ миллiонахъ и богатой наследнице.

Старый бочаръ хвастливо смотрелъ вокругъ себя, на свежую шляпку госпожи де-Грассенъ, на воинственную фигуру банкира, на Адольфа, президента, аббата и нотарiуса, и говорилъ про себя потихоньку:

— Все вы сюда пришли подличать передъ моими миллiонами. Скучаютъ и смеются; подбираются къ дочери, а не видать никому моей дочери! Нутка, рвите съ удочки!

Эта странная радость, веселость, въ скучной, темной зале Гранде, этотъ смехъ, сопровождаемый гуденьемъ Нанетиной самопрялки, смехъ, искреннiй, неподдельный лишь на устахъ Евгенiи да ея матери; все эти мелочи, связанныя съ огромнымъ интересомъ и замыслами, эта бедная девочка, каждое мгновенiе обманутая ложнымъ любезничаньемъ и дружбою, все это оживляло сцену какимъ-то грустнымъ, пошлымъ комизмомъ. Комедiя, какъ мы сказали, грубая, сюжетъ ея избитый. Гранде, главное лицо въ комедiи, обманывалъ всехъ своимъ простодушiемъ и терпелъ гостей своихъ только для личныхъ, постороннихъ видовъ. Казалось, онъ изображалъ въ собственномъ лице своемъ мамона, божество, которому мы все поклоняемся.

Искренность и добродушiе совокупились и нашли прiютъ въ сердцахъ трехъ персонажей этой комедiи. Нанета, Евгенiя и госпожа Гранде были одне равнодушны, наивны и жалки. Какъ жалка, въ-самомъ-деле, была ихъ наивность! Евгенiя и мать ея ровно ничего не знали о своемъ богатстве; оне не знали ничего въ действительной жизни, и судили по-наслышке, ощупью, по-своему. Эти добрыя, чистыя души были занимательнымъ исключенiемъ здесь, посреди себялюбцовъ, сребролюбцевъ и эгоистовъ. Странный жребiй человеческiй! Кажется, нетъ ни одного блаженства у человека, не происходящаго отъ простоты и неведенiя.

Госпожа Гранде выигрывала значительный кушъ, шестнадцать су, самый большой въ ихъ игре. Нанета смеялась отъ-радости, видя счастiе на стороне госпожи своей. Вдругъ сильный, звонкiй ударъ молотка раздался въ воротахъ дома. Женщины въ испуге вскочили со стульевъ.

— Ну, этотъ гость не изъ нашихъ Сомюрцевъ, заметилъ нотарiусъ.

— Да можно-ли этакъ стучать! закричала Нанета: да они тамъ дверь хотятъ выломать.

— Что за чортъ! сказалъ Гранде, вставая съ места и уходя съ Нанетой, взявшей со стола свечку.

— Гранде! Гранде! закричала жена его и побежала удержать своего мужа.

Все переглянулись.

— Пойдемте все, сказалъ де-Грассенъ. Какой странный стукъ! Къ добру-ли это?

Но де-Грассену удалось только заметить лицо незнакомца, молодаго человека, сопровождаемаго почтальйономъ, на рукахъ котораго были два огромные чемодана. Гранде быстро обернулся къ жене:

— Ступайте, садитесь за ваше лото, госпожа Гранде; я поговорю самъ съ господиномъ....

Старикъ захлопнулъ за собою дверь. Все уселись на свои места и видимое спокойствiе возстановилось.

— Это не изъ Сомюра? спросила госпожа де-Грассенъ своего мужа.

— Нетъ это прiезжiй, и, если не ошибаюсь, изъ Парижа.

— И въ-самомъ-деле, сказалъ нотарiусъ, вынимая часы свои: девять часовъ. Парижскiе дилижансы никогда не опаздываютъ.

— Что это — молодой или старикъ? спросилъ аббатъ Крюшо де-Грассена.

— Да, молодой человекъ: у него столько чемодановъ.... весятъ, по-крайней-мере, 300 килограмовъ.

— Нанета не возвращается, заметила Евгенiя.

— Это, верно, кто-нибудь изъ вашихъ родственниковъ, сказалъ президентъ.

— Начнемте-же играть, господа, сказала госпожа Гранде: мой мужъ, кажется, очень недоволенъ; я узнала это по его голосу. Онъ разсердится, если узнаетъ, что мы говоримъ здесь про дела его.

— Сударыня, сказалъ Адольфъ Евгенiи: это, верно, вашъ двоюродный братецъ, прекрасный молодой человекъ, котораго я виделъ на бале г-на Маршала Уд....

Но Адольфъ остановился, потому-что госпожа де-Грассенъ сильно наступила ему на ногу; потомъ сказала ему на ухо:

— Ты такъ глупъ, Адольфъ! молчи, сделай милость.

Въ это время вошолъ Гранде, но уже безъ Нанеты; слышно было, какъ почтальйонъ и Нанета тащатъ что-то вверхъ по лестнице. За Гранде следовалъ незнакомецъ, возбудившiй столько догадокъ, толковъ и общее удивленiе, такъ, что появленiе его можно было сравнить съ появленiемъ красиваго роскошнаго павлина на заднемъ дворе у какого-нибудь мужика.

— Сядьте возле огня, сказалъ Гранде своему гостю.

Но прежде, чемъ последовать приглашенiю Гранде, молодой незнакомецъ ловко и благородно поклонился всемъ. Мужчины встали съ местъ и отдали ему поклонъ его. Женщины не встали съ местъ, но тоже поклонились ему.

— Вы, верно, озябли, сударь, сказала госпожа Гранде: вы, верно, прiехали…

— Ужъ пошли, пошли! вотъ каковы эти бабы, закричалъ бочаръ, переставъ читать письмо, которое онъ держалъ въ рукахъ: да оставь его въ покое....

— Но, батюшка, можетъ-быть, имъ что-нибудь нужно, сказала Евгенiя.

— У него есть языкъ, отвечалъ Гранде съ заметною досадою.

Только одинъ незнакомецъ былъ удивленъ такимъ прiемомъ. Остальные такъ привыкли къ деспотизму старика, что и теперь не обратили на него никакого вниманiя.

Незнакомецъ сталъ возле камина и началъ греться, поднимая къ огню свои ноги. Потомъ, обратясь къ Евгенiи, онъ сказалъ ей:

— Я благодаренъ вамъ, кузина; но не безпокойтесь, я отдыхалъ и обедалъ въ Туре; мне ничего ненужно, я даже не усталъ, прибавилъ онъ, посматривая на своего дядюшку.

— Вы прiехали изъ Парижа? спросила г-жа де-Грассенъ.

Шарль (такъ назывался сынъ Вильгельма Гранде, парижскаго), услышавъ вопросъ г-жи де-Грассенъ, взялъ свой лорнетъ, приставилъ къ правому глазу, взглянулъ на столъ, погляделъ, что на немъ было, взглянулъ на играющихъ, на г-жу де-Грассенъ и наконецъ ответилъ: «Да, сударыня, изъ Парижа.»

— Вы играете въ лото, тетушка, продолжалъ онъ: пожалуйста, играйте и не заботьтесь обо мне....

— Ужъ я была уверена, что это двоюродный братецъ, думала г-жа де-Грассенъ, изредка делая глазки Шарлю.

— Сорокъ-семь! закричалъ аббатъ. Г-жа де-Грассенъ, это вашъ нумеръ; заметьте его!

Де-Грассенъ положилъ жетонъ на карту жены своей, потому-что та объ лото уже не думала, а смотрела на Шарля и Евгенiю. Предчувствiе ее мучило. По-временамъ Евгенiя робко взглядывала на Шарля, и банкирша могла заметить въ ея взглядахъ возраставшее удивленiе и любопытство.

=== Глава II. Парижскiй кузенъ. === Шарль Гранде, красавчикъ, двадцати-двухъ летъ, резко отличался отъ группы окружавшихъ его провинцiяловъ, негодовавшихъ на его надменные, аристократическiе прiемы, и старавшихся уловить въ немъ хоть что-нибудь смешное, чтобы посмеяться въ свою очередь. Объяснимъ это.

Двадцать-два года не много, не далеко отъ детства. Изъ ста юношей, двадцатилетнихъ, девяносто-девять, на месте Шарля, верно-бы вели себя также, какъ и онъ, т. е. выказались-бы изнеженно-кокетливыми и занятыми собою. Несколько дней назадъ отецъ объявилъ Шарлю о поездке въ Сомюръ, къ старику брату, на несколько месяцевъ. Целью поездки могла быть Евгенiя. Шарль въ первый разъ ехалъ въ провинцiю; ему хотелось блеснуть ловкостiю, вкусомъ, модою, изумить Сомюръ роскошью, сделать эпоху въ жизни Сомюрцевъ, и, если можно, преобразовать ихъ, введя парижскую жизнь и привычки. Словомъ, решено было одеваться съ самою роскошною изысканностiю моды и чистить ногти часомъ долее, чемъ въ Париже, где часто молодой человекъ бросаетъ щегольство, отъ лени или безпечности, чемъ впрочемъ мало вредитъ себе.

Въ-следствiе чего Шарль завелся самымъ щегольскимъ охотничьимъ платьемъ, самымъ щегольскимъ ружьемъ, самымъ красивымъ охотничьимъ ножомъ и самымъ изящнейшимъ ягдташемъ. Взялъ съ собой бездну самыхъ щегольскихъ и разнообразныхъ жилетовъ: серыхъ, белыхъ, чорныхъ, съ золотымъ отливомъ, двойныхъ, шалевыхъ, съ стоячими и откидными воротниками, застегивающихся сверху до-низу, съ золотыми пуговицами и проч. Съ нимъ были всевозможныхъ родовъ и видовъ галстухи и шейные платки; два фрака Штауба и самое тонкое белье. Однимъ словомъ, онъ притащилъ съ собою всю сбрую отъявленнаго денди, не забывъ также восхитительную маленькую чернильницу, подаренную ему восхитительнейшей женщиной, знатной, блистательной дамой, которую онъ называлъ Анетою; эта знатная дама путешествовала теперь по Шотландiи, чтобы затушить своимъ отсутствiемъ кой-какiя непрiятности, подозренiя, безо всякаго сомненiя, самыя гнусныя и отвратительныя. Не позабылъ онъ также несколькихъ тетрадокъ изящнейшей, раздушоной бумаги, для переписки съ Анетой, акуратно чрезъ каждые пятнадцать дней. Словомъ, Шарль набралъ съ собою всевозможныхъ важныхъ мелочей и необходимыхъ игрушекъ, начиная отъ хлыста, для начала дуэли, до превосходныхъ пистолетовъ, для окончанiя ея. Такъ-какъ отецъ не отпустилъ съ нимъ слуги, то онъ прiехалъ въ почтовой карете, нанятой для него одного; ему не хотелось портить въ дороге своей прекрасной, почтовой кареты, заказанной для поездки въ Баденъ, где назначена была встреча съ Анетой, знатной, блистательной дамой, путешествовавшей, и проч., и проч.

Шарль думалъ застать, по-крайней-мере, сто человекъ у своего дяди, зажить въ его замке, обрыскать съ ружьемъ своимъ все его поля и леса, и никакъ не ожидалъ застать все семейство въ Сомюре, где онъ хотелъ остановиться для того только, чтобъ разспросить о дороге въ Фруафондъ. Для перваго дебюта онъ оделся блистательно, восхитительно. Въ Туре, парикмахеръ разчесалъ его прекрасные, каштановые волосы; тамъ-же онъ переменилъ белье и наделъ чорный, атласный галстухъ, что, съ выпущеннымъ воротникомъ рубашки, было ему очень къ-лицу. Щегольской, дорожный сюртукъ, полузастегнутый, стягивалъ его талiю. Изъ-подъ сюртука выглядывалъ щегольской шалевый жилетъ; подъ шалевымъ жилетомъ былъ еще другой, белый. Часы, небрежно брошенные въ карманъ, пристегивались коротенькимъ шолковымъ снуркомъ къ пуговице сюртука. Серые панталоны застегивались съ боковъ на пуговки. Въ рукахъ его была красивая трость съ золотымъ набалдашникомъ; жолтыя перчатки были свежiя, блестящiя; шляпа его была восхитительна. Только Парижанинъ, и притомъ самаго высокаго полета, могъ-бы не насмешить людей въ такомъ наряде; впрочемъ смехъ былъ-бы неудаченъ съ юношей, обладающимъ превосходными пистолетами, меткимъ взглядомъ и, въ-добавокъ, Анетой.

Теперь, ежели хотите понять почтительное удивленiе Сомюрцевъ и осветить воображенiемъ контрастъ блистательнаго денди, съ сухими, вялыми фигурами гостей въ темной, скучной зале Гранде, то взгляните на семейство Крюшо. Все трое нюхали табакъ, и незаметно привыкли къ вечному табачному сору на мелкихъ складкахъ своихъ пожелтелыхъ манишекъ. Ихъ галстухи мялись и веревкой обвивались около шеи. Огромный запасъ белья позволялъ имъ, ради хозяйственнаго разсчота, мыть его только два раза въ годъ, отчего белье ихъ желтело, безъ употребленiя, въ ящикахъ. Все въ нихъ было неловко, некстати, безцветно; ихъ лица были вялы, сухи и изношены, также-какъ и ихъ фраки, на которыхъ было столько-же складокъ, какъ и на панталонахъ.

Костюмы остальныхъ гостей, неполные и несвежiе, какъ и все вообще костюмы истыхъ провинцiяловъ, отставшихъ отъ моды и скупящихся на новую пару перчатокъ, согласовались совершенно съ костюмами Крюшо; только въ одномъ этомъ и сходились вкусы и идеи обеихъ партiй — Крюшо и Грассенистовъ. Только-что прiезжiй брался за лорнетъ, чтобъ разглядеть странность комнатной мебели, или подивиться рисункамъ потолка и обоевъ, до того испачканныхъ мухами, что этихъ чорненькихъ, точкообразныхъ пятнушекъ достало-бы зачернить совершенно целый листъ Монитёра, тотчасъ игроки въ лото поднимали носы и смотрели съ такимъ любопытствомъ на Шарля, какъ будто на жирафа. Де-Грассенъ и сынъ его, видавшiе впрочемъ парижскiхъ щоголей, разделяли общее изумленiе не менее каждаго изъ присутствующихъ или потому-что заразились имъ отъ другихъ, или потому-что сами поощряли его, бросая на гостя насмешливые взгляды, которые только что не проговаривали: «Знаемъ мы васъ, парижскiе молодчики!»

Впрочемъ все могли насмотреться на гостя досыта, не боясь досадить хозяину своимъ любопытствомъ. Гранде унесъ свечу отъ своихъ гостей и углубился въ чтенiе длиннаго письма, не заботясь объ игре, и оставивъ ихъ доигрывать партiю почти въ потемкахъ.

Евгенiя, невидавшая доселе ничего подобнаго Шарлю въ совершенстве красоты и щегольства, смотрела на него, какъ на существо воздушное, неземное. Она вдыхала въ себя съ наслажденiемъ ароматъ духовъ, умастившихъ прелестные кудрявые его волосы; ей хотелось дотронуться до его прекрасныхъ перчатокъ; она завидовала его стройной маленькой ручке, свежести и нежности лица. Для нея, бедной, невинной девушки, всю жизнь свою провязавшей чулки и проштопавшей старое белье, часто по целымъ часамъ невидавшей въ окна своей комнаты более одного прохожаго Сомюрца, для нея, видъ Шарля былъ источникомъ роскошнаго, неведомаго наслажденiя. Это чувство походило на то впечатленiе, которое невольно родится въ васъ при взгляде на фантастическiе образы женщинъ въ англiйскихъ «кипсекахъ», рисованные и гравированные такъ тонко и нежно, что при взгляде на нихъ, кажется, боишься сдунуть съ бумаги эти волшебныя, очаровательныя изображенiя.

Шарль вынулъ изъ кармана платокъ, вышитый для него прекрасной путешественницей по Шотландiи. Евгенiя не хотела верить глазамъ своимъ, что это обыкновенный платокъ, это совершенство, трудъ любви для любви.

Прiемы, жесты ея кузена, его дерзкiй лорнетъ, презрительное невниманiе къ дорогому ящичку, только-что ей подаренному де-Грассенами, который такъ недавно еще ей нравился, и который казался ея кузену или безъ вкуса или безъ цены, все то наконецъ, что раздражало Крюшо и де-Грассеновъ, все это ей такъ нравилось, что въ эту ночь и во сне образъ Шарля не покидалъ ее ни на минуту.

Нумера вынимались медленно, но скоро лото кончилось; вошла длинная Нанета.

— Пожалуйте белья, сударыня; нужно постлать постель молодому барину.

Г-жа Гранде встала и пошла за Нанетой; тогда госпожа де-Грассенъ сказала всемъ по-тихоньку: «Спрячемъ-ка наши су и бросимъ это лото».

Каждый взялъ свои два су, положенные на ставку; потомъ все встали и мало-по-малу приблизились къ огню. «Такъ вы кончили?» сказалъ Гранде, не отрываясь отъ письма.

— Кончили, кончили, отвечала госпожа де-Грассенъ и подошла къ Шарлю.

Евгенiя вышла изъ залы, движимая одною изъ техъ вдохновенныхъ мыслей, которыя раждаются только въ сердце женщины, въ сердце, впервые забившемся любовiю. Она вышла пособить матери и Нанете; но подъ этой хозяйственной заботливостiю таилось другое чувство; она не могла устоять противъ непонятнаго искушенiя, каприза — самой убрать комнату, назначенную Шарлю, поставить въ ней каждую вещь на свое место, доглядеть, приглядеть за всемъ, чтобъ сколько-нибудь лучше все уладить и украсить. Она уже чувствовала въ себе и силу, и ловкость разгадать и понимать вкусъ и привычки своего кузена.

Въ-самомъ-деле она явилась совершенно кстати и успела уверить Нанету и мать свою, что оне обе еще ничего не сделали и что нужно все переделать съизнова. Ей удалось присоветовать Нанете нагреть постель жаровнею. Сама она вынула чистую скатерть и накрыла ею старый столъ, приказавъ Нанете переменять ее каждый день. Она доказала, что необходимо развесть въ камине огонь и приказала натаскать дровъ въ корридоръ, потихоньку отъ отца. Отыскала где то въ шкафу красивый лаковый подносикъ, доставшiйся имъ по наследству отъ г-на Ла-Бертельера, чистый стаканъ и позолоченную ложечку, старый, разрисованный фарфоровый флаконъ, и съ торжествомъ поставила все это на камине. Въ четверть часа въ голове ея народилось идей более, нежели во всю ея жизнь.

— Маменька! сальныя свечи не годятся для Шарля: еслибы купить восковыхъ?

И легкая, какъ птичка, она вынула изъ кошелька свой экю, данный ей на месячные расходы:

— Поскорей, поскорее, Нанета, сказала она, всовывая ей деньги въ руки.

— А что скажетъ отецъ?

Эти ужасныя слова вырвались у госпожи Гранде, когда она увидела въ рукахъ своей дочери сахарницу изъ севрскаго фарфора, которую старикъ привезъ изъ Фруафондскаго замка.

— Да где ты достанешь сахару? Да ты позабыла....

— Маменька, Нанета купитъ и сахару.

— А отецъ?

— Да прилично-ли для насъ, что родной племянникъ въ доме своего дяди не найдетъ и стакана воды съ сахаромъ? Да папенька и не заметитъ.

— Онъ? не заметитъ? Да онъ видитъ все!

Нанета колебалась. Она знала характеръ своего господина.

— Да ступай-же Нанета; ведь сегодня мое рожденiе!

Нанета громко расхохоталась шутке своей барышни, первой шутке, услышанной отъ нея, и отправилась за покупками.

Въ-то время, когда Евгенiя и г-жа Гранде хлопотали и отделывали комнату Шарля, оставшагося въ зале съ гостями, госпожа де-Грассенъ повела на него атаку по всемъ правиламъ своей тактики, и начала съ любезностей.

— Вы слишкомъ-отважны, сказала она Шарлю: бросить удовольствiя Парижа, зимою, во-время веселья и праздниковъ, и прiехать въ Сомюръ, — да это неслыханный подвигъ! Но мы постараемся вознаградить васъ за все, и если васъ еще не напугали здесь, то увидите, что и къ Сомюру можно привыкнуть и, если хотите, даже весело провести здесь время.

И она подарила его взглядомъ, но взглядомъ коренной провинцiялки. Въ провинцiи женщины по-привычке смотрятъ такъ осторожно, такъ благоразумно, что невольно заставляютъ подозревать въ своемъ взгляде тайное желанiе, смешанное съ какою-то раздражительною завистью.

Шарль, после своихъ разбитыхъ и разсеявшихся мечтанiй о великолепномъ замке и о великолепномъ житье-бытье своего дядюшки, былъ такъ смущонъ, уничтоженъ, попавъ въ эту залу, въ этотъ кругъ людей, что по-неволе г-жа де-Грассенъ напомнила ему собою, хотя неясно, далекiй, восхитительный образъ Парижанки. Онъ вежливо ответилъ на вопросъ ея, весьма-похожiй на приглашенiе; между нимъ и провинцiялкой завязался разговоръ, и госпожа де-Грассенъ, мало по-малу, осторожно понизила голосъ. Имъ было о чомъ говорить въ эту минуту, имъ нужно было говорить, объясниться. Въ-следствiе чего, после несколькихъ, бегло-обмененныхъ шутокъ и кокетливыхъ приветствiй, ловкая провинцiялка успела между-прочимъ кое что шепнуть ему, не опасаясь быть подслушанной, за интереснымъ разговоромъ о вине: весь Сомюръ говорилъ тогда о вине.

— Если вы хотите посетить насъ, сказала она Шарлю, то доставите большое удовольствiе мне и моему мужу. Въ целомъ городе вы найдете только одинъ домъ, где встретите вместе и аристократiю и высшее купечество: это у насъ; мы принадлежимъ къ средине между двумя обществами, и мужъ мой, говорю это съ гордостiю, умелъ прiобрести уваженiе и той и другой стороны. Мы объ васъ постараемся. А что-бы съ вами сталось въ этомъ доме? Да здесь вы умрете со-скуки! Вашъ дядюшка старый хлопотунъ; у него на уме одна торговля, барыши, разсчоты. Тетушка ваша добрая женщина, богомолка, но съ нею вамъ будетъ не-очень весело. А Евгенiя простенькая девушка, безъ воспитанiя и безъ приданаго; она до-сихъ-поръ только делала, что штопала белье своихъ стариковъ.

— Да это кладъ, подумалъ Шарль, смотря на госпожу де-Грассенъ: ну, кто-бы могъ предполагать?

— Мне кажется, жена, ты хочешь завербовать къ намъ господина Шарля, сказалъ, смеясь, толстый банкиръ.

Нотарiусъ и президентъ не упустили прибавить двухъ, трехъ жолчныхъ остротъ къ замечанiю де-Грассена. Но аббатъ тотчасъ понялъ все дело. Вынувъ табакерку, и подчуя всехъ табакомъ, онъ сказалъ:

— Да где-же и прiютиться лучше молодому господину Гранде, какъ не въ салоне г-жи де-Грассенъ?

— Что вы хотите сказать, господинъ аббатъ? спросилъ де-Грассенъ.

— Ничего более, какъ то, что скажетъ вамъ весь Сомюръ, милостивый государь: должная справедливость вамъ, вашему дому и госпоже де-Грассенъ.

Аббатъ хоть и не подслушивалъ разговора госпожи де-Грассенъ съ Шарлемъ, но угадалъ все.

— Не знаю, вы помните-ли обо мне, сказалъ въ свою очередь Адольфъ Шарлю, стараясь быть сколь возможно развязнее: я имелъ удовольствiе быть вашимъ vis-а-vis на бале у господина Маршала Удино.

— О какъ-же, милостивый государь, какъ-же, я припоминаю, сказалъ Шарль, удивленный общимъ къ себе вниманiемъ: это вашъ сынъ, сударыня? спросилъ онъ госпожу де-Грассенъ.

Аббатъ насмешливо взглянулъ на нее.

— Да, милостивый государь, отвечала она.

— Такъ вы были очень-молоды, когда были въ Париже? спросилъ Шарль, опять обращаясь къ Адольфу.

— Да, что делать, отвечалъ за него аббатъ: мы ихъ отсылаемъ въ Вавилонъ, только-что они оперились.

Г-жа де-Грассенъ внимательно поглядела на аббата.

— Только въ провинцiи, продолжалъ аббатъ, вы встретите тридцатилетнихъ женщинъ, такихъ свежихъ и молодыхъ, какъ напримеръ, г-жа де-Грассенъ, женщинъ, у которыхъ дети экзаменуются уже на степень доктора правъ. Я какъ-будто теперь вижу, сударыня, когда все дамы и мужчины, бывало, толпились вокругъ васъ на балахъ, продолжалъ аббатъ, атакуя своего непрiятеля. Для меня это какъ-будто вчера, сударыня.

— Старый чортъ! прошептала госпожа де-Грассенъ: онъ какъ тутъ, — все угадалъ.

— Мне кажется, что я сделаю эпоху въ Сомюре, подумалъ Шарль, разстегивая сюртукъ, заложивъ руку за пуговицу жилета и принявъ задумчивый видъ, чтобы скопировать лорда Байрона, на картине Шантра.

Невниманiе старика Гранде къ гостямъ своимъ, или, лучше сказать, исключительное его вниманiе къ письму, не ускользнуло ни отъ нотарiуса, ни отъ президента. По измененiямъ лица старика, они въ свою очередь угадывали, разгадывали, читали съ нимъ вместе это письмо. Старикъ съ трудомъ удерживался; всякой пойметъ его усилiя — казаться хладнокровнымъ, заглянувъ въ это ужасное письмо; вотъ его содержанiе:

«Вотъ уже скоро двадцать-три года, какъ мы не видались съ тобою, любезный братъ. Мы не видались съ самаго дня моей свадьбы, и помнишь, такъ весело, дружно разстались тогда. Разумеется, я не могъ предвидеть, что ты, любезный братъ мой, останешься одинъ подпорою семейства, когда-то счастливаго и богатаго. Когда ты будешь читать эти строки, меня уже не будетъ на свете. Я не могъ перенести моего позора, моего стыда, — банкрутства, любезный братъ мой. До последней минуты я крепко держался на краю бездны, хватался за соломенку, чтобы спасти себя, но мне все изменило! Банкрутства моего стряпчаго и нотарiуса отняли у меня всю надежду. Я въ отчаянiи; я долженъ три миллiона, и не могу предложить кредиторамъ даже по восьми за сто. Вина мои подешевели отъ постояннаго въ несколько летъ урожая. Черезъ три дня весь Парижъ заговоритъ: „Гранде плутъ, обманщикъ!“ А я, жертва слепой судьбы, безъ пятна на совести, буду лежать въ опозоренной могиле моей. Я лишилъ моего сына честнаго имени и наследства после его матери, а онъ, бедное дитя мое, онъ еще ничего не знаетъ. Мы нежно простились съ нимъ; онъ не предугадывалъ, что мои объятiя были благословенiемъ умирающаго отца его. Онъ проклянетъ своего отца. Братъ! братъ! проклятiе детей нашихъ — ужаснее проклятiя отцовскаго. Отецъ можетъ простить, снять свое проклятiе; проклятiе сына невозвратимо. Гранде! ты братъ мой, ты старшiй братъ мой; будь моимъ благодетелемъ, спаси меня отъ сыновняго проклятiя. Братъ! еслибы я могъ писать къ тебе моею кровiю и слезами, мне было-бы легче; я-бы плакалъ тогда, и горесть не щемила-бы моего сердца, не тяготила-бы души моей; но мне горько; я стражду и нетъ слезъ утешительныхъ. Итакъ, ты будешь отцомъ Шарлю! У него нетъ родныхъ со стороны матери; ты знаешь отчего. О, для чего я разбилъ предразсудки света, раздавилъ его мненiе — для любви! Зачемъ я женился на незаконной дочери вельможи! У него нетъ родныхъ! бедный, бедный Шарль! Послушай, Гранде: я не просилъ тебя о себе; къ тому-же у тебя, верно, нетъ трехъ миллiоновъ для моего спасенiя. Но для сына, братъ! для сына моего, — я простираю къ тебе умоляющую руку мою. Я вверяю тебе моего сына и спокойно беру пистолетъ; мой сынъ найдетъ въ тебе втораго отца. О, какъ онъ любилъ меня! Я былъ такъ добръ до него; я такъ нежилъ, баловалъ его… Нетъ! онъ не будетъ проклинать меня! Онъ такъ тихъ, ласковъ, неженъ; онъ весь въ свою мать; онъ будетъ любить тебя; онъ ничемъ не огорчитъ тебя. Бедное дитя! онъ жилъ въ довольстве, въ роскоши; онъ не знаетъ бедности, которую мы перетерпели некогда вместе съ тобою, любезный братъ мой… И теперь онъ одинъ, въ нищете, разоренъ! Все друзья его бросятъ… и я, я одинъ всему причиною! О, для чего онъ не умеръ прежде, для чего онъ не тамъ, не вместе съ своею матерью! Мечты! Онъ беденъ, опозоренъ, несчастливъ, нищiй. Я посылаю его къ тебе, чтобъ ты приготовилъ его къ страшному известiю, съ отеческою нежностiю. Будь отцомъ ему! будь добрымъ, великодушнымъ, нежнымъ отцомъ! Объяви ему несчастiе осторожно, тихо, не убивай его однимъ ударомъ. Я умоляю его на коленахъ не требовать именiя своей матери, не вмешиваться въ толпу своихъ кредиторовъ. Но я напрасно говорю объ этомъ; онъ честенъ, благороденъ; онъ почувствуетъ, что ему стыдно позорить отца своего. Уговори его, разскажи ему все, не скрывай отъ него горькой участи, ожидающей его въ будущемъ. Если онъ будетъ отчаяваться, проклинать меня, скажи, что ему остается еще одна надежда въ жизни — трудъ. Мы оба трудились, мы оба были богаты, и я тоже, я тоже былъ богатъ. Еще: если онъ захочетъ последовать совету умирающаго отца своего, скажи ему, чтобы онъ оставилъ Францiю, и ехалъ-бы въ Америку, въ Индiю. Братъ! мой Шарль молодъ, но онъ честенъ, смелъ и решителенъ; снабди его всемъ нужнымъ, дай ему денегъ; онъ отдастъ тебе все; онъ лучше умретъ, чемъ обманетъ тебя! Гранде, исполни мою просьбу, или совесть твоя возстанетъ на тебя! Боже! Если мой сынъ не найдетъ въ твоемъ доме ни состраданiя, ни нежности, о! я буду вечно молить небо о мщенiи за твою жестокость! — Еслибы я могъ сберечь хоть сколько-нибудь денегъ, то я-бы въ праве былъ дать что-нибудь моему сыну, въ заменъ именiя его матери; но я долженъ былъ заплатить проценты въ прошломъ месяце; у меня ничего не осталось. Мне-бы не хотелось умереть въ мучительномъ сомненiи о судьбе моего сына… о, еслибъ я могъ теперь услышать ответъ твой! Я простился съ Шарлемъ, и въ то время, какъ онъ въ дороге, тружусь надъ моими отчотами. Я хочу доказать, что мое несчастiе произошло не отъ вины моей, не отъ обмана. Не правда-ли, это тоже заниматься судьбою Шарля? Прощай, прощай, братъ мой! Да снизойдетъ на тебя благословенiе Божiе за великодушную дружбу твою къ моему семейству; о! я не сомневаюсь въ ней! Тамъ, въ лучшемъ свете, жаркая, теплая молитва, молитва брата, будетъ вечно изливаться за тебя предъ престоломъ Всевышняго.