ГЛАВА VII. (часть 2)

Бланка и Мери, при такой же осанке, были прямы и высоки, как тополи. Мери была слишком-тонка, несоразмерно с своим ростом, но Бланку создала природа моделью настоящей Дианы. Само-собою разумеется, я наблюдала ее с особенным интересом. Во-первых, мне нужно было знать, согласуется ли её наружность с описанием мистрисс Ферфакс; во-вторых, похож ли на нее сколько-нибудь мой миниатюрный портрет и, в-трегьих, хорошо ли я угадала вкус мистера Рочестера, воображая его идеальную невесту.

Результат наблюдения был тот, что фигура; мисс Бланки оказалась точь-в-точь похожею на мой портрет и на описание мистрисс Ферфакс: благородный бюст, круглые плеча, грациозная шея, чорные глаза, густые волнистые локоны — все было тут со всеми предусмотрительными подробностями. Но её лицо? Лицом мисс Бланка была похожа на свою мать: тот же низкий лоб, те же надменные черты, только покамест гладкия и правильные, то же выражение гордости. Но это однако жь была не упрямая и не угрюмая гордость, сосредоточенная в себе-самой: она смеялась безпрестанно; её смех был сатирический, и такое же выражение внимательный глаз подмечал на её надменных губах.

Гении, говорят, всегда бывают уверены в своих силах, Не могу сказать, была ли гением мисс Ингрем, но её решительная самоуверенность бросалась в глаза с первого взгляда. Она вступила в разговор о ботанике с мистрисс Дент. Мистрисс Дент не изъучала этой науки, хотя, по её словам, она любила цветы, особенно дикие. Мисс Ингрем воспользовалась этим случаем, чтоб забросать свою собеседницу множеством учоных терминов, почерпнутых из ботанического словаря. Я тотчас же заметила, что она дурачит мистрисс Дент и, без всякой церемонии, издевается над её невежеством. Она играла нa фортепьяно, и должно согласиться, выполняла легко довольно-трудные пьесы. Она пела, и голос её, в-самом-деле, был очарователен. Она разговаривала по-французски с своей маман: выговор у неё не дурен, и она объяснялась на этом языке довольно-бегло физиономия Мери была открытее и гораздо нежнее, чем у её сестры; она была белокура, и черты её лица не обличали заносчивости и надутого высокомерия; но за-то не было в ней и следов той необыкновенной живости, какою отличалась мисс Бланка: в лице её недоставало выражения, в глазах — блеска; она не говорила ничего, и во весь вечер оставалась как статуя, неподвижная на своем месте. Обе сестры были одеты в белом.

Думала ли я, что мисс Бланка может сделаться невестою мистера Рочестера? Этого я не могла объяснить себе, потому-что не знала его вкуса и понятий относительно женской красоты. Если он любил великолепие, мисс Бланка могла служить истинным типом великолепия; притом она была остроумна и отличалась редкими талантами. Джентльмены, конечно, удивлялись ей, и я видела собственными глазами, как ухаживал за нею мистер Рочестер: чтоб удалить последнюю тень сомнения, оставалось только видеть их вместе.

Читатель ошибется, если подумает, что Адель во все это время оставалась безмолвна, как рыба, на своей маленькой скамейке. Совсем напротив: при входе знатных леди, она встала, пошла к ним навстречу, сделала величественный реверанс, и сказала важным тоном:

— Bonjour, mesdames!

Мисс Бланка окинула ее своим саркастическим взором и воскликнула:

— Ах, какая крошечная куколка!

Леди Линн изволила наморщить свое чело и заметить величественным тоном:

— Это, я полагаю, воспитанпица мистера Рочестера, маленькая француженка, о которой говорил он.

Мистрисс Дент ласково взяла ее за руку и поцаловала. Эмма и Луиза Эстон вскрикнули в один голос:

— Какой милый, забавный ребенок!

Потом они посадили ее на софу, где она совсем исчезла между ними. Весь вечер она без-умолку болтала французским и ломаным английским языком, поглощая внимание нетолько молодых девиц, но даже высокородной леди Линн и мистрисс Эстон. Словом, она была теперь на-верху блаженства.

Наконец подали кофе и пригласили джентльменов в общество дам. Я сижу под окном, в тени — если только могла быть тень в великолепном апартаменте, освещенном дюжинами восковых свеч; занавес окна скрывает меня на-половину. Еще раз поднимается малиновое драпри, и джентльмены, так же как прежде дамы, шествуют в гостиную ровным и величественным шагом. Все они в чорных костюмах, и некоторые весьма-высокого роста. Определить их возраст нет никакой возможности; некоторые однако жь очевидно еще очень-молоды. Генрих и Фредерик Длин — молодцы с ног-до-головы, и могут служить моделью знаменитейших львов в модном зверинце; полковник Дент смотрит истинным воином, мужественным и даже несколько страшным. Мистер Эстон, уездный судья (magistrate of the district) Мидлькота, имеет также безъукоризненный джентльменский вид: у него совершенно черные волосы, бакенбарды и брови несколько светлее, но также еще удовлетворительно черны, и он мог бы в театре, с честью и достоинством, выполнять роли благородных отцов. Лорд Ингрем, так же как его сестры, очень-высок и, так же как они, прекрасен в строгом смысле слова; но природа наградила его апатическим и даже несколько безсмысленным взором: кровь очевидно медленно переливается в его жилах, и нет никакого сомнения, что в мозгу у него — вечный застой.

Где же мистер Рочестер?

Он приходит, наконец; я не смотрю на дверь, но чувствую и знаю, что он входит. Я стараюсь сосредоточить свое внимание на вязальных иглах, на петлях кошелька; желаю думать только о работе, которая в моих руках; видеть только серебристый бисер и шолковые нити, которые лежат на моих коленях — и между-тем раздельно и ясно рисуется перед моим взором его благородная фигура, и неизбежно я припоминаю ту минуту, когда видела его в последний раз, после того как была — это он сам говорил — спасительницею его жизни. И вижу я, как он держит мою руку, смотрит мне в лицо, бросает на меня пламенные взоры, обличающие волнение и трепет его сердца. Как-близко я подходила к нему в ту счастливую минуту, и как-далек он был от меня теперь! Что же изменило наши отношения с-тех-пор, и какая бездна вдруг открылась между им и мною?.. Уже я не разсчитывала и не надеялась, что он подойдет ко мне и вступит в разговор. Не взглянув на меня, и не обратив никакого внимания, мистер Рочестер занял свое место по другую сторону залы, между знатными леди, которые поспешили воспользоваться его обществом.

Как-скоро я увидела, что могу делать наблюдения, не быв замеченною, глаза мои невольно обратились на него: удержать их было выше моих сил: веки поднимались сами-собою, и зрачки неудержимо устремлялись на один и тот же предмет. Я смотрела, и для меня было неизобразимое наслаждение в этом созерцании — наслаждение упоительное, драгоценное и, в то же время, горькое, подобное тому, какое испытывает умирающий от жажды человек: он знает, что родник, где может утолить свою жажду, отравлен ядом, и однако жь ползет к нему, нагибается и с жадностью пьет смертоносную влагу.

Справедливо говорят, что понятие о красоте создается по большей части самим воображением, независимо от разсматриваемого предмета. Безцветное, оливковое лицо мистера Рочестера; его квадратный, массивный лоб, широкия, гагатовые брови, быстрые глаза, резкие черты, твердый и суровый рот — все это, правда, выражало энергию, решительность, непреклонность воли, по все это отнюдь не было прекрасным сообразно с принятыми условиями красоты. И, однакожь, он был для меня более чем прекрасен: он подчинял меня своему могущественному влиянию, и все мои чувства неотразимо обращались на него. Я не имела никакого-желания любить его, и читатель знает, с какою решимостью искоренила я из своей груди зародыш страсти; но вот, опять и опять, при первом взгляде на него, вспыхнуло мое чувство с новою, неудержимою силой. Он заставлял любить себя против моей воли.

Я сравнивала мистера Рочестера с его гостями. Что значили — эта вычурная грациозность братьев Линн, вялые и томные прелести лорда Ингрема и даже этот марсовский вид полковника Дента, в-сравнении с его взором, выражавшим могущественную волю и несокрушимую силу характера? Все эти джентльмены были для меня бездушными предметами и, однакожь, я уверена, что многия на моем месте, нашли бы их привлекательными, прекрасными, между-тем как о мистере Рочестере посторонняя наблюдательница сказала бы только, что у него печальная физиономия и грубые черты лица. Джентльмены улыбались, смеялись, делали жесты, более или менее выразительные; но все это оказывалось решительным вздором: в восковых свечах было столько же души, как и в их улыбках, и звон колокольчика был столько же многозначителен, как их громкий смех. Улыбался и мистер Рочестер: его суровые черты прояснялись, глаза воодушевлялись ярким блеском, и вся физиономия была исполнена мысли и жизни.

Он говорил с Луизой и Эммой Эстон. Я не постигала, как эти леди могли спокойно выносить этот искристый взор, приводивший меня в волнение и трепет: я ожидала, что они потупят взоры, и краска удовольствия распространится по их лицам; но они были спокойны, равнодушны, и ничто не обличало их восторга. Я была рада.

— Нет, думала я: — он для них совсем не то, что для меня, и он не принадлежит к одной с ними породе. Я верю, я убеждена, что он родня мне по душе и чувствам, и одна только я понимаю язык его физиономии и жестов. Пусть между нами бездна разстояния в общественном быту: есть, однакожь, в моем мозгу и сердце, в моей крови и нервах, какия-то непостижимые свойства, сродняющия меня с этой благородной и возвышенной натурой. Не сказала ли я самой-себе за несколько дней, что между им и мною не может быть других отношении, кроме получения денег из его рук? Не запретил ли мне разсудок представлять его в неестественном свете фантастических увлечении? О, как трудно повиноваться холодному разсудку!

Всякое доброе, истинное, сильное чувство, возникающее в моей груди, неотразимо влечется к нему, и только к нему одному. Я знаю: мне должно скрывать свои чувства, загасить смелые надежды и твердо помнить, что ему нет до меня никакого дела. Когда я говорю, что принадлежу к одной с ним породе, это отнюдь не значит, что есть во мне его чарующая сила, привлекающая посторонние предметы: я хочу только сказать, что в моей природе есть некоторые общия с ним наклонности и чувства. Итак, пусть мы разделены непроходимою бездной житейских отношении; но я стану, я должна его любить, пока есть во мне дыхание и жизнь.

Подали кофе. С появлением джентльменов, леди оживились и повеселели как ласточки; разговор пошел развязнее и быстрее. Полковник Дент и мистер Эстон разсуждают о политике; супруги их слушают внимательно и молчат. Две гордые вдовицы, леди Линн и леди Ингрем, беседуют только между собою. Сэр Джордж, которого я совсем забыла описать — он очень-высок и очень-краснощек — стоит перед их софою с чашкою в руках и делает по-временам односложные замечания. Мистер Фредерик Линн сидит подле Мери Ингрем и показывает ей гравюры великолепного альбома: она смотрит, улыбается и не говорит ничего. Высокий и флегматический лорд Ингрем облокачивается обеими руками на спинку кресел, где сидит Эмма Эстон; она смотрит на него умильными глазами и лепечет как малиновка: лорд Ингрем очевидно нравится ей больше, чем мистер Рочестер. Генрих Линн занял свое место на оттомане у ног Луизы, и подле него — резвая Адель: он пробует говорить с нею по-французски, но безпрестанно делает ошибки, и Луиза смеется над ними. Где же партия для мисс Бланки Ингрем? Она стоит одна подле стола, грациозно склонив головку над альбомом. Кажется она ждет, чтоб к ней подошли; но соскучившись продолжительным ожиданием, сама выбирает кавалера.

Мистер Рочестер, окончив разговор с девицами Эстон, стоит один подле камина, так же как она, подле стола; но вот она бросает свой альбом, идет к нему и садится по другую сторону камина,

— Мистер Рочестер, я думала до-сих-пор, что вы не любите детей?

— Вы не ошибались: я точно не люблю детей.

— Зачем же, в таком случае, вы держите эту маленькую куклу? — Она указала на Адель. — Где вы ее откопали?

— Нигде не откапывал: ее просто оставили на моих руках.

— Ну, вам следовало бы отправить ее в пансион.

— Этого я не мог сделать..

— Почему же?

— Пансионы слишком-дороги.

— Но ведь вы, разумеется, держите для неё гувернантку и, кажется, я видела с ней что-то в этом роде… где эта дева? О, да, она еще здесь и продолжает сидеть у окна. Конечно, вы ей платите, и конечно, она стоит вам не дешево… без-сомнения, дороже всякого пансиона, потому-что держите на своих руках две головы вместо одной.

Я боялась, или лучше, надеялась, что этот намек обратит на меня взоры мистера Рочестера, и поэтому скрылась далее в тень амбразуры; но он не переменил позы, и глаза его остались неподвижны.

— Я не делал этих разсчетов, сказал он равнодушно.

— Это похоже на вас: мужчины никогда не благоволят соображаться с правилами благоразумной экономии и здравого смысла. Вам бы посоветоваться с маменькой на-счет этих гувернанток: Мери и я, в свое время, переменили их целую дюжину; половина — просто, а другия — смешны до нелепости, вообще ужасно несносны… не правда ли, маман?

— О чем ты говоришь, моя милая?

Молодая леди, к которой величественная вдовица сделала это нежное воззвание, должна была повторить свой вопрос с дополнениями и пояснениями.

— Друг мой, пожалуйста не говори мне о них; я вытерпела с ними безконечные муки, и теперь одно слово о них разстроивает мои первы. Жеманство, капризы, наглость, дерзость и все что хотите: я очень-рада, что теперь покончила с ними однажды навсегда.

Здесь мистрисс Дент нагнулась и шеппула что-то на ухо достопочтенной леди; вероятно то был намек, что один субъект из этой нестерпимой породы здесь на-лицо: так, по-кранней-мере, я заключила из громкого ответа леди Ингрем.

— Tant pis! воскликнула вдовица: — надеюсь, что это послужит для неё уроком.

Затем, после минутной паузы, она прибавила тоном ниже, но все-еще довольно-громко, так-что я совершенно могла слышать:

— Я наблюдала ее, и вы знаете, умею ли я различать физиокомические черты: в ней я замечаю все недостатки и порока класса, к которому она принадлежит.

— Какие же, позвольте узнать? спросил мистер Рочестер громким и резким тоном.

— Я скажу вам наедине, по-секрету, отвечала вдовица, величественно потрясая своим кащмировым тюрбаном.

— Но к тому времени пройдет аппетит моего любопытства: он требует немедленной пищи.

— Спросите Бланку: она ближе к вам, я скажет вероятно то же, что и я.

— О, не отсылайте его ко мне, маман! Я умела, в свое время, дурачить этих учоных особ, и авось, они долго меня, не забудут. Какия, бывало, проделки мы придумывали с Теодором над этими мисс Вильсон, и мистрисс Грэи, и мадам Жуберт! Весело вспомнить и теперь! Мери по большей части была сонливой девочкой, и не принимала деятельного участия в наших стратагемах; но брат и я проказничали вдоволь и всегда с полным торжеством. Самой лучшей потехой служила для нас мадам Жуберт; мисс Вильсон была плаксивая и дряхлая, с вечными вздохами и стонами — не стоило труда терять для неё заряды остроумия; мистрисс Грэй была груба и безчувственна как камень: никакие удары не могли застать ее врасплох. Но мадам Жуберт, бедная крошка — мадам Жуберт! Еще вижу и теперь, как приходит она в бешенство и рвет со злости волосы, когда мы выводили ее из себя! А чего мы не делали для её потехи? Разливали чай по столу и на её платья, вспрыскивали ее уксусом и сливками на сон грядущий, крошили масло и хлеб на её постелю, бросали свои книги в потолок, играли шаривари с линейкой и конторкой, и проч., и проч.! Теодор, помнишь ли ты эти веселые дни?

— О, да, как не помнить! проговорил лорд Ингрем с видимым удовольствием от воспоминания счастливого детства. — Старая колода, бывало, ревела как ведьма, и кричала во весь рот: «О вы, негодные дети, злыя дети!» И тогда мы делали ей строгие допросы, как она, безсовестная старуха, осмелилась учить таких умных детей, как мы с сестрой. Умора!

— А помнишь ли, Теодор, как я пособила тебе сбыть с рук твоего почтенного ментора, пучеглазого мистера Вайнинга — коршуна с хохлом, как мы его называли? Он и мисс Вильсон, изводите видеть, вздумали запылать друг к другу нежной страстью — так, по-крайней-мере, заключили Теодор и я: мы подметили их чувствительные взоры, голубиный говор, томные вздохи и, разумеется, тотчас же открыли в лих признаки de la belle passion. Публика, к нашему удовольствию, тотчас же воспользовалась этим открытием, и нежных голубков выпроводили из дома — avec un grand scandal. Маменька благоразумно распорядилась учредить, так-сказать, карантин против этой моральной язвы. Не так ли, ma chore maman?

— Конечно, моя милая. И ты можешь быть уверена, что я поступила совершенно-справедливо: есть тысячи причин, почему ни в каком благоустроенном доме не должны терпеть подобных связей между гувернантками и гувернёрами. Во-первых…

— Во-вторых и в-двадцатых, увольте нас от этих дробных изсчислении, chère maman! Впрочем, я отлично знаю все эти причины опасных дурных примеров для невинных детей, особенно таких, как мы с Теодором: разсеяние и неизбежно следующее за ним пренебрежение педагогических обязанностей со стороны влюбленных воспитателей юношества; взаимная их связь и доверенность друг к другу; общая их дерзость, наглость и, может-быть, возстание против почтеннейших родителей вверенных их питомцев. Так ли я думаю, баронесса Ингрем, высокопочтенная владетельница парка Ингрем?

— Совершенно-так, теперь, как и всегда, моя прекрасная лилия ингремского парка. — Итак этот предмет кончен: давайте нам другие сюжеты.

Эмма Эстон, по-видимому, не слышала, или не обратила внимания на этот финал. Разговор о гувернантках ей нравился, и вероятно пробудил в её душе собственные воспоминания, относившияся к этому веселому предмету.

— Мы также в свое время вдоволь потешалась над нашей гувернанткой, сказала мисс Эмма Эстон детски-наивным гоном: — по она была такая бедняжка, такая смиренница, что никакие шалости не выводили ее из себя. Не правда ли, Луиза: ведь она никогда на нас не сердилась?

— Именно никогда, хотя иной раз мы теребили ее с утра до ночи. Случалось, мы ставили вверх дном её конторку, опрокидывали коммод, и все-то она переносила, бедняжка, с непостижимою кротостью, еще ни в чом нам не отказывала.

— Надобно думать, сказала мисс Ингрем, саркастически вздергивая губки: — что мы получим теперь подобные мемуары обо всех существующих гувернантках, с исчислением их подвигов на общую пользу; но чтобы избавить почтеннейшую публику от этих нашествий, я опять предлагаю билль относительно введения новых сюжетов. Мистер Рочестер, согласны ли вы поддержать вашу покорную слугу?

— Вы можете располагать мною теперь, как и всегда.

— В таком случае, мой билль идет вперед. Синьйор Эдуардо, есть ли у вас голос на нынешний вечер?

— Донна Бианка может приказывать, и голос мой весь к её услугам.

— Выслушайте же мой приказ, синьйор Эдуардо: настройте свое горло, легкия и все другие вокальные органы, и будьте сейчас готовы к немедленному выполнению моих верховных распоряжений.

— О, кто не захотел бы заступит место Риццио при такой очаровательной Мери?

— Долой Риццио! вскричала Бланка, величественно встряхнув своими локонами, и быстро подходя к фортепьяно. — Скрипач Давид, по моему мнению, преглупейшее создание, и я уж во всяком случае скорее предпочту ему мрачного Бозуэлля. Мужчина, на мои глаза, ничтожнее осла, если нет в его натуре значительного запаса таких свойств, которые мне нравятся; и пусть история говорит, что ей угодно, о Джемсе Гепборне, но я утверждаю, что это был человек гордый, грозный, бурный, и я охотно согласилась бы осчастливить его своей рукою.

— Слышали вы, милостивые государи? Кто же из вас больше всех похож на Бозуэлля? вскричал мистер Рочестер.

— Я бы сказал, что эта привилегия принадлежит вам, мистер Рочестер, отвечал полковник Дент.

— Очень вам обязан, честное слово, был ответ.

Мисс Ингрем, продолжая разговор, села за фортепьяно с гордой грацией, и начала блистательную прелюдию. В этот вечер, казалось по всему, она была в самом счастливом расположении духа: все её слова, так же как величественные взоры, были направлены к тому, чтобы удивить, изумить, поразить нетерпеливых слушателей.

— Терпеть я не могу нынешних молодых людей! воскликнула Бланка, отрывая руки от инструмента и делая энергический жест. — Мелкия, рыхлые, тощия создания, они заключены в стенах своего дома и не смеют выйдти из ворот без дядьки и без позволения доброй маменьки! Они вздумали беречь, с мелкою заботливостью, свои розовые щеки, беленькие ручки, маленькие ножки — как-будто красота значит что-нибудь в мужчине! как-будто миловидность перестала быть исключительною привилегиею женщин, их законным наследством, неотъемлемою собственностью! Безобразная женщина, нечего и говорить, весьма-неприятное пятно на прекрасном лице природы; но что касается до мужчин, пусть их природным достоянием будут крепость, мужество, сила, и пусть девизом их жизни будут; — охота, стрельба, сражения, битвы: все остальное не стоит моего щелчка. О, еслиб я была мужчиной!..

— И если когда-нибудь я выйду замуж, продолжала она после длинной паузы, которой никто не прерывал: — муж мой не будет и не должен быть моим соперником. Я потребую от него нераздельных почестей, и в его благоговении ко мне ни в каком случае не должна участвовать фигура; которую он видит в своем зеркале. Мистер Рочестер, пойте: я стану играть для вас.

— Весь к вашим услугам, был ответ.

— Вот же для вас, корсарская песня. Знайте, что я без ума от корсаров, и на этом основании, пойте «con spirito».

— Повеление из уст мисс Ингрем способно одушевить бездушную статую.

— В таком случае будьте осторожны: если вы мне не понравитесь, я принуждена буду, к вашему стыду, доказать собственным искусством, как делаются эти вещи.

— Это значит обещать заранее награду за неспособность: теперь я постараюсь неугодить вам.

— Gardez-vous-en bien! Если вы станете нарочно фальшивить, я устрою наказание, какого вы не ожидаете.

— Мисс Ингрем имеет нужду в великой снисходительности: мне известно её искусство наказывать смертных свыше их терпения и сил.

— Это что? Объяснитесь! повелевала леди.

— Извините, мисс, это не требует объяснений. Вам не трудно сообразить при своем проницательном уме, что один ваш строгий взгляд может, в иных случаях, заменить уголовное наказание.

— Пойте! сказала Бланка и, наклонившись к фортепьяно, начала аккомпанировать.

— Теперь, кажется, мне можно ускользнуть, подумала я, выдвигаясь из амбразуры окна.

Но в эту минуту раздались торжественные тоны, и я осталась прикованною к своему месту. Мистрисс Ферфакс говорила, что у мистера Рочестера прекрасный голос: она не ошиблась. В-самом-деле, у него был ясный, звучный и сильный бас, которому придавал он свое собственное чувство, свою собственную силу, и я убедилась очевидным опытом, как этот могучий голос способен прямо доходить до сердца и производить в нем сильнейшия ощущения. Я дождалась, пока затихло в воздухе последнее колебание звуков, и пока снова распространился по зале шумный говор, прерванный на несколько минут общим вниманием к певцу. Тогда я оставила свое одинокое убежище среди блистательных особ, и вышла потихоньку в боковую дверь, которая, к-счастию, была недалеко. Оттуда был узкий проход в корридор: переходя его, я заметила, что башмак мой развязался. Я остановилась подтянуть шурки и наклонилась для этой цели на первую ступень лестницы в верхний этаж. В эту минуту, послышалось мне, что отворилась дверь из столовой, и оттуда вышел джентльмен. Я выпрямилась, обернулась, и очутилась перед ним лицом-к-лицу: это был мистер Рочестер.

— Как ваше здоровье, мис Эйр? спросил он.

— Благодарю вас, сэр: я здорова.

— Зачем вы не подошли ко мне в гостинной, и не говорили со мной?

Я подумала, что этот вопрос можно бы, с большим правом, обратить на него-самого; но у меня недостало этой смелости. Я отвечала:

— Вы были заняты, сэр, и я не хотела вас безпокоить.

— Что вы делали в-продолжение моего отсутствия?

— Ничего особенного, сэр: занималась с Аделью, как и всегда.

— Но вы очень-бледны, мисс Эйр: это я заметил с первого взгляда. Что с вами?

— Ничего, сэр.

— Не простудились ли вы в ту ночь, как тушили пожар?

— Нисколько.!

— Воротитесь в гостиную: вы уходите слишком-рано.

— Я очень устала, милостивый государь.

Он бросил на меня пытливый взгляд.

— Вы немного печальны, мисс Эйр: что с вами?

— Ничего, сэр, совершенно ничего.

— Но вы горюете, это ясно как день: два-три слова, и вы будете плакать… да вот, я уже вижу, слезы навертываются на ваших глазах. Будь у меня досуг, и если бы на этот раз я смертельно не боялся появления на этом месте какого-нибудь болтливого лакея, я узнал бы и разведал, что все это значит. Так и быть, ступайте в свою комнату; но помните, что до-тех пор пока останутся эти гости в моем доме, я ожидаю, что вы будете приходить в гостиную каждый вечер: это моя неизменная воля. Ступайте теперь и пришлите няньку за Аделью. Спокойной вам ночи, моя…

Мистер Рочестер остановился, закусил губу и, махнув рукой, быстро пошел к своим гостям… А я тихонько и нерешительными шагами поплелась в свою одинокую и темную комнатку — разсуждать на досуге и в тишине безмолвной ночи о значении гувернантки в джентльменском кругу.