Книга первая. Глава седьмая. 7

Петр ехал на перекладных впереди посольства, не останавливаясь, через Берлин, Бранденбург, Гальберштадт. Свернули только к знаменитым железным заводам близ Ильзенбурга. Здесь Петру показали выпуск чугуна из доменной печи, варку железа в горшках, ковку из тонких пластин ружейных стволов, обточку и сверление на станках, вертящихся от водяных колес. Работали цеховые мастера и подмастерья по своим кузницам и мастерским. Изделья сносились в замок Ильзенбург: ружья, пистолеты, сабли, замки, подковы. Петр подговорил было двух добрых мастеров ехать в Москву, но цех не отпустил их.

Ехали по дорогам, обсаженным грушами и яблонями, никто из жителей плодов сих не воровал. Кругом -- дубовые рощи, прямоугольники хлебов за каменными изгородями -- сады, и среди зелени -- черепичные крыши, голубятни. На полянах -- красивые сытые коровы, блестят ручьи в бережках, вековые дубы, водяные мельницы. Проедешь две-три версты -- городок, -- кирпичная островерхая кирка, мощеная площадь с каменным колодцем, высокая крыша ратуши, тихие чистенькие дома, потешная вывеска пивной, медный таз цирюльника над дверью. Приветливо улыбающиеся люди в вязаных колпаках, коротких куртках, белых чулках... Старая добрая Германия...

В теплый июльский вечер Петр и Алексашка на переднем дормезе въехали в местечко Коппенбург, что близ Ганновера. Лаяли собаки, светили на дорогу окна, в домах садились ужинать. Какой-то человек в фартуке появился в освещенной двери трактира под вывеской: "К золотому поросенку" -- и крикнул что-то кучеру. Тот остановил уставших лошадей, обернулся к Петру:

-- Ваша светлость, трактирщик заколол свинью, и сегодня у него колбаски с фаршем... Лучше ночлега не найдем...

Петр и Меньшиков вылезли из дормеза, разминая ноги.

-- А что, Алексашка, заведем когда-нибудь у себя такую жизнь?

-- Не знаю, мин херц, -- не скоро, пожалуй...

-- Милая жизнь... Слышь, и собаки здесь лают без ярости... Парадиз... Вспомню Москву, -- так бы сжег ее...

-- Хлев, это верно...

-- Сидят на старине -- ж...па сгнила... Землю за тысячу лет пахать не научились... Отчего сие? Курфюрст Фридрих -- умный человек: к Балтийскому морю нам надо пробиваться -- вот что... И там бы город построить новый -- истинный парадиз... Гляди, -- звезды здесь ярче нашего...

-- А у нас бы, мин херц, кругом бы тут все обгадили...

-- Погоди, Алексаша, вернусь -- дух из Москвы вышибу...

-- Только так и можно...

Вошли в трактир. Над большим очагом и на дубовой балке под потолком висели окорока и колбасы, от пылающего хвороста блестела медная посуда. Трактирщик низко кланялся, ухмыляясь красной, как кастрюля, рожей. Спросили пива, и -- только расположились закусывать -- с улицы вошел кавалер.

Был он в высокой -- конусом -- широкополой шляпе, в суконном плаще, задевающем за шпоры. Кивнул трактирщику, чтобы тот удалился, подскакнул, захватил спереди шляпу и начал раскланиваться, шпагой задирая плащ, летая по кухне. Петр и Алексашка, разинув рты, глядели на него. Кавалер сказал на мягком наречии:

-- Ее светлость курфюрстина ганноверская, Софья, с дочерью Софьей-Шарлоттой, курфюрстиной бранденбургской, и сыном кронпринцем Георгом-Людовиком, августейшим наследником английского престола, и герцогом Цельским, также придворными ее светлости дамами и кавалерами, покинув Ганновер, поспешили навстречу вашему царскому величеству с единственным намерением вознаградить себя за утомительную дорогу и неудобства ночлега -- знакомством с необыкновенным и славным царем московским...

Коппенштейн, -- таково было имя кавалера, -- просил Петра пожаловать к ужину: курфюрстина с дочерью не садятся за стол, ожидая гостя... Петр половину только понял из сказанного и до того испугался, -- едва не дернул на улицу...

-- Не могу, -- сказал заикаясь, -- зело тороплюсь... Да и время позднее... Назад когда из Голландии поеду, тогда разве...

Плащ и шляпа Коппенштейна опять полетели по кухне. Он настаивал, не смущаясь. Алексашка шепнул по-русски:

-- Не отвяжется... Лучше сходи на часок, мин херц, -- немцы обидчивы...

Петр с досады оторвал пуговицу на камзоле. Согласился с условием, чтобы их с Алексашкой провели как-нибудь задним ходом, в безлюдстве, и чтоб за столом была одна курфюрстина, в крайности -- с дочерью. Нахлобучил на глаза пыльный треух, с тоской взглянул на колбасы над очагом.

На улице ждала карета.