Книга первая. Глава четвертая. 12

Шакловитый, подавшись вперед на стуле, пристально глядел на Василия Васильевича. Сильвестр Медведев в малиновой шелковой рясе, осторожно беря и покусывая холеную воронова крыла бороду, тоже глядел на Голицына. В спальне на столе горела одна свеча. Страусовые перья над балдахином кровати бросали тени через весь потолок, где кони с крыльями, летучие младенцы и голоногие девки венчали героя с лицом Василия Васильевича. Сам Василий Васильевич лежал на лавке, на медвежьих шкурах. Его знобила лихорадка, подхваченная еще в крымском походе. Кутался по самый нос в беличий тулупчик, руки засунул в рукава.

-- Нет, -- проговорил он после долгого ожидания, -- не могу я слушать эти речи... Бог дал жизнь, один Бог у него и отнимет...

Шакловитый с досадой ударил себя шапкой по колену, оглянулся на Медведева. Тот не задумался:

-- Сказано: "Пошлю мстителя", -- сие разуметь так: не Богом отнимается жизнь, но по его воле рукой человека...

-- В храме орет, как в кабаке, -- горячо подхватил Шакловитый. -- Софья Алексеевна до сих пор не опомнится, как напужал... Выходили волчонка -- ему лихое дело начать... Ждите его на Москве с потешными, тысячи три их, если не более. Жеребцы стоялые... Так я говорю, Сильвестр?

-- Ждите от него разорения людям и уязвления православной церкви и крови пролитой -- потоки... Когда гороскоп его составлял, -- волосы у меня торчком поднялись, слова-то, цифры, линии -- кровью набухали... Ей-ей... Давно сказано: ждите сего гороскопа...

Василий Васильевич приподнялся на локте, бледный, землистый.

-- Ты не врешь, поп? (Сильвестр потряс наперсным крестом.) Про что говоришь-то?

-- Давно мы ждали этого гороскопа, -- повторил Медведев до того странно, что у Василия Васильевича лихорадка морозом подрала по хребту. Шакловитый вскочил, загремев серебряными цепочками, подхватил саблю и шапку под мышку.

-- Поздно будет, Василий Васильевич... Смотри -- торчать нашим головам на кольях... Медлишь, робеешь, -- и нам руки связал...

Закрывая глаза, Василий Васильевич проговорил:

-- Я вам руки не связываю...

Больше от него не добились ни слова. Шакловитый ушел, за окном было слышно, -- бешено пустил коня в ворота. Медведев, подсев к изголовью, заговорил о патриархе Иоакиме: двуличен-де, глуп, слаб. Когда его в ризнице одевают, -- митрополиты его толкают, вслед кукиши показывают забавы ради. Надо патриарха молодого, ученого, чтобы церковь цвела в веселье, как вертоград...

-- Твою б, князь, корону увила б тем виноградом божественным... (Щекотал ухо сандаловой, розовым маслом напитанной бородой...) Скажем, я, -- нет и нет, не отказался бы от ризы патриаршей... Процвели бы... Васька Силин, провидец, глядел с колокольни Ивана Великого на солнце в щель между пальцами и все сие увидал на солнце в знаках... Ты с Силиным поговори... А что про Иоакима, -- так ему каждую субботу четыре ведра карасей возят тайно из Преображенского... И он принимает...

Ушел и Медведев. Тогда Василий Васильевич раскрыл сухие глаза. Прислушался. За дверью похрапывал князев постельничий. На дворе по плитам шагали караульные. Взяв свечу, Василий Васильевич открыл за пологом кровати потайную дверцу и начал спускаться по крутой лесенке. Лихорадка трогала ознобом, мысли мешались. Останавливался, поднимал над головой свечу, со страхом глядел вниз, в тьму...

"Отказаться от великих замыслов, уехать в вотчины? Пусть минует смута, пусть без него перегрызутся, перебесятся... Ну, а срам, а бесчестье? То полки водил, скажут, теперь гусей пасет, князь-та, Василий-та... (Дрожала свеча в похолодевшей руке.) За корону хватался, -- кур щупает... (Стукнув зубами, сбежал на несколько ступеней.) Что ж это такое, -- остается: как хочет Софья, Шакловитый, Милославские?.. Убить! Не его, так -- он? А ну как не одолеем? Темное дело, неизвестное дело, неверное дело... Господи, просвети... (Крестится, прислонясь к кирпичной стене.) Заболеть бы горячкой на это время..."

Спустившись, Василий Васильевич с трудом отодвинул железный засов и вошел в сводчатое подполье, где в углу на кошме лежал колдун Васька Силин, прикованный цепью за ногу...

-- Боярин, милостивый, за что ты меня?.. Да уж я, кажется...

-- Встань...

Василий Васильевич поставил свечу на пол, плотнее запахнул тулупчик. На днях он приказал взять Ваську Силина, жившего на дворе у Медведева, и посадить на цепь. Васька стал болтать лишнее про то, что берут у него сильненькие люди зелье для прилюбления и пользуют тем зельем наверху того, про кого и сказать страшно, и за это ему дадут на Москве двор и пожалуют гулять безденежно...

-- На солнце глядел? -- спросил Василий Васильевич...

Васька, бормоча, повалился в ноги, жадно чмокнул в двух местах земляной пол под ногами князя. Опять встал, -- низенький, коренастый, с медвежьим носом, лысый, от переносья густые брови взлетели наискось до курчавых волос над ушами, глубоко засевшие глаза горели неистовым озорством.

-- Раненько утром водили меня на колокольню, да в другой раз -- в самый полдень. Что видел, не утаю...

-- Сумнительно, -- проговорил Василий Васильевич, -- светило небесное, какие же на нем знаки? Врешь ты...

-- Знаки, знаки... Мы привычные сквозь пальцы глядеть, и это вроде как пророчество из меня является, гляжу, как в книгу... Конечно, другие и в квасной гуще видят и в решето против месяца... Умеючи -- отчего же... Ах, батюшка, -- Васька Силин вдруг сопнул медвежьим носом, раскачиваясь, пронзительно стал глядеть на князя. -- Ах, милостивец... Все видел, все знаю... Стоит один царь, длинен, темен, и венец на нем на спине мотается... Другой царь -- светел... ах, сказать страшно... три свечи у него в головке... А промеж царей -- двое, сцепились и колесом так и ходят, так и ходят, будто муж и жена. И оба в венцах, и солнце промеж их так и жжет...

-- Не понимаю, -- чего городишь. -- Василий Васильевич, подняв свечу, попятился.

-- Все по-твоему сбудется... Ничего не бойся... Стой крепко... А травки мои подсыпай, подсыпай, -- вернее будет... Не давай девке покою, горячи ее, горячи... (Василий Васильевич был уже у двери...) Милостивец, цепь-то вели снять с меня... (Он рванулся, как цепной кобель.) Батюшка, пищи вели прислать, со вчерашнего не евши...

Когда захлопнулась дверь, он завыл, гремя цепью, причитывая дурным голосом...