Книга первая. Глава пятая. 7

Из деревни Мытищи в кремлевский дворец привезли бабу Воробьиху для молодой царицы. Евдокия до того ей обрадовалась, -- приказала бабу прямо из саней вести в опочивальню. Царицына спаленка помещалась в верхней бревенчатой пристройке в два слепенькие окошечка, занавешенные от солнца. На жаркой лежанке бессменно дремала в валенках и в шубейке баба-повитуха. У Евдокии вот-вот должны были начаться роды, и уже несколько дней она не вставала с лебяжьих перин. Конечно, хотелось бы передохнуть от душного закута, -- прокатиться в санках по снежной Москве, где сизые дымы, низкое солнце, плакучие серебряные ветви из переулков задевают за дугу... Но старая царица и все женщины вокруг -- Боже упаси, какое там катанье! Лежи, не шевелись, береги живот, -- царскую ведь плоть носишь... Дозволено было только слушать сказки с божественным окончанием... Плакать -- и то нельзя: младенец огорчится...

Воробьиха вошла истово, но бойко. Баба была чистая, в новых лаптях, под холщовой юбкой носила для аромату пучок шалфею. Губы мягкие, взор мышиный, лицо хоть и старое, но румяное, и говорила -- без умолку... С порога зорко оглядела, все приметила, упала перед кроваткой и была пожалована: молодая царица протянула ей влажную руку.

-- Сядь, Воробьиха, рассказывай... Расскучай меня...

Воробьиха вытерла чистый рот и начала с присказки про дед да бабу, про поповых дочек, про козла -- золотые рога...

-- Постой, Воробьиха, -- Евдокия приподнялась, глядя, дремлет ли повитуха, -- погадай мне...

-- Ох, солнце красное, не умею...

-- Врешь, Воробьиха... Никому не скажу, погадай, хоть на бобах...

-- Ох, за эти бобы-то -- шкуру кнутом ныне спускают... На толокне разве, -- на святой воде его замешать жидко?

-- Когда начнется у меня? Скоро ли? Страшно... По ночам сердце мрет, мрет, останавливается... Вскинусь -- жив ли младенец? О Господи!

-- Ножками бьет? В кое место?

-- Бьет вот сюда ножкой... Ворочается, -- будто коленочками да локотками трется мягко...

-- Посолонь поворачивается али напротив?

-- И так и эдак... Игреливый...

-- Мальчик.

-- Ох, верно ли?..

Воробьиха, умильно щуря мышиные глаза, прошептала:

-- А еще о чем гадать-то? Вижу, краса неописуемая, затаенное на уста просится... Ты -- на ушко мне, царица...

Евдокия отвернулась к стене, порозовело ее лицо с коричневыми пятнами на лбу и висках, с припухшим ртом...

-- Уродлива стала я, что ли, -- не знаю...

-- Да уж такой красы, такой неописуемой...

-- А ну тебя... -- Евдокия обернулась, карие глаза -- полны слез. -- Жалеет он, любит? Открой... Сходи за толокном-то...

У Воробьихи оказалось все при себе, в мешке: глиняное блюдце, склянка с водой и темный порошок... (Шепнула: "Папоротниково семя, под Ивана Купала взято".) Замешала его, поставила блюдце на скамеечку у кровати, с невнятным приговором взяла у Евдокии обручальное кольцо, опустила в блюдце, велела глядеть.

-- Затаенное думай, хочешь вслух, хочешь так... Отчего сомненье-то у тебя?

-- Как вернулся из лавры, -- переменился, -- чуть шевелила губами Евдокия. -- Речей не слушает, будто я дура последняя... "Ты бы чего по гиштории почитала... По-голландски, немецки учись..." Пыталась, -- не понимаю ничего. Жену-то, чай, и без книжки любят...

-- Давно вместе не спите?

-- Третий месяц... Наталья Кирилловна запретила -- боится за чрево...

-- В колечко в самое гляди, ангел небесный, -- видишь мутное?

-- Лик будто чей-то...

-- Гляди еще... Женской?

-- Будто... Женский...

-- Она... -- Воробьиха знающе поджала рот, как из норы глядела бусинками... Евдокия, тяжело дыша, приподнялась, рука скользнула с крутого живота под грудь, где пойманной птицей рвалось сердце...

-- Ты чего знаешь? Ты чего скрываешь от меня? Кто она?

-- Ну, кто, кто -- змея подколодная, немка... Про то вся Москва шепчет, да сказать боятся... Опаивают его в Немецкой слободе любовным зельем... Не всколыхивайся, касатка, рано еще горевать... Поможем... Возьми иглу... (Воробьиха живо вытащила из повойника иглу, подала с шепотом царице.) Возьми в пальчики, ничего не бойся... Говори за мной: "Поди и поди, злая, лихая змея, Анна, вилокосная и прикосная, сухотная и ломотная, поди, не оглядываясь, за Фафер-гору, где солнце не всходит, месяц не светит, роса не ложится, -- пади в сыру землю, на три сажени печатных, там тебе, злой, лихой змее, Анне, место пусто до скончания века, аминь..." Коли, коли иглой в самое кольцо, в лицо ей коли...

Евдокия колола, покуда игла не сломалась о блюдце. Откинулась, прикрыла локтем глаза, и припухшие губы ее задрожали плачем...

...................................

Вечером мамки и няньки, повитухи и дворцовые дурки суетливо заскрипели дверями и половицами: "Царь приехал..." Воробьиха кинула в свечу крупицу ладана -- освежить воздух, и сама юркнула куда-то... Петр вбежал наверх через три ступени. Пахло от него морозом и вином, когда наклонился он над жениной постелью.

-- Здравствуй, Дуня... Неужто еще не опросталась? А я думал...

Усмехнулся, -- далекий, веселый, круглые глаза -- чужие... У Евдокии похолодело в груди. Сказала внятно:

-- Рада бы вам угодить... Вижу -- всем ждать надоело... Виновата...

Он сморщился, силясь понять, что с ней. Сел, схватясь за скамейку, шпорой царапал коврик...

-- У Ромодановского обедал... Ну, сказали, будто бы вот-вот... Думал -- началось...

-- Умру от родов -- узнаете... Люди скажут...

-- От этого не помирают... Брось...

Тогда она со всей силой отбросила одеяла и простыни, выставила живот.

-- Вот он, видишь... Мучиться, кричать -- мне, не тебе... Не помирают! После всех об этом узнаешь... Смейся, веселись, вино пей... Езди, езди в проклятую слободу... (Он раскрыл рот, уставился.) Перед людьми стыдно, -- все уж знают...

-- Что все знают?

Он подобрал ноги, -- злой, похожий на кота. Ах, теперь ей было все равно... Крикнула:

-- Про еретичку твою, немку! Про кабацкую девку! Чем она тебя опоила?

Тогда он побагровел до пота. Отшвырнул скамью. Так стал страшен, что Евдокия невольно подняла руку к лицу. Стоял, антихристовыми глазами уставясь на жену...

-- Дура! -- только и проговорил. Она всплеснулась, схватилась за голову. Сотряслась беззвучным рыданием. Ребенок мягко, нетерпеливо повернулся в животе. Боль, раздвигающая, тянущая, страшная, непонятной силой опоясала таз...

Услыхав низкий звериный вопль, мамки и няньки, повитухи и дурки вбежали к молодой царице. Она кричала с обезумевшими глазами, безобразно разинув рот... Женщины засуетились... Сняли образа, зажгли лампады. Петр ушел. Когда миновали первые потуги, Воробьиха и повитуха под руки повели Евдокию в жарко натопленную мыльню -- рожать.